Singing in the old bars, swinging with old stars, living for the fame

Эггзи и Рокси мирно прогуливаются по подметенной от начинающих опадать листьев дорожке вокруг дома, когда она останавливается и тянет его на скамейку под резным подоконником. Деревья вокруг них, колышимые северо-восточным ветром, тихо шелестят листвой, и этот же ветер раскачивает вязаную бахрому на подоле теплой кофты Роксаны. Шелест баюкает и зовет к послеобеденной дреме, и все селение и вправду будто вымирает, усыпленное шепотом листьев. Рокси сидит рядом, прижавшись к нему теплым боком, и смотрит в сторону. Она явно чем-то обеспокоенна, хмурит брови и неосознанно прикусывает уже припухшую губу, но молчит, и Эггзи мягко накрывает ее ладонь своею. - Что-то случилось? Рокси поначалу чуть заметно вздрагивает от прикосновения, слишком глубоко ушедшая в свои мысли, но потом накрывает его ладонь второй своей, ласково пожимает и улыбается, смотря на него из-под ресниц. - Ничего. Я просто... просто беспокоюсь. Об отце. Слишком много перемен заметила с тех пор, как вернулась сюда. Эггзи молчит, не комментируя и не подталкивая, позволяя Рокси говорить в удобном ей темпе. Она на самом деле довольно закрытая, Роксана, недоверчивая, боящаяся открыться, чтобы не подставиться потом собственной дружелюбностью; может быть, это оттого, что она действительно самостоятельная и знает себе цену; она привыкла все делать сама - а миру на это плевать, и ей слишком часто приходилось сталкиваться с той бесправностью, на которую даже сейчас обречены женщины в Америке и уж тем более в Англии, слишком часто приходилось отстаивать свою индивидуальность в университете, когда любой другой студент, будучи мужчиной, в глазах преподавателей рисовал заведомо лучше нее, и позже в Нью-Йорке, когда ее воспринимали всего лишь красивым приложением к мужчине, стоило только ей появиться с кем-нибудь под руку. Роксана не любит доверяться, и некому ей было, по сути, довериться, пока не появился Эггзи. Поэтому сейчас ей не нужны советы и подбадривания, ей нужно просто выговориться - Эггзи понимает это и молча ждет. - Он закрытый человек, слишком закрытый. А в последнее время еще и в буквальном смысле - решил закрыться наглухо в особняке, прикрывшись своей циничностью... Ты знаешь, как говорят о циниках? - Что циники - это разочаровавшиеся романтики? - Да, верно... Разочаровавшиеся. И он разочаровался - как будто было, в чем разочаровываться. Иногда мне кажется, что папа просто родился не в том времени. Может, ты заметил - есть в нем что-то такое, даже не знаю как описать... как тот дух давно прошедшего в старой бумаге, когда открываешь древнюю запыленную книгу. Как будто папа ошибся эпохой. Ему бы родиться в веке тринадцатом, ходить в крестовые походы, защищать святыни от неверных, от темнокожих сарацинов и коварных одалисок, томных, словно гибкие газели; или лучше даже в пятом - служить королю, защищать королевство, искать Святой Грааль. А тут он такой, - Рокси запинается на секунду, стараясь подобрать нужное слово, - отломанный, такой... не свой. Сидит в кабинете в темноте, пьет и презирает соседей. - Да, я заметил, - задумчиво хмыкает Эггзи и продолжает, поймав заинтересованный взгляд Рокси: - Ну, я зашел к нему утром после того вечера у нас, вскоре после приезда, помнишь? - Заметил, что его не было и решил поинтересоваться. Боже, - Рокси прикрывает рот ладонью и улыбается, неверяще качая головой, - надо было тебя остановить. - Зачем? Мы очень мило поболтали. Она вновь посылает ему недоуменный взгляд. - Во всяком случае, наши мнения по поводу соседей полностью совпали, - поясняет он с усмешкой. - А что, между ними что-то произошло? - Нет. То есть произошло, но