Singing in the old bars, swinging with old stars, living for the fame

В начале сентября устанавливается тихая солнечная погода, когда по-осеннему уже прохладный ветер дует на листья и гоняет по ярко-голубому небу облака. Небо и вправду голубое до рези в глазах, и природу вокруг заливает не жарким уже, теплым солнечным золотом, так что чувствуется - осень совсем близко, и так что хочется петь. Северо-восточный ветер, пробирающийся за воротник ласковыми, хоть и не совсем теплыми пальцами, вообще делает все таким кристально-чистым и ярким. В саду начинают желтеть листья. В конце августа чередою в несколько пасмурных, хмурых дней прошли смывающие со всего вокруг краску жизни дожди, такие истинно английские и оттого наверное, столь вежливо-тихие, ушедшие в одно утро, не попрощавшись. И, как оказалось, стоило солнцу наконец появиться впервые на неделе, смыли они не краску, но пыль, и потому, наверное, все так заиграло. Впрочем, никто в селении не обманывался этим праздником жизни: последний отголосок лета, говорили они, воздух похолодел, и ясные деньки не продлятся и двух недель - стоит уже доставать плащи и теплые перчатки. Эггзи не боялся сырости и не собирался беспокоиться - холода будут через две недели, до них бы еще дожить, а нынче лужайку перед парадным входом в особняк заливает солнце, и как-то так оказалось, что Эггзи в позднее сентябрьское утро сидит на лошади, напряженно вцепившись в поводья, и пытается пустить ее шагом по этой самой лужайке. С их приезда прошло уже больше двух недель, и он действительно успел немного обжиться. Грейсфелд-Холл на поверку оказался не таким уж пугающим и огромным; он был, безусловно, большим, но подчинялся определенной геометрии, и, обойдя его весь, Эггзи запомнил расположение комнат и уже не мог потеряться даже при большом желании. Теперь особняк перешел из разряда чужого и черного, внушающего трепет гнезда, во что-то такое родное и полузабытое, будто увиденное однажды во сне; Грейсфелд-холл стал тем полуразвалившимся и милым сердцу домом из глубокого детства, с завесой пыли и поскрипывающими половицами, в который возвращаешься уже взрослым человеком, после долгих лет отсутствия, и все также восхищенно и испуганно замираешь, когда ветер гудит по черепичной крыше. Как за какие-то две недели Грейсфелд-холл успел ему так прижиться, - завороженно думал Эггзи, гуляя по коридорам, - если еще совсем недавно он казался отталкивающе-мрачным и нелюдимым? И он таким и остался, просто Эггзи посмотрел на него новыми глазами. Или это память крови зовет его, хмыкал он про себя, ведь вся английская аристократия друг другу родня, так, кажется, говорят? В конце концов, Грейсфелд-Холл со своими каминами и длинными книжными шкафами казался очень уютным и родным, он казался домом, именно таким, какой у него мог бы быть и какой он потерял, именно таким, какой и нужен ребенку ревущих двадцатых, оторванному от самого себя. Немного будоражащее и почти пугающе-волшебное ощущение заколдованности подогревалось еще и тем обстоятельством, что особняк был обжит лишь наполовину. Ухоженным и наполненным теплым присутствием живого существа был лишь первый этаж полностью, где находились гостиная, обеденная зала и кабинет с одной стороны, и комнаты для прислуги в другой, и второй и третий этажи правого крыла частично, там, где были комнаты мистера Харта и детская Роксаны. В левом крыле всего одна спальня могла похвастаться теплом и уютом - та самая, в которую их и поселили. Все остальные же комнаты были закрыты если не дубовыми дверями, то плотным слоем пыли на каждой доступной поверхности, и никогда никем не посещались, даже горничными. Да и зачем, если и обжитых комнат было слишком много для всех его обитателей, а гостей там явно почти не бывало, учитывая отношение его хозяина к таковым. В итоге Эггзи пристрастился к тому, чтобы гулять по всем этим длинным, но по-своему упорядоченным переплетениям комнат, дышать пылью и стряхивать паутину с рукавов. Он еще после того, первого осмотра