Сердце бури

«У тебя там Хурон из берегов не выйдет?» Просыпаться от Безмолвной речи – неприятно. Просыпаться от Безмолвной речи сэра Халли – вдвойне. Лонли-Локли ощущает себя так, будто отдыхал дюжину дней. Не спешит отвечать начальству, потягивается, шарит рукой рядом и наконец открывает глаза. В комнате темно, камин давно прогорел, ставни закрыты из-за дождя, но для коренного угуландца тьма – не помеха. Ни под пушистым меховым одеялом, ни рядом с ним никого нет. «Почему Хурон должен выйти из берегов?» «Ну тут вот мое Ночное Лицо заявляет, что это ты вчера с погодой побаловался. Поиграл и хватит, сэр Шурф, а то скоро Луукфи с Большим Архивом спасать придется». Когда надо, Лонли-Локли умеет думать очень быстро. Если Макс по какой-то причине не захотел рассказывать начальству об истинной природе вчерашнего шквала, то уж его официальный друг точно будет последним человеком в королевстве, от которого сэр Халли сможет узнать правду. «Прошу прощения, Джуффин, кажется, я увлекся». Почтеннейший начальник отчетливо хмыкает в его сознании, и Лонли-Локли все-таки решается: «Когда сэр Макс является на службу в такую рань, я начинаю чувствовать себя нерадивым и недисциплинированным сотрудником». Он уверен, что Джуффин сейчас расскажет, что приключилось, и почему потребовалось срочное присутствие Макса, но шеф только добродушно отшучивается: «Только не рассказывай об этом никому в нашем Приюте Безумных. Сам понимаешь, коллеги должны во что-то верить. В твою дисциплинированность, например. Впрочем, если ты тоже соскучился по работе, приходи. Только разберись уже с погодой». Лонли-Локли поднимается на крышу, любуется низким грозовым небом, нехотя разгоняет клубящиеся тучи и спускается к собственному амобилеру. Тоже соскучился по работе. Тоже соскучился. Тоже – это значит, как Макс. Так ведь? Мысль о том, что он позволил себе забыться, и Максу было неприятно, или того хуже – больно, мучительна настолько, что он предпочел бы встречу со своими Магистрами. Прошлое безумие. Поражение. Хоть что-нибудь. Но остаются только размеренные вдохи и выдохи. В Доме у Моста пахнет свежесваренной камрой, на полицейской половине раздаются вопли генерала Бубуты – у господ служителей порядка протекает крыша, и, судя по хихиканью Мелифаро, вовсе не от того, что кровля Дома у Моста обветшала. Макс радостно приветствует его, и даже наливает горячей камры, и остается только поблагодарить его и уйти к себе в кабинет. То ли из-за недавней бури, то ли из-за шалостей Мелифаро, повредивших охранный контур здания, но в огромном пустом помещении невыносимо холодно. * * * Лонли-Локли все также наведывается в Мохнатый Дом и проводит вечера в комнате, которую привык называть «своей». Иногда сталкивается с Максом в гостиной, и пару раз они допоздна беседуют о какой-то ерунде, а потом Макс подвозит его домой. Сэр Халли перестает просить, чтобы Шурф присмотрел за его Ночным Лицом, хотя со смехом рассказывает про сгоревший по вине Макса «Джубатыкский фонтан». И поэтому Мастер Пресекающий все равно упорно проводит редко выпадающие свободные вечера за чтением в небольшой уютной комнате, а закрывая дверь, всегда касается оставшихся на дереве выщербин, уже начавших темнеть. Любая история должна заканчиваться, а то, что начал Угурбадо, чтоб ему и после смерти покоя не было, никак не кончится. Кофа мрачнеет с каждым днем, возле Иафаха ловят молодых идиотов, вознамерившихся ни много ни мало поджечь резиденцию, причем ни один из них не признается, кто именно подбил их на эту глупость. Джуффин все реже прощает тех, кто баловался магией по недоразумению, и все чаще отправляет зов коменданту Холоми. Незадолго до Конца Года Лонли-Локли приезжает в Дом у Моста первым и с удивлением приветствует Личного Лекаря его Величества. К счастью, с королем все благополучно, а сэр Абилат прибыл по частному вопросу: его гажинская родня третий день не может отыскать никого из призрачных служащих тамошнего сыска, чтобы пожаловаться