не... Видел, в каком состоянии большинство комнат? - Ну, пыльновато. - Не то слово. Папа не любит в них заходить, они напоминают ему о его матери и вообще о всем роде, точнее, о всяческих обязательствах по отношению к роду, с которыми мать на него наседала. Я как-то спросила его в детстве, когда была совсем маленькой, какой была бабушка. Он ответил, что с ее стороны единственным вежливым жестом за всю жизнь было умереть до моего рождения и не портить жизнь и мне тоже, так что я должна радоваться, что никогда не знала ее. Я сочла за благо больше не спрашивать. - Рокси немного помолчала, наблюдая, как ветер гонит по дорожке пару мягких еще, зеленоватых листьев. - Его мать, моя бабушка, была очень неприятным человеком. Чопорная, чванливая, высокомерная, кичащаяся высокородностью семьи - в общем, все в лучших традициях вырождающейся английской аристократии. Видела в сыне единственного и обожаемого наследника и все пыталась подчинить своей воле. Папа ее терпеть не мог. Он даже сделал чучело из ее любимой собаки, когда та померла. - А, так тот облезлый терьер со стеклянными глазами убийцы в уборной на первом этаже - его рук дело? Не то чтобы я сомневался, ну так, скорее, питал надежды. - Ага. Бабушка заверещала как резаная, когда зашла туда в первый раз, а папа улыбнулся и сказал елейным голосом, что это ей от него подарок - чтобы она никогда не расставалась со своим драгоценным мистером Пикулем. - С намеком так, - Эггзи восхищенно присвистнул. Рокси усмехнулась ему в ответ. - Папа уехал от нее, отправился в путешествие по Европе - многие тогда так делали, да и сейчас тоже. Понимаешь, он создан для большего, и он хотел большего. Папа не был рожден для этой оседлой довольной жизни помещика. Он уехал искать лучшего предназначения, но сам не знал, что именно хотел найти под этой красивой формулировкой. А остальная Европа оказалась такой же затхлой, как родное селение, только масштаб другой. Сейчас люди пытаются утопить в алкоголе и музыке грохот Великой войны, но и тогда они пытались сбежать от нее не меньше. В девяностых война ощущалась в воздухе, возможно, даже сильнее, чем, предрешенная, в четырнадцатом, со всеми этими пактами Тройственного союза и зарождавшейся Антанты. И молодежь тогда пыталась ухватить себе кусок жизни получше перед войной. Творили, в общем-то, все то, что и мы сейчас, просто стыдливо, прикрыто, никаких высоких устремлений, один упадок. Мне Маргарет рассказывала. - И мистер Харт оказался обманут в лучших чувствах? - Немного пафосно, но близко к истине. Папа вернулся и женился, а бабушка отправилась вслед за мистером Пикулем еще во время его помолвки, так что ничего его больше здесь не удерживало. Но он остался и посвятил всего себя моему воспитанию, потому что - ну чему ему было еще себя посвящать? А тут еще общество такое... Раньше было лучше. Мало кто остался: многие друзья разъехались еще в молодую пору, как и мои, из моих подруг одна Амелия только и осталась, все стремятся уехать отсюда, не позволяют столице веселиться без них. А после войны стало еще хуже: вернулось пара человек, слишком калеки, если не снаружи, так внутри, чтобы даже о них говорить. Остались только старые, корнями тут проросшие семейства, убеждающие себя, что держатся за землю, а на самом деле закисающие в собственном разочаровании и жалости, опротивевшие сами себе. - Рокси вздыхает. - Наши края могли бы быть намного, намного лучше, если бы только вдохнуть в них немного жизни, молодой крови, - глаза ее на секунду зажглись, - будь нас здесь побольше, здоровых, сильных, как мы с тобой - сколько бы мы могли сделать! Ведь здесь намного лучше, чем в городах, чище, светлее, добрее. Но все уезжают. Ее взор