заметил, что убранство гостиной и обеденной зал отличалось от всего остального дома. Оно не было таким старинным и тяжеловесным, наоборот, явно новое, оно было утонченно-элегантным, и с этой утонченностью умудрялось сочетать в себе верность старым традициям и острое заигрывание с новым. Эггзи почему-то ни секунды не сомневался, что этот очаровывающий тонкой игрой на грани стиль принадлежал руке мистера Харта. Зато покинутые комнаты были полны душной, довлеющей стариной; среди всей этой антикварной уже мебели, потемневших от времени картин и золотых подсвечников, в иных комнатах просто-напросто сваленных, как в кладовку, возможно, из тех самых зал на первом этаже, она, старина, была осязаема, как летнее послеполуденное марево или паутина, повисшая на приятно пахнущих деревом и старостью комодах; казалось, будто всю их историю можно потрогать руками, будто стоит подождать, и поколения Хартов пройдут мимо, занимаясь своими делами, в камзолах семнадцатого века и может быть даже в доспехах. Эггзи как будто путешествовал во времени. Но самой интересной его находкой стала всего одна комната. В ней, явно перенесенный откуда-то и поставленный, как на душу легло, стоял высокий и узкий комод с резными ручками и завитками древесного узора на дверцах, за ним туалетный столик с запыленным зеркалом в посеребренной оправе и стул рядом с вышитыми на сидении и спинке бутонами роз. Перекинутый через люстру, свисал на край комода длинный перламутрово-серый палантин. В узкогорлой вазе, видневшейся за ним на столике, до сих пор стояли сухоцветы. То был немного странный и чудаковатый, как шальные лесные нимфы, стиль нулевых годов, переходный между закрытостью королевы Виктории и утонченностью короля Эдварда. И на сей раз Эггзи тоже не сомневался, что все эти вещи принадлежали слишком рано почившей миссис Харт, матери Рокси. Какой же она была? - думал Эггзи, осторожно касаясь подушечками пальцев поникших сухоцветов и наблюдая, как в воздух взметывается и повисает в нем облачко пыли. Ему было, от чего отталкиваться, ведь Рокси почти не была похожа на отца, явно в матушку - и все же. И какой была ее жизнь? Любил ли мистер Харт ее так страстно, что запер все ее вещи в дальней комнате на третьем этаже, лишь бы с глаз долой, и так никогда больше не женился, потому что не смог отпустить ее из своего сердца? Или это был брак, навязанный ему семьей, и он не переносит собственных соседей, потому что они напоминают ему о столь же чванливой и манерной жене, к счастью, рано его покинувшей? Сухоцветы не отвечали ему, оставаясь безмолвными призраками давно отцветшей жизни. Но больше всего в Грейсфелд-Холле ему нравятся, пожалуй, коридоры - зачарованные, как и все поместье. Широкие и просторные на первом этаже и, наоборот, столь узкие на третьем, уводящие его все дальше вглубь дома и сужающиеся с каждым шагом; хотя такое впечатление возникает, наверное, из-за всех этих нависающих над головой канделябров, и подставок для старых керосиновых ламп, и картин, и тяжелых дубовых дверей, и лепнины. Эггзи успел выучить эти коридоры наизусть, но каждый раз, когда он идет по ним, они будто удлиняются и петляют, они - будто зыбкая тропка в темном заколдованном лесу, и Эггзи позволяет им вести себя и никогда не может потеряться. Однажды он ставит обратный эксперимент - почувствовав, что дом вновь начинает окружать его и кружить голову, Эггзи отдается ему на волю; он просто думает о том, где хочет оказаться в итоге, а именно - в гостиной на первом этаже, идет, не отмечая дороги - и выходит на лестницу, оканчивающуюся внизу как раз в гостиной. И тогда Эггзи понимает, что Грейсфелд-Холл принял его. Но даже когда он уже начинает, не останавливаясь на этой мысли, в разговоре называть Грейсфелд-Холл просто домом, в поместье еще остается неизученный им уголок. Впрочем, назвать это место уголком едва ли поднимается язык. Эггзи часто смотрит на сад, простирающийся за особняком, с галереи на третьем этаже, откуда видно, насколько далеко он уходит, и еще чаще - из окон первого, потому что даже интереснее, чем обозревать его размеры, смотреть на него изнутри. Сад выглядит... волшебно он выглядит, околдованно, как и все здесь. Земля усыпана буйно растущими, яркими цветами, но несмотря на эту песнь жизни, он умудряется быть таким печально-древним, озолоченным своей старостью и несущим ее с достоинством, будто все эти вязы растут здесь еще с тех пор, как в озерах плавали феи-владычицы, и рыцари собирались вокруг Круглого стола. Покорный плющ оплетает небольшие мраморные колонны, зеленеющие жилками плесени, вязы раскрывают над головой широкие узловатые ветви, пропускающие солнечный свет длинными косыми лучами, и арки из терна уводят вглубь, в шелестящую темноту, по узким ухоженным тропинкам. Эггзи прогулялся пару раз за прошедшие две недели по широкой и достаточно светлой аллее под самыми окнами дома, но так ни разу и не зашел дальше, потому что не мог отделаться от мысли, что его туда не приглашали, что это было бы столь же невежливо, как и зайти в чужой кабинет без стука. В конце концов, Рокси не интересовалась старым и давно изученным в детскую пору садом, слуги туда тоже не ходили, и только фигура мистера Харта иногда попадалась ему на глаза, исчезающая в просветах между кустами и деревьями. И Эггзи часто смотрел на сад, но так еще ни разу не зашел внутрь. Но как бы там ни было, все складывалось не так уж и плохо. Грейсфелд-Холл оказался довольно занятным местечком со своими тайнами и секретами, он принял Эггзи, и это, кажется, сделали и остальные его жители. Как оказалось, не считая мистера Харта и Рокси и Лоуренса, в поместье жило еще четверо человек: Генри, садовник, влюбленный в грейсфелдовский сад трепетной и взаимной, судя по тому, как покорно прогибались под его руками кусты, любовью, пожилая улыбчивая кухарка Маргарет с проглядывающими под сетью морщин ямочками на щеках и две молодых горничных - Роза и Элли, кажется. Они жили здесь своей, немного странной для стороннего обитателя жизнью, странной от отношений, которые их связывали, и были почти что семьей, оберегающими друг друга заложниками и хранителями мрачного замка, прячущегося под фасадом поместья. Они и вправду в какой-то мере были семьей. Женская половина слуг старалась возместить Рокси нехватку женского внимания в отсутствие матери - в конце концов, Маргарет явно заменила ей няньку, а Элли и Роза были приняты в дом еще совсем юными девчушками, тогда же, когда и Роксана бегала по комнатам Грейсфелд-Холла хрупкой семнадцатилетней ланью, и могли быть ее наперсницами, хотя в последнем Эггзи сильно сомневался - была в Рокси какая-то неуловимая закрытость, горделивая недоверчивость, и это - точно в отца. Но как бы там ни было, женщины в особняке тянулись к юной хозяйке сердцем, и Рокси отвечала им взаимностью. Да и вообще в доме царили очень доверительные отношения; все они - и Лоуренс, и Маргарет, и Генри, и Элли, и Роза - были готовы пойти за хозяевами в огонь и воду, преданно следовать их дорогой и исполнять приказы; Эггзи понял это сразу, еще когда выяснилось, что никто из слуг ни словечком не обмолвился об их приезде. За прошедшие дни он видел пару раз и Элли, и Розу, и даже Маргарет, остановившимися поболтать на дороге с соседскими работниками, горничные вообще были очень разговорчивыми и веселыми, но если хозяевам нужно было их молчание - из них и слова невозможно было вытянуть. А горничная, не выбалтывающая при первой возможности все хозяйские секреты - это дорогого стоит. Впрочем, за разгадкой такой преданности не нужно было далеко ходить - мистер Харт платил им равноценной монетой. В Грейсфелд-Холле эти люди были служащими Гарри Харта, они были его слугами, но никогда не были прислугой, язык не поднимался назвать их тем словом, в губах иных манерных матрон превращавшимся в оскорбление. В конце концов, в соседних поместьях работники жили в отдельных хибарках для прислуги; в Грейсфелд-Холле под жилье им была выделена вся левая половина первого этажа - одно это уже значило