на мелкую кражу. Сэр Абилат извиняется и улыбается виновато и смущенно, повторяя, что это все, конечно же, ерунда, но его тетка и так уже немолода, и ему бы хотелось ее успокоить. Мастер Пресекающий обещает послать ему Зов в самом скором времени, а внутри себя уже знает – вот он, обещанный конец истории. Как выяснилось, Гажин тоже пострадал от анавуйаны, хотя и куда меньше, чем Ехо. Какой-то незадачливый торговец привез проклятие с собой, померев едва ли не в городских воротах. Вольный город – большой, но ужасная смерть нескольких дюжин человек напугала гажинцев настолько, что молниеносная смена власти и отставка обоих бургомистров, а также развоплощение всех служащих местного сыска были встречены с большим одобрением. Горстка недоучившихся магистров, опьяненная властью, мечтающая о возврате старых времен, собственных орденах и близости к Сердцу Мира ввязывается в бой с ленивой небрежностью будущих победителей. «Думаю, твоя Правая Перчатка нам сегодня не потребуется, сэр Шурф», – звучит в голове Мастера Пресекающего. И он полностью согласен с начальством. Сейчас Лонли-Локли понимает, что, кажется, соскучился вот по этому всему – преследованию, столкновению собственного щита с чужими заклинаниями, холодным всполохам собственных рук. Магический бой с превосходящим в числе противником требует полного сосредоточения, и думать о чем-либо еще становится невозможно. И все-таки нападающих слишком много, один из них даже успевает опалить Шурфа летящим огнем, прежде чем Левая Перчатка превращает самого нападавшего в пепел. В этот вечер завсегдатаи «Обжоры Бунбы» обходят любимый трактир стороной. Тайный Сыск в почти полном составе – кроме Макса, видимо, проспавшего все дневные события, и сэра Луукфи, удравшего к жене, – празднует завершение очередного дела в Гажине. И даже невозмутимый сэр Абилат, первым делом проверивший наложенные Мастером Пресекающим на самого себя лечебные заклинания, улыбается, услышав, что знаменитый на все Ехо своей молниеносной реакцией Лонли-Локли не сумел увернуться от простого огненного шара. Истина на Королевской службе благодушно кивает, позволяя своим коллегам хихикать – ну в самом деле, забавно ведь, подставился как какой-нибудь новичок. Мелифаро канючит у него Дырявую Чашу, Кофа что-то шепчет на ухо Кекки, Джуффин сияет ярче всех грибных светильников разом. Вот только теперь все кончилось – и облегчение просто-таки витает в воздухе. Лонли-Локли отправляется домой, успокаивает встревоженную Хельну, избавляется от закопченой грязной мантии, мокнет во всех восемнадцати бассейнах подряд, но потом все-таки решает наведаться в Мохнатый Дом. На самом деле, ему вообще не хочется шевелиться после этого утомительного дня, но зато действительно нужно дочитать именно ту книгу, которую он оставил там. За дверью раздается топот, и она со всего маху бьется об стену, отлетает обратно, но наказать обидчика не может, он уже на середине комнаты. Лицо сердитое, волосы торчат из-под тюрбана так, словно к ним применяли какое-нибудь особое заклинание. Мастер Пресекающий столько вечеров ждал этого – звука торопливых шагов, новых выщербинок на плотном дереве, что сейчас не может заставить себя обрадоваться. Просто поворачивается к Максу, пытаясь всеми своими невеликими мимическими способностями выразить удивление. – Ты где был? – задыхаясь спрашивает Макс. – Я не совсем понял, что именно ты хочешь от меня услышать? – ледяным тоном отвечает Мастер Пресекающий. Если и есть что-то, чего он совершенно не выносит, так это вот такого рода требовательных вопросов, задавая которые, собеседник совершенно уверен в своем праве требовать с него отчет. – Я тебе срочно понадобился? Макс хватает ртом воздух, умолкает и, видимо, вспоминает, что вообще-то Лонли-Локли – не один из его котов и не обязан оказываться на месте по первому желанию владельца, захотевшего почесать любимца за ушами. – Я искал тебя, – говорит Макс уже совсем иначе, тихо и виновато. – Наши