вновь гаснет. Рокси молчит еще немного, и Эггзи молчит вместе с нею, поглаживая выступающую косточку сустава на ее руке большим пальцем и наблюдая, как уходящее солнце заполошно мелькает сквозь листву. - А я ведь была бы совсем не против, если бы он женился второй раз. Да и к чему мне быть против? Никаких светлых образов умершей матери, грозящих быть опороченными, и, может быть, Грейсфелд-Холл стал бы чуть приветливее под чужой рукой. Я была бы не против, даже если бы у меня с его новой женой не очень сложились отношения. - Думаешь, тебе бы пошла роль Золушки? - Ну, принц-то на синем форде у меня уже появился, - лукаво улыбается ему Рокси, и Эггзи целует ее в изогнувшуюся улыбкой щеку. - Хотя папа в этой истории похож скорее на фею-крестную. Мне вот интересно, что ты подумал по поводу моей семьи, когда мы только встретились? - Честно? Что ты сбежала от въедливого отца-одиночки, что-то такое. Рокси хмыкает. - Я так и думала. Однокурсник в университете со смешком сказал мне то же самое, когда узнал, что я живу одна с отцом. А между прочим, именно папа буквально вытолкнул меня отсюда в Оксфорд. Она улыбается, перехватывая его вопрошающий взгляд. - Я очень долго сомневалась, стоит ли ехать туда, как бы сильно ни хотела учиться. Пока в конце концов у папы просто не кончилось терпение, и он не вытащил меня из дома со всеми моими вещами. Сказал, чтобы я не смела оставаться в этом болоте и консервироваться вместе с остальными местными мумиями. Не хотел мне такой же жизни. И потом, когда вторая волна сомнений накрыла меня в начале учебного года, разразился пространным письмом, в котором обещал чуть ли не отречься от меня и лишить всех прав, если я вернусь - в шутку, конечно, но все же. Он был бы рад, если бы я вообще больше не возвращалась домой, как и многие другие, нашла бы себе мужа на континенте и осталась жить с ним. В итоге я закончила обучение, а потом уехала в Америку, о чем, конечно же, совсем не жалею. Эггзи сильнее сжимает ее ладонь и не удерживается, целует почти целомудренно эти игриво изогнутые губы. Милая она, хорошая. - А папа остался. Остался среди своих старых знакомых, заскорузлых раньше времени, которых он на дух не переносит, как будто решил поиграть в жертвенность или что-то такое, не знаю, чтобы я уехала к жизни, а он остался тут доживать свой век в управлении поместьем. Дует сильный ветер, и деревья яростно вскидываются, щетинятся листьями, противясь его напору, а он смеется, пригибает их ветви и вырывает листья из кроны. Золотистая прядка выпадает у Рокси из-за уха, и она заправляет ее обратно. Вечереет - скоро надо будет подниматься к ужину. - У папы такой сильный, ясный ум, совсем не для того, чтобы следить, как по весне запахиваются поля. Да и весь он такой добрый, такой славный, ты просто не знаешь; не без своих заморочек, конечно, но английских лордов без заморочек вообще не бывает, так что если встретишь одного такого - знай, что это либо не лорд, либо лорд, но очень, очень некачественный, - Рокси смеется коротко. - А папа - он будто сказочный какой-то, мифический герой, у него свой, в какой-то мере эксцентричный взгляд на вещи, но он хотел бы сделать мир лучше, послужить своей стране, он ведь и вправду верит в то, что делает. Что мог бы делать. Но вместо этого он разочаровался в жизни, хотя не в чем было разочароваться, он ведь даже не пробовал бороться. Он ведь, как и все они, все, кто воевал на этой чертовой войне, какой-то потерянный, с самого начала лишенный желания бороться, оторванный. И вот он похоронил себя среди людей, которых он на голову превосходит, заперся и проводит дни в мрачном уединении, то ли сам стал отражением дома, то ли тот заплохел и омертвел