достаточно. Так они и жили, немного странной недосемьей, семьей вокруг семьи, создав свой маленький замкнутый мирок, держащийся на доверии против внешних атак, и Эггзи поначалу не знал, как ему войти в него - и получится ли вообще войти. Так что он смотрел на слуг недоверчиво и отчужденно, и они отвечали ему такими же недоверчивыми и холодными взглядами. Но время шло, и все оказалось не так уж и плохо - Грейсфелд-Холл принял его весь, всеми своими глазами и трудолюбивыми руками. Старик Генри в итоге оказался добрым малым, любящим потравить пару-другую веселых историй, особенно если похвалить его работу - вполне заслуженно, учитывая, что сад под его руками расцветал в прямом смысле; милая Маргарет оттаяла, видя с какой заботой Эггзи относится к жене и что сам он ищет дружбы, да и девчушки-горничные хоть и чурались его, но больше от стеснения, и при встрече заливались румянцем и радостно улыбались. Только Лоуренс продолжал пугать Эггзи до неприятного холодка по спине, так что будь у него шерсть - постоянно бы дыбил загривок; впрочем, если сумрачный дворецкий и смотрел на него недобрым стеклянным взглядом, то во всяком случае был достаточно любезен и исполнителен, чем Эггзи не злоупотреблял, и не делал ничего дурного - но Эггзи волей-неволей вспоминал мрачное создание Мэри Шелли и просыпался иногда ночью, проверяя балдахин - у Бронте одна такая молчаливая сумасшедшая уже попыталась сжить приезжую со свету, хотя мистер Харт и пообещал, что никаких безумных жен в доме нет. В общем и целом, сейчас, оглядываясь на прошедшие за почти три недели метаморфозы, Эггзи мог сказать, что он и вправду начинал приживаться здесь. Не так уж и плохо. Один лишь мистер Харт оставался все таким же загадочным, и непонятным, и почти ощутимо окутанным тайной, прячущейся, видимо, где-то в отворотах идеально сидящего костюма. Не далее, как вчера утром Эггзи с удивлением обнаружил, что ни разу за все это время не коснулся Гарри Харта - ну, разные бытовые мелочи, вроде передать хлебницу за столом или помочь поднять упавший платок, всякое бывает, - и он не мог избавиться от легкого покалывающего ощущения в кончиках пальцев, он безотчетно хотел коснуться мистера Харта хоть раз, чтобы избавиться от навязчивого чувства, что это всего лишь очень вежливый фантом. И даже этот фантом, кажется, вполне благожелательно относился к присутствию Эггзи в Грейсфелд-Холле. Он вообще с самого первого дня не выказывал никакого желания выкинуть Эггзи за шкирку прямиком через океан обратно в Америку и даже никакого раздражения, - но Эггзи все равно не покидали сомнения. Вместо этого мистер Харт был всегда безукоризненно вежлив и добродушен, если такое простое слово вообще можно употребить к нему, в те минуты когда они виделись; он стал довольно редко спускаться к завтраку и ужину (Рокси как-то пошутила чуть печально и отстраненно, что раньше отец был слишком совестлив, чтобы оставлять ее за столом одну, но Эггзи теперь не дает ее скучать в одиночестве, и мистер Харт больше не чувствует себя вынужденным спускаться), но всегда присоединялся к ним за обедом, и они перекидывались через стол фразами, острыми на грани ранения, и отбивали их с тихим лязгом усмешек. Впрочем, Эггзи довольно часто встречал мистера Харта в разных частях особняка, и они вели краткие, ничего не значащие и тем приятные беседы, прогуливаясь до конца коридора, где расходились, и оба наслаждались жизнью. Без сомнения, привидение Грейсфелд-Холла было по-своему очаровательным и - да, оно было притягательным. Мистер Харт притягивал чем-то, Эггзи не мог понять, чем, и не мог отрицать, что с каждым днем тот интересует его все больше и больше. Обо всем этом Эггзи и думает, сжимая ноги на поджарых лошадиных боках и пытаясь пустить строптивую кобылу хотя бы шагом. Упрямое животное мерно перекатывает в глубоких вдохах ребра под его ногами и не собирается никуда двигаться, как будто Эггзи - ничего не значащая былинка, зацепившаяся за ее седло, хотя по его ощущениям сила, с которой он сдавливает