сказали, что ты ушел из «Обжоры», и я почему-то думал, что ты в Управлении или здесь. – Я был дома, а сюда зашел за книгой. Надеюсь, твое разрешение выносить книги из этого здания все еще в силе? Макс морщится, как будто отпил вчерашней камры. – Мелифаро сказал, тебя ранили. Честно говоря, за время затянувшегося ужина эта тема успела поднадоесть, и оттого Лонли-Локли отвечает несколько резче, чем собирался: – Если хочешь что-то узнать обо мне, проще спросить у меня лично, а не прибегать к столь ненадежному источнику. Я не назвал бы это ранением. – Покажи. С той самой памятной ночи Мастер Пресекающий никогда не позволял себе находиться в этом доме в одной скабе или простоволосым, и потому в ответ на просьбу Макса он только качает головой. – Здесь ранили? Ну да, остановить Ночное лицо Почтеннейшего Начальника ничуть не проще, чем самого этого начальника. Он попросту не замечает отказа, но словно боится притронуться, только вопросительно кивает куда-то вбок и направо. – С другой стороны. Макс тянется к нему так, словно хочет поцеловать. Отводит взгляд и осторожно, будто булавке тоже может быть больно, откалывает ее и позволяет волне белоснежной тяжелой ткани лоохи улечься на пол. Мастер Пресекающий стоит очень прямо, даже прямее чем обычно, и смотрит перед собой. Макс аккуратно тянет вверх подол длинной скабы, тихо ойкает, увидев багровые следы ожога, словно стекающего вниз по бедру. Еще раз смотрит на Шурфа, а потом приседает и целует куда-то туда, прямо в обезображенную кожу. – Тебе больно? – Нет, скоро совсем пройдет, – Лонли-Локли отвечает тихо и невнятно, словно что-то в горле мешает ему говорить. – Это выглядит хуже, чем ощущается, поверь мне. – Я верю... Я так испугался, что с тобой что-то случилось. Только не с тобой, понимаешь? Если еще и ты... я... Это звучит эгоистично, но.... С тобой не может, не должно ничего случиться, понимаешь? Иногда я думаю, что хотел бы никогда не знать тебя, чтобы быть уверенным, что с тобой ничего не случится. Что я не... вмешаюсь в твою жизнь, еще и в твою, ты... – Макс! – Лонли-Локли вскрикивает так, что Макс отдергивается, пугаясь, что своим шепотом и прикосновениями причинил боль. Действительно причинил, только не там где ожог. – Не смей так говорить, слышишь?!? И хотеть этого не смей. Ты – Вершитель, но Я не согласен на такую жизнь, в которой тебя... нет. Макс медленно выпрямляется, закусывает губу. Потом обнимает высокого Мастера Пресекающего за талию, притягивая к себе, и, наконец, поднимает глаза. В его взгляде жажда и вызов – это дерзкий взгляд всемогущего существа. Так не смотрел даже Лойсо Пондохва. А может, дело в том, что Лойсо просто не было никакого дела ни до кого, кроме самого себя, а сейчас совсем иное... Губы Макса проходятся над воротом скабы, чуть прикусывают кожу, изучают шею и замирают там, где совсем близко, размеренно и сильно, колотится кровь. Лонли-Локли откидывает голову назад, подставляя яремную вену, как делают проигравшие в драке хищники. Если я нужен тебе – возьми. Убей. Выпей мою кровь. Забери мою жизнь. Только не желай не быть рядом, потому что это – страшнее смерти. Макс влажно и длинно проходится по вене языком, тянет замершего Шурфа за плечи, заставляет наклониться, и дарит ему неспешный, полный нежности и запаха тумана поцелуй. Пальцы забираются под тюрбан, снова гладят затылок, ухватывают Мастера Пресекающего за аккуратно стянутый хвост и держат. – Мне так неудобно, – бормочет Лонли-Локли. – Зато ты никуда не денешься. – Это ты сбежал. Не я. – Я испугался за тебя. Меламори, потом Теххи... вообще Ехо... Если еще и ты... – Я – нет. Если ты не захочешь. – Да что ж ты такой высоченный, – кряхтит вдруг Макс и тянет его к ковру. Примерно с тем же успехом он может попробовать тянуть за собой Замок Рулх. – Шурф? – Нет. Я не хочу проснуться тут в одиночестве еще раз. Видишь ли, есть вещи, в которых со мной все-таки нельзя договориться. Макс опускает голову, обнаруживает на полу свой свалившийся