под стать хозяину, - Рокси поднимает голову и оглядывает серые, потрепанные временем стены, нависшие над ними. - А я... а я его оставила. Она поднимает руку и с силой проводит ей по лбу, выдыхает глубоко, тяжело, и прикладывает ладонь ко рту, как будто это может помочь ей собраться с силами или ухватиться за что-то. Эггзи приобнимает ее одной рукой за плечо, тянет на себя, - так что она почти ложится на него, опирается боком и кладет голову на плечо, - и берет второй рукой за упавшую на колени ладошку, замыкая объятия. Проходит пара секунд, и он чувствует, как с тихим вздохом Рокси расслабляется. Когда она вновь начинает говорить, ее теплое дыхание щекочет ему ключицы. - Я... я просто не знаю. Не стоило мне его покидать. Не то чтобы папа так сильно изменился, стороннему глазу может и не заметно, но он... Что-то вроде того, как если раньше была горькая шутливость, то теперь - шутливая горечь. Еще замкнутее он стал, еще холоднее. Хотя с тобой он вроде хорошо общается, приветливо. - То-то, я думаю, мистер Харт такой язвительный. А он, оказывается, весь яд только на мне и сцеживает. Ну спасибо, удружила! Эггзи шутливо толкает ее, и Рокси смеется и пихает его в бок в ответ. Но, впрочем, скоро вновь потухает, кладет ему голову обратно на плечо, молчит. - Может, мне и вправду не стоит больше оставлять его? Может, нам стоит уехать чуть попозже? Не весной, а быть может, следующим летом, поближе к осени? - Мне кажется, ты слишком торопишься, Рокси. Подожди еще, до весны все равно полным-полно времени. Накрутила себя от беспокойства, а все, может статься, не так плохо, как ты думаешь. - Не знаю, может, ты и прав, - она снова вздыхает, а потом отрывается от его плеча, поворачивается к нему и смотрит в глаза. - Прости, что я так разговорилась. Это все осень, кажется, тянет на меланхолию, и мне... - Рокс, - зовет он ее, кладя ладонь на щеку, и еще раз, закрывая пальцами рот, когда она хочет что-то сказать, - Рокс. - Тянет гласную и улыбается. Эггзи притягивает ее обратно, устраивает поудобнее и еще долго качает в своих объятиях на скамеечке у дома, баюкая и мягко касаясь губами виска. Когда они все же встают, чтобы вернуться домой, Рокси все еще немного грустна, но движения ее становятся чуточку легче. Эггзи подходит к Грейсфелд-Холлу и хмуро натягивает воротник как можно выше. Погода, как и предсказывали местные кумушки, испортилась еще неделю назад, и теперь промозглый туман вместе с сыростью, благодаря близости реки появляющийся даже в этот далеко не поздний час - время к шести, не больше, и солнце еще пробивается сквозь серую завесу редкими косыми лучами, - пытается забраться к нему под плащ. Впрочем, Эггзи подозревает, что погода и не собиралась меняться, но, как и все английское, была слишком вежлива, чтобы обманывать достопочтенных дам и джентльменов в их ожиданиях. Этим бы воронам... Рокси не было весь день. Она еще утром ушла в гости к Амелии - посидеть за чашечкой чая, вспомнить былое, обсудить новое. Заняться в особняке было особо нечем, и чтобы не маяться без дела и не ходить из угла в угол (тем более, что куда бы Эггзи не пытался приткнуться, там магическим образом появлялся Лоуренс и наблюдал за ним с мрачным видом, будто он тут присматривает что-нибудь ценное, чтобы схватить и сбежать с награбленным обратно в Новый Свет. Нет, ну правда, что за дела, словно он выглядит как уличный оборванец, а не достойный доверия джентльмен, и то, что он вырос на улицах Чикаго, еще ничего не значит), Эггзи решил нанести визит мистеру Норману. Тот уже давно зазывал его к себе поглядеть профессиональным, так сказать, взглядом на коллекцию машин (ага, большая коллекция - три машины). Поглядеть толком