Сердце бури

«А ты где?» Лонли-Локли совершенно один и позволяет себе улыбнуться. Потому что очень отчетливо представляет, как бьется об стену многострадальная дверь, а Макс останавливается посреди комнаты с разочарованным видом, сосредотачивается и посылает ему Зов. «Дома». «Я к тебе приеду». Безмолвная речь не передает интонации: то ли вопрос, то ли восклицание, то ли угроза. Лонли-Локли чувствует, что Макс уже здесь. Не сердцем, как принято писать в идиллических романах, которые любит почитывать на ночь леди Хельна. Не разумом, а чем-то другим. Он подходит к окну кабинета и смотрит вниз. Макс действительно здесь, почему-то замер рядом с деревом вахари. Потом, словно продолжая старый спор, обращается к нему с какой-то прочувствованной речью. Не дождавшись ответа, сердито качает головой и отходит. Возвращается. И снова принимается что-то доказывать. Дерево молча внимает, не размениваясь на контраргументы. Все вместе это настолько напоминает их манеру общения друг с другом, что Лонли-Локли даже забывает о правилах вежливости давно требующих спуститься вниз и встретить гостя. Потом все-таки берет себя в руки, отрывается от этого потрясающего спектакля и наконец приглашает Макса в дом. Ночами на самом берегу Хурона довольно холодно. Макс перестает общаться с деревом, послушно идет следом и с порога кабинета интересуется. – Я хотел тебя спросить, а почему ты все-таки не помог тогда своей жене сразу, а? Ну во время эпидемии. Лонли-Локли чувствует себя так, будто его с размаху ударили. Причем противник невидим, и достать его в ответ никак не возможно. Он отмалчивается, подогревает заклинанием вино прямо в бутылке, наливает в чашку, но обернуться не успевает. Макс обнимает его, приникает к худой жесткой спине, шумно дышит между лопаток. – Мне правда надо знать. Лонли-Локли осторожно ставит чашку, гладит сплетенные в замок пальцы, накрывает узкой длинной ладонью максовы руки на собственной груди. И рассказывает все, что может вспомнить. Макс слушает внимательно и молча, спине жарко от его дыхания. – Просто у меня тут завелся секрет. Не мой... Но мой, понимаешь? И я считаю, что тебе нужно его знать. Но он нарушает все правила. И законы. Но он безопасный, правда! И тебе действительно надо его знать. – Макс. Лонли-Локли убирает руку, и Макс недовольно буркает. – Ну я Макс. – Если ты думаешь, что я способен поступить подобным образом с тобой... или чем-то важным для тебя, то все это время ты знал кого-то другого. – Но... как же... ты же только что... Макс замирает, кажется, осознавая, что ему только что сказали. – Шурф... – Ну я Шурф, – без малейшего веселья в голосе передразнивает его Мастер Пресекающий. – Прости меня, идиота. – Приятно видеть, что ты постепенно учишься правильно оценивать свои интеллектуальные способности, – Лонли-Локли все-таки позволяет обиде прорваться в этой фразе. – У меня хороший учитель, знаешь ли. Макс наконец отпускает его, подныривает под локоть, тянется за чашкой с остывшим вином и лукаво улыбается. – Так что у тебя за секрет? Если ты так за него боишься, могу принести тебе клятву. – Мне только клятвы твоей не хватало. Поехали скорее, а то меня самого сейчас порвет на сотню Максов. – Какой ужас, – совершенно искренне отвечает Шурф. Когда они входят в Мохнатый Дом, Мастер Пресекающий испытывает некое подобие сочувствия к сэру Халли. Ибо недавно вершившаяся здесь чужая мощная магия прокатывается через него волной, и приятным это ощущение не назовешь. Впрочем, Почтеннейший начальник сам хотел чувствовать такие вещи, а вот его первый ученик ничего такого как раз не желал. Не то чтобы его желания так уж часто принимались в расчет, конечно. Лонли-Локли почти не слышит торжествующего голоса Макса. Ибо иллюзия, занявшая подвал, поражает своим мастерством и обширностью. А потом он представляет себе, что Макс вполне мог оказаться внутри в тот момент, когда эта якобы Незримая Библиотека решит исчезнуть, и ему приходится прислониться к