тюрбан, поднимает его и теребит в руках. – Ты меня не простишь, да? – Мне не за что прощать или не прощать тебя. Дело в том, что я... Лонли-Локли вдруг давится своей обвинительной и поучительной речью, выстроенной по всем правилам классической риторики. И говорит совсем не то, что собирался: – ... могу отвести нас Темным Путем... куда-нибудь. Макс радостно кивает, улыбается и вновь приникает к нему. – На твой выбор, Шурф... На твой выбор. * * * В спальне на Улице Старых Монеток темно и тихо. И очень пыльно. Лонли-Локли бормочет под нос бытовые заклинания, крепко обнимая прижавшегося к нему Макса. Наконец тот решает осмотреться и вдруг неожиданно улыбается. Радуется. И эта радость такая сильная, что словно передается Мастеру Пресекающему. – Что? – Ничего. Вспомнил, что ты меня тут ждал. – Не могу сказать, что эти воспоминания можно отнести к приятным, – ворчливо отзывается Лонли-Локли. – Шурф! – Да. – Пожалуйста... – Что? Макс снова, как и пять минут назад, тянет его к себе, и сейчас Лонли-Локли, конечно же, уступает. Заодно и обнаруживает, что лоохи осталось в Мохнатом Доме. С Максом все и всегда начинает идти кувырком. – Ты очень нужен мне. – Я твой, – просто говорит Мастер Пресекающий, и воздух в комнате начинает тихо звенеть. Макс осторожно, не дыша, прикасается пальцами к ткани над заживающим ожогом, моргает жалобно. Смотрит снизу вверх. – Хорошо. Это хорошо. Тебе точно не будет больно? «Не больше, чем было, когда ты сбежал в Дом у Моста». «Эта не та боль, о которой стоит говорить». Эти фразы так и просятся на язык, но вслух Шурф говорит другое: – Это смотря, что ты будешь делать. Макс словно бы давится воздухом: – Дырку над тобой в небе, Шурф, ну нельзя же быть таким... прямолинейным. – Ну если ты ткнешь пальцем с размаху в ожог, скорее всего, мне все-таки будет больно, – обстоятельно разъясняет Лонли-Локли. – Поэтому я дал тебе наиболее возможный точный ответ на твой вопрос. – Просто это как-то... прозвучало... да... прости... я... – Я твой, – коротко и уверенно повторяет Мастер Пресекающий. Тишина повисает такая, что ее можно потрогать. Макс затаивает дыхание, качает головой, отступает на шаг. – Этого не может быть. Не со мной. Да мне это и не нужно. Хорошо все-таки, что здесь темно, и Макс не видит, как лицо его официального друга становится белее скабы. Лонли-Локли, пожалуй, не может подобрать верное обозначение для того чувства, которое с головой захлестывает его сейчас. Обида? Злость? Ярость? Нет. Пустота. – Хотя кому я вру, – вдруг шепчет эта пустота, и, судорожно дыша, вжимается в него. – Просто обещай мне, что ты будешь всегда, слышишь? Тогда и я – буду. Шурф Лонли-Локли не умеет врать. Даже в те давние времена, когда он и помыслить не мог о силе орденских аквариумов, он не считал нужным учиться этому полезному в известных ситуациях навыку. Его нынешняя личность ко лжи не приспособлена вовсе. Он и самому себе пообещать такого не может. Поэтому молчит. Просто позволяет льнуть к себе, изучать себя, поворачивается, чтобы Максу было удобнее пропускать сквозь пальцы пряди жестких с густой проседью волос и только накрывает их обоих согревающим заклинанием, когда ледяная ладонь скользит по его плечу. Макс довольно вздыхает, вытягивается сверху, ерзает, чтобы не задеть ожог, упирается лбом в лоб и смотрит, глаза смешно съезжаются к переносице. Потом тихо шепчет: – Улыбнись мне... пожалуйста. – Я не могу. Улыбаться просто так. – Но ты ведь не просто. Ты – мне! – Макс улыбается сам, будто пример подает, примеривается и трется кончиком носа о нос. – Просто – но мне! И уголки губ Шурфа чуть неуверенно двигаются, обозначая улыбку. И эта непривычная, беспомощная улыбка на обычно невозмутимом строгом лице словно отправляет в небытие робкого усталого мальчишку, вытащенного сюда из другого мира. Остается только торжествующий всемогущий Вершитель, спешащий принять от судьбы неожиданный и щедрый дар и не думающий, чем он будет за него расплачиваться.