не получилось даже и на это, потому что рядом все время обреталась миссис Норман, и ее визгливый, врезающийся в голову голос до сих пор звенел у Эггзи в ушах. На языке, к тому же, еще чувствовался сладковатый привкус какой-то цветочной бурды, настойчиво выдаваемой миссис Норман за чай, и печенья, которое "испекла наша маленькая Энни, попробуйте, мистер Анвин, она у нас такая рукодельница, ну просто загляденье" (что именно нужно пробовать - печенье или Энни - Эггзи так и не понял) и о которое он чуть не сломал зубы, так что все, что ему теперь хотелось - добраться до камина и выпить наконец нормального чаю или даже чего-нибудь покрепче. А в перспективе еще и поужинать, дождавшись Рокси, если она надумает вернуться в ближайший час. Да, день как-то... не вышел. Зато Эггзи почти вышел в окно, пытаясь отделаться от удушающей гостеприимности норманновской четы. - Вечер добрый, Эггзи, - произносит мягкий голос из-за его плеча, когда он уже почти заносит ногу над ступенькой мраморной лестницы. Прячась в воротник и собственные мысли, Эггзи даже не заметил мистера Харта, видимо, как обычно вышедшего прогуляться по саду. Тот стоит в самом начале огибающей дом аллеи, по которой не так давно Эггзи с Рокси гуляли в послеобеденный час, опирается расслабленно на все тот же зонт-трость, и в своем дорогом шерстяном пальто, выверенно-небрежно расстегнутом и открывающем неизменный костюм-тройку, умудряется выглядеть настолько идеально и как-то так... внушающе-уверенно, успокаивающе - будто от него исходит какое-то притягивающее излучение. Только теперь Эггзи замечает, как мистер Харт произносит его имя: мягко и хрипло, низким тягучим тембром, растягивая первую гласную, почти томно, так что где-то в районе лопаток на цыпочках пробегают мурашки - вряд ли от тумана. - И Вам, мистер Харт, - улыбается ему Эггзи, разворачиваясь и подходя ближе. - Прогуливаетесь? - Вроде того. Мистер Норман звал меня поглядеть на его коллекцию машин - решил вернуть ему визит, пока он не вернулся сюда сам и не потащил меня силой. Мистер Харт хмыкает. - Я бы посоветовал Вам быть осторожнее с этим. - Уже второй раз мы с Вами беседуем, и Вы советуете мне быть осторожным. Это становится традицией, мистер Харт. И что на этот раз? То восхитительно-каменное печенье? - О, так Вас им угостили? И это тоже. Говорят, к ним как-то приехал родственник, кузен или что-то в этом роде, отведал этой дивной выпечки - и с тех пор его никто не видел. Но есть вещи и пострашнее. - Какие же? - Коллекция Освальда, если ее можно так назвать, непонятно на что им приобретена и непонятно откуда, и Вы первый человек за все время, которому он вот так запросто ее показывает. К тому же, милая Энни, не говоря о впечатляющей предрасположенности к кулинарии, одарена и другими многочисленными талантами, обилие и великолепие которых, видимо, отпугивают потенциальных женихов. Да и немного их тут, как Вы могли заметить. Так что миссис Норман может и выказывать Вам некоторое пренебрежение, но на самом деле сделает все, что только в ее силах, чтобы сбыть непомерно драгоценную ношу на руки американцу - так, чтобы подальше, и не остановит ее в этом даже кольцо на Вашем пальце. - Беспокоитесь о моих брачных обетах? - приподнимает бровь Эггзи, хотя вообще-то мистер Харт имеет право беспокоиться, Эггзи, в конце концов, на его дочери женат. - Скорее о вашем психическом здоровье, - усмехается мистер Харт в ответ. Эггзи не может удержать почти восхищенной улыбки. - А Грейсфелд-Холл, видимо, уже наскучил Вам, Эггзи, раз Вы не пугаетесь общества местных Сциллы и Харибды. Не теряетесь больше? - Только если нарочно, чтобы спрятаться от незваных гостей, - легкая поддевка, и мистер Харт