стене, потому что ноги внезапно подкашиваются. – Шурф, ты чего? Переобрадовался? У Макса на лице тает неуверенная улыбка. Он так надеялся, что осчастливит его Незримой библиотекой, что даже вон с вахари общался. Интересный, кстати, у них должен был быть диалог. Мастер Пресекающий ловит Макса за запястье и по короткой гримасе понимает, что не рассчитал силы. Осторожно, кончиками пальцев притягивает к себе пахнущую табаком ладонь и вжимается в нее лицом, целует в основание, губами ощущая суматошный пульс. – Можно и так сказать. Голова немного закружилась от твоего... секрета. Макс сияет так, что грибные светильники кажутся тусклыми. Подталкивает его плечом – ну беги, мол, к своим книжкам! – и идет к выходу из подвала. – Ты только есть не забывай, ладно? Хотя если что, я тебе принесу! Лонли-Локли не отвечает ему, шагая к открывающемуся навстречу входу. Шкатулка с Перчатками Смерти ложится на ладонь, и синеватое сияние напоследок озаряет теряющиеся где-то в непредставимой дали книжные полки. Пару дней ему приходится провести на дне моря, появляясь только на Зов Макса, заботящегося, очевидно, о том, как бы Мастер Пресекающий не умер с голоду за чтением. Но потом Шурф не выдерживает и улучает момент, когда шеф остается один. – Джуффин, зачем? Сэр Халли поднимает на него уставшие глаза, и впервые за долгие годы работы рядом с этим человеком, Лонли-Локли кажется, что и у невероятной магической силы Кеттарийского Охотника имеются свои пределы. – Извини, что забыл согласовать с тобой свои действия, сэр Шурф. Виноват, непременно исправлюсь. – Я вовсе не имел в виду, что вы должны передо мной отчитываться, – другим тоном говорит Мастер Пресекающий. – Просто эта штука действительно была опасна. – Судьба Макса небезразлична не только тебе, знаешь ли, – непонятно отвечает сэр Халли. – Впрочем, о чем теперь говорить. Ты, кажется, отчет обещал принести? Лонли-Локли кладет упомянутый отчет на угол стола и выходит из кабинета в некоторой растерянности. А еще через два дня Джуффин исчезает. Совсем. * * * Удивительнее всего, что из Макса получается вполне приемлемый Почтеннейший Начальник. Непредсказуемость и та самая несистемность мышления, которые отличают колдуна по-настоящему могущественного от колдуна всего лишь опытного и начитанного, идут только на пользу Тайному Сыску. И несмотря на то, что каждую дюжину дней официальным шефом становится кто-то другой, на каждом совещании все оборачиваются на Макса. Или украдкой косятся – согласен ли? Даже Кофа. Даже себя Лонли-Локли ловит на том, что бросает короткий взгляд на знакомое до последней черточки лицо, на крохотный шрам над левой бровью, который всегда белеет, если Макс недоволен или злится. А еще Макс скучает по Джуффину, хмурится во сне, вспоминает свои прошлые странствия между мирами, тоску по Ехо, и еще что-то невнятное, грустное, размытое, в котором Лонли-Локли не находится места. Последнее время Мастер Пресекающий нечасто проводит вечера в Мохнатом Доме, но почему-то именно сегодня ему хочется зажечь камин и почитать какие-нибудь хорошие стихи прошлых эпох, сидя в громоздком удобном кресле. Воспоминания уже почти растворились в углах этой комнаты и вызывают не горечь с досадой, а понимающую улыбку, с какой взрослый человек взирает на впервые влюбившегося подростка. Макс, вероятно, пьет камру в Управлении, поленья из ароматного дерева илххи дышат ровным жаром, и аккуратно закрытая книга – с запомненным номером страницы, разумеется, – вскоре ложится на подлокотник... – Шурф, я придумал! Мастер Пресекающий с трудом заставляет себя проснуться. Макс присел рядом, на краешек кресла и легонько трясет Лонли-Локли за руку. – Что придумал? – Как вытащить шефа! – Замечательно, – малодушно соглашается Мастер Пресекающий, совершенно не расположенный вдаваться в подробности чего бы то ни было. Все-таки отсутствие Джуффина изрядно прибавило им всем работы, и спать хочется невероятно. Поэтому сейчас Шурф заранее согласен с