ее бока коленями, уже должна была эти самые ребра проломить. - Шенкель! Сдавливай ее шенкелями! Лошадь дергает головой, выпрямляясь, и Эггзи сильнее сжимает в руках поводья, удерживая равновесие и матерясь сквозь зубы. Рокси и так уже несколько раз терпеливо объяснила ему, что делать, и Эггзи не собирается обращаться к ней вновь, он, в конце концов, должен справиться сам. Да и сама Рокси выглядит такой безмятежно счастливой и довольной, скача галопом по кругу на своем гнедом жеребце, что Эггзи совсем не хочется ее прерывать. - Ну же, Эггзи! В твоем любимом форде сорок таких лошадок, неужели ты не справишься и с одной? - кричит ему Рокси звонким от смеха голосом. Эггзи не слышит - Эггзи смотрит на крыльцо, туда, где в этот момент стоит мистер Харт, вышедший на прогулку. Он вновь в одном из своих идеально скроенных костюмов, почти черном на этот раз; Эггзи вообще не видел мистера Харта в чем-то другом, и иногда ему кажется, что тот втихую заведует каким-нибудь ателье. Костюм сидит на нем как влитой, идеально подогнанный, словно... выкованный, да, выкованный, как доспех. Солнце скользит по ровным стрелкам, будто ластится к стальным пластинам, и мистер Харт весь - словно рыцарь из древних легенд про святые чаши и розы, старомодный и вежливый, так от него веет галантностью прошлой эпохи и совсем чуть-чуть - опасной тайной вечной дороги и вечных сражений, и в то же время он такой дорогой, почти что элитный, - так выглядит бутылка коньяка какой-нибудь баснословной выдержки, - в новомодном костюме с иголочке будто только что спустившийся из самого громкошумящего и прославленного салона высшего света, и это смешение противоположностей отчаянно притягивает взгляд и немного кружит голову тем самым коньяком на кончике языка. От мистера Харта и вправду трудно оторвать взгляд, таким нереальным он кажется во всем этом кристально-ярком буйстве красок, слишком темный, и закрытый, и будто зыбкий. Он - словно темный фантом, привидение на фоне призрачного замка, появившееся на миг под ярким синим небом. Эггзи смотрит на него, задумавшись, и, видно, мистер Харт действительно привидение, потому что Эггзи пропускает тот момент, когда он оказывается близко. - Ну, ну, тише, Дора, тише, - говорит он чуть хрипловатым успокаивающим голосом, кладя лошади ладонь на морду, так что норовистое животное тут же успокаивается и - Эггзи не видит, но готов поспорить на это, - смотрит на него умильными преданными глазами. - Не пугай нашего гостя, он и так боится тебя куда больше, чем ты его. А потом он отступает назад, не отрывая ладони от лоснящейся на солнце морды, и лошадь послушно идет за ним тихим размеренным шагом. Мистер Харт поднимает на него глаза, не давая ему ответить, и взгляд у него переливается лукавством и смехом, и совсем чуть-чуть - вызовом. - Я смотрю, Роксана все же вытащила Вас на знакомство со своими любимцами. И как Вам? - Занимательно, - отвечает Эггзи после четко выверенной паузы, в которую умещается все его отношение к данной затее и еще немного сверху. - Но не думаю, что смогу составить ей компанию в будущем. - Если только не поедете рядом за рулем своей машины, на что было бы крайне интересно посмотреть, - усмехается мистер Харт в ответ. - Я же говорил - здешние развлечения придутся Вам по душе. - А Вы, - Эггзи подается вперед на лошади, чуть наклоняясь к мистеру Харту, - тоже не умеете кататься на лошади, мистер Харт? Спрашивает он и прекрасно знает, что умеет, конечно же он умеет, и мистер Харт знает, что он знает, но мягко усмехается и склоняет голову, принимая правила игры. Есть что-то приятно-щекочущее в том, как у них получается молчать о некоторых вещах. - Нет, - мистер Харт копирует его задорную усмешку, но чуть более мягко, сглажено, элегантно, - умею, конечно. У меня не было и шанса, Эггзи, это вроде как очередной пункт из того самого списка обязательных для джентльмена знаний и умений. Любой уважающий себя английский джентльмен должен уметь ездить на лошади, и уж тем более - наследник имения. К