щурится, приподнимая уголки губ. - И как вам поместье по прошествии времени? - Прекрасно. И все обитатели такие милые. Хотя, сказать по секрету, - Эггзи шутливо приставляет ладонь ко рту и понижает голос, заговорщически улыбаясь, - Лоуренс меня несколько напрягает. Темный тип и недобрый. - Удивительно, но то же самое он сказал о Вас. Так что мне кажется, вы найдете общий язык. Уже далеко не в первый раз они беседуют так - обо все и ни о чем сразу, и их разговоры кажутся такими же пустыми, как и вообще любые разговоры здесь. Но это только кажется, куда важнее не то, о чем говорят, а о чем они молчат, молчат и чувствуют это, не касаются и знают, и оба знают, что знают, и этого на самом деле много. Даже слишком много - через край, только бы не захлебнуться. Сырость тем временем неприятно забирается под плащ. Хочется курить. Эггзи достает небольшую коробку с сигаретами, зажимает одну в зубах и протягивает остальные мистеру Харту, второй рукой ощупывая карманы в поисках зажигалки. - Угоститесь? - получается чуть шепеляво из-за сигареты во рту. - Только если огоньком, - отвечает ему мистер Харт и - Трубка. О боже, мистер Харт курит трубку. Эггзи смотрит, как тот аккуратно достает ее из внутреннего нагрудного кармана, берет щепотку табака из кисета, обстоятельно набивает... Ну господи помилуй. Курить трубку в их век папирос и сигар - это... это как носить очки, когда у тебя хорошее зрение, только чтобы касаться умней или солидней, - краем сознания Эггзи почему-то отмечает, что очки бы мистеру Харту пошли, - и в этом должно быть столько пижонства и уверенного самодовольства. Вместо этого мистер Харт с трубкой выглядит как-то даже правильно, так гармонично, и уютно, и - отломанно, вспоминает он слова Рокси. Словно осколок из другой эпохи. Слишком джентльмен. Севшее почти солнце светит сейчас из-за дома, так что под его стенами они стоят в тени. Огонь, когда Эггзи дает прикурить, подсвечивает черты мистера Харта, и тот смотрит на Эггзи нечитаемым, но явно лукаво-бесовским взглядом, кажущимся совсем темным из-за надвигающегося сумрака. И тут Эггзи понимает. Вот оно - сердце Грейсфелд-Холла, закрытое, таинственное и мятущееся. Особняк со всей своей мистической очарованностью, и покрытой плесенью легенд стариной, и элегантностью, и переплетением стародавнего и новомодного, является его отражением, во всем покорный своему хозяину. Он будто терновый куст, засохший и колючий, раздирающий руки в кровь и жадно ее выпивающий, стоит к нему прикоснуться, - приходит Эггзи в голову неожиданное и, может, несколько неуместное сравнение, - а в сердцевине у него странный и кровоточащий, притягательный своей околдованностью цветок. И если Эггзи почувствовал, что однажды Грейсфелд-Холл принял его, то это потому, что сердце дома приняло его. Мистер Харт его принял. В одной из комнат на втором этаже над их головами зажигается свет. Как раз гостиная, думает Эггзи - верно, разжигают камин. Мистер Харт Харт тоже смотрит туда, а потом переводит взгляд на Эггзи, и тот снова почти видит томное перевивание чертей в его глазах. - Составите мне компанию, Эггзи? - говорит он вновь с такой славной ангельской улыбкой, чуть наклоня голову, но Эггзи почему-то слышится тихое, но неуловимо-властное "пойдем со мной". Эггзи кидает взгляд на дом. Эггзи думает о сырости сада и тепле дома, о дымящейся чашке чая или еще чего-нибудь горячительного и о хорошем ужине, о веселой, зябко пожимающей руки Рокси, которая может вернуться в любой момент. Эггзи делает шаг к мистеру Харту, идет с ним плечом к плечу, и мистер Харт не спеша уводит его по опрятной аллее - в самое сердце золотящегося в последних лучах сада. Как-то так все и начинается, да?