Максом во всем, даже если тот решит попутно приволочь обратно в Ехо Лойсо Пондохву, покойных эльфов Шимурэдского леса, короля Менина и Магистра Нуфлина в придачу, исключительно чтобы сэру Халли не было скучно. – Так же неудобно, – удивляется Макс, отвратительно и неуместно бодрый. – Я нам на полу вот постелил. – Мне удобно, – возражает Лонли-Локли, не способный на развернутый диалог. Но Макс тянет его за руку, подталкивает, уговаривает, и Шурф послушно ныряет в кучу одеял, больше похожую на гнездовье птицы сыйсу, чем на постель. Макс ворочается рядом, устраивается, прижимается всем телом, целует в шею, потом порывается куда-то ползти. Лонли-Локли крепко обнимает его, по опыту зная, что вырваться Макс не сможет – просто не хватит сил. Но тот и не собирается вырываться, вздыхает, приникает куда-то к сердцу и затихает. «Шурф!» Когда Мастер Пресекающий вскидывается от знакомого голоса в голове, эта теплая тяжесть все еще ощущается у груди. Но на самом деле, комната снова пуста, а его снова будит сэр Халли. «Джуффин? Вы вернулись?» «Зайди ко мне. Сейчас». Тон начальства не оставляет возможности спуститься к бассейнам, как полагается с утра, поэтому Лонли-Локли за полминуты приводит себя в порядок заклинаниями, Темным Путем возвращается домой за мантией Истины, и решает послать Зов Максу и спросить, когда это он успел провернуть свой очередной гениальный план, в чем он, собственно, заключался, и почему Джуффин такой злой. Но дозваться до Макса не получается. Не потому, что тот спит или говорит с кем-то еще, а потому, что его просто нет в этом Мире. Лонли-Локли делает шаг и оказывается в кабинете Почтеннейшего начальника. Без тюрбана, сапог, держа в руке и полу мантии, и так и оставшуюся не приколотой фибулу. Однако никто не спешит удивляться его чудовищно неряшливому виду. Мелифаро, Кофа, Кекки – все они таращатся на Джуффина, едва ли не разинув рты, а вот сам Почтеннейший Начальник поднимается навстречу Мастеру Пресекающему. Смотрит ему прямо в глаза. И принимается рассказывать. Шурф Лонли-Локли, бывший Безумный Рыбник, очень хорошо представляет себе, как устроено человеческое тело изнутри. Как выглядят легкие, полные темно-багровых пузырьков, как равномерно подрагивает неряшливый комок сердца, выбрасывая волну за волной горячей крови, как облепляет ребра жемчужно-прозрачная пленка диафрагмы. Он совершенно точно знает, что среди всех этих потрохов нет места льдистому кому с острыми иглами, разрывающему грудь немыслимой болью. Но в нем этот ком все-таки как-то помещается. Чужое плечо вдруг прижимается к нему, и Лонли-Локли медленно, стараясь не шевелиться резко, поворачивается и видит Нумминориха. Максов ученик смотрит на него с ужасом, и Мастер Пресекающий вдруг понимает, что штатный нюхач Тайного сыска наверняка всегда был в курсе их отношений. Шурф ведь и сейчас пахнет Максом, и кажется, сам чувствует его запах. Если бы он не вспомнил про этот обмен Ульвиара, Макс до сих пор искал бы Хаббу Хена. Если бы не испугался великолепно выполненной иллюзии, Макс сейчас сидел бы в подвале Мохнатого дома, читал книгу за книгой да слушал байки библиотекаря-призрака. Если бы он вслушался в то, что говорил ему Макс сегодня ночью... – Сэр Лонли-Локли, – тихо доносится откуда-то из-за плеча. Нумминорих глазами показывает ему на стену, по которой, угрожающе шурша, разбегаются, ветвятся глубокие трещины. Тихий город. Кошмар любого, кто имеет мало-мальское представление о магии. Медленное неотвратимое забвение. Мастер Пресекающий молча читает обратное заклинание, и стена послушно начинает срастаться. Делает шаг назад и уходит так же, как и пришел – Темным Путем. Сам не зная куда. Осматривается, и от этого короткого движения льдистый шипастый ком на месте сердца наконец взрывается мириадом жалящих игл. Лонли-Локли без единого звука рушится мимо скомканных простыней, туда, где еще совсем недавно стояло это странное устройство, показывающее кино. И мир вокруг него исчезает.