тому же, лошади сами по себе - очень приятные существа. Преданные и выносливые, способные пройти там, где не пройдет ни одна машина, даже бронированная, - он пару раз коротко хлопает лошадке ладонью по морде с доброй усмешкой, прежде чем опустить руку, но на последних словах его лицо на секунду подергивается тенью. - И все же не вижу смысла предпочитать не самое удобное седло с одной лошадью под ним комфортабельному кожаному салону с сорока такими же. - Не могу не оценить Ваш выбор, - дергает уголком губ Эггзи. Мистер Харт возвращает ему мягкую полуулыбку и разворачивается, направляясь за угол дома. - Сегодня солнечно, - окликает его Эггзи и указывает кивком на черный зонт-трость у него в руках. - Я знаю. Всего хорошего, Эггзи, - улыбается мистер Харт и сворачивает за угол - вглубь сада. До самого обеда у Эггзи так и не получается сдвинуть ужасное создание, со взаимным раздражением прядущее ушами, больше, чем на два шага. Вскоре на небо набегают облака, проплывающие днями напролет огромными и бугристыми серо-белыми комьями, и ветер в целом становится немного холоднее, но все еще светит солнце, и Эггзи и Рокси, приодевшись потеплее, пользуются хорошей погодой и выбираются в развалины Хадли. Руины замка встречают их иссушенными травинками, проросшими сквозь разрушающуюся кладку, внушительным основанием средневековой крепости и общим мрачным видом. Ничего особо примечательного, из двух башен осталась всего одна, да и та лишь наполовину, и внутри - продуваемая ветрами пустошь, сиротливо огороженная остатками широких каменных стен, но посмотреть можно, и Эггзи и Рокси гуляют по извилистым тропкам, на которых камни уже начали блестеть, натертые за века сотнями и тысячами ног, среди мерно превращающейся в пыль старины, и даже Рокси увлеченно глазеет по сторонам, будто видит это место в первый - а не в двухсотый - раз, но, возможно, так оно и есть: в конце концов, она так давно не была дома, а все новое - это хорошо забытое старое. Рокси скачет по камням и проскальзывает в небольшие лазы между порушившимися стенами, возбужденно рассказывает ему разные естественные, сверхъестественные и просто интересные легенды и сказки, связанные с замком, показывает потаенные местечки, где она любила прятаться в детстве и откуда чуть не упала пару раз, но папа, конечно же, всегда ловил ее. На удивленное замечание Эггзи, что такое поведение едва ли приличествует маленькой леди, она мягко хмыкает, улыбаясь скорее своим воспоминаниям, чем ему. - У меня никогда не было няни. Гувернантки, конечно, были, потом уже, когда я стала постарше, в подростковом возрасте, но няни - никогда. Папа сам занимался моим воспитанием, а Маргарет ему помогала. Он никогда не хотел, чтобы я выросла такой же жеманной и надменной барышней, вечно падающей в обмороки, как все эти миссис Хэттерс или Морклей, ну, ты видел. Наоборот, позволял мне возиться в траве, пачкая одежду и лазить по всем развалинам и деревьям, и лазил вместе со мной. Папа хотел, чтобы я выросла сильной и самостоятельной, чтобы могла за себя постоять, - она останавливается, оглядываясь по сторонам с печально-радостным узнаванием. - Мы часто гуляли с ним здесь вдвоем, одни, вдали от всего мира. - Мистер Харт хороший отец, - мягко замечает Эггзи. - Он отличный отец, - эхом отзывается Рокси, задумавшись, и эта фраза так и требует продолжения, какого-нибудь "жаль, что..." или дальнейшего рассказа о детстве, но Рокси молчит, и Эггзи молчит вместе с нею, потому что приятно просто помолчать вдвоем. В конце концов, Рокси хочет открыться ему, но пока не готова, и Эггзи не собирается давить на нее. Под стыком двух стен, в переплетении ветвей давно засохшего куста ракитника, защищенное от ветра, они находят сиротливо ютящееся покинутое гнездо, и дно его устилают мелкие осколки бежево-серой скорлупы в крапинку, так что Рокси приходит в восторг и возбужденно тянет его домой. Ей уже не терпится вернуться сюда вновь, чтобы сделать наброски для картины, пока еще держится хорошая погода.