Тропою беглеца

Из открытого окна небольшого одноэтажного здания близ причала доносились громкие крики и ругань, заставившие Бродягу нервно прижать уши и заскулить. Он был привязан к столбу веревкой, которую наколдовал его невольный спаситель, сейчас ругавшийся с начальством. — Да это чудо, что эта посудина вообще завелась! .. Я не желаю помирать у Азкабана из-за того, что эти министерские мудаки не могут выделить ни кната из своего кармана на нормальный катер! — Успокойся, Берти, — голос у говорившего был высокий и усталый. — Ты можешь ляпнуть лишнего… — Лишнего значит? Я, семейный человек, рискую жизнью… Может обнищавшее Министерство вообще перестанет кормить это азкабанье дерьмо, а? .. Берти резко затих, а вскорости выскочил на улицу, сжимая под мышкой большую бутыль с мутной жидкостью — Бродяга уловил запах спирта, исходящий от нее. — Пойдем, псина. Эй, Ганс! Тебе собака не нужна? — У меня четверо котов, — из окна высунулся человек с которым спорил перевозчик, лысеющий худощавый человек в летах. — Что за псина? — Его выбросили за борт ма… какие-то говнюки. — Что прямо взяли и выбросили? Ты сам видел? — Мимо меня проплыло чье-то судно, пока я пытался завести это проклятое корыто, а потом я увидел этого чудака, барахтающегося и скулящего. — Может он сам выпал, такое бывает. Нужно дать объявление, может его ищут. Перевозчик мрачно кивнул, отвязал Бродягу и, взяв в руки веревку как поводок, повел его в темный проулок, откуда аппарировал вместе с псом к многоквартирному дому. Бродяга понимал, что надо бежать как можно дальше от моря и поближе к Хогвартсу, но слишком устал, а перевозчик обещал ему отдых, еду и кров. Собачьим чутьем он чувствовал, что его нежданный союзник и впрямь желает ему добра. Они поднялись по грязной лестнице, вонявшей сигаретным дымом, на третий этаж и остановились перед невзрачной дверцей, которую Берти открыл ключом. Навстречу им вышла женщина с усталым лицом и странным маггловским изобретением в волосах — Сириус, изучавший в Хогвартсе маггловедение, когда-то даже знал, как эти странные штуки называются. Она посмотрела на большого черного пса, и глаза ее расширились, а рот раскрылся в немом крике. Перевозчик очень медленно стянул свое пальто и, глядя в пол, буркнул: — Я дома. — Что это ты притащил в дом, Берти? — лицо женщины скривилось, будто она жевала лимон. — Я спросила, что это за собака? Зачем ты притащил ее к нам домой? — Пес поживет с нами, пока не объявятся его хозяева. Я хочу дать объявление в газету и… — Гениальная мысль, Берти! У нас ведь так много места, коттедж просто! И денег — вагон и тележка — как раз хватит на то, чтобы кормить и устраивать судьбу бродячих собак! — с каждым словом голос женщины звучал все выше и выше. Даже менее чувствительные уши, чем у Бродяги, уловили бы в нем истерические нотки. — Собака останется с нами! — взревел перевозчик. — По крайней мере, до тех пор, пока не объявятся ее хозяева! — Папа! Из комнаты, что была за спиной женщины, выбежала девочка лет десяти, одетая в простенькое ситцевое платье грязно-синего цвета. Она побежала к отцу, раскинув руки и готовясь обнять его, но, увидев пса, жмущегося к двери, остановилась. — Иди сюда, дорогая, — Берти опустился на колени, обнял девочку и поцеловал в щеку. — Посмотри, какого красавца я нашел! Девочка посмотрела на собаку из-за плеча отца со смесью заинтересованности и испуга во взгляде. Именно в этот момент Бродяга решил фыркнуть — красавцем его, исхудавшего, заросшего черной, свисавшей колтунами, шерстью, назвать было нельзя ни в одной ипостаси. А потом они сидели за обшарпанным столом, прикрытым видавшей виды скатертью. Вернее, люди сидели и поглощали суп, а Бродяга, вылакав свою порцию из предоставленной ему миски, устроился у ног Шарлотты, дочери Берти, и позволял ей тихонько — дабы не вызвать гнева матери семейства — кормить себя кусочками отбивной. А еще Бродяга, тщательно и с мылом вымытый, слушал разговоры семейства и прикидывал, чего ожидать дальше. Берти заявил, что объявлением займется после сна, и слова эти заставили его жену Грейс недоверчиво хмыкнуть и напомнить, что нормальные газеты отнюдь не круглосуточны, а он, Берти, выпил столько настойки, что вероятно проспит дотемна. Мужчина действительно основательно приложился к бутылке, которую получил от своего товарища из порта. Лицо его стало багровым, дыхание и сердцебиение — Бродяга слышал это — участились. Однако, он не буянил, как иные перепившие — вероятно, его алкоголь действительно расслаблял и успокаивал вспыльчивый темперамент мужчины. Волшебную палочку свою он спрятал в один из ящиков у себя в спальне, лишив Бродягу возможности стащить ее. Бродяга наслушался достаточно, чтобы понять: хозяйка дома не любит магию. — Я иду спать, — Берти вышел из-за стола и, пошатываясь, направился в сторону спальни. — Можно пес побудет у меня в комнате, папочка? — Шарлотта умоляюще взглянула на отца. — Да, пускай. — Осторожнее, милая, — подала голос хозяйка. — Может он бешеный. От бешенства не лечит даже волшебство. Об этом твой отец не подумал, разумеется, притащив эту пакость… Дальнейших слов Грейс Бродяга не слышал, потому что девочка завела его в свою комнату и плотно закрыла дверь. Она взяла щетку и принялась вычесывать Бродяге шерсть. — Они часто ругаются, — прошептала Шарлотта. — Кричат так, что иногда мне страшно за них обоих — им ведь больно от этого, я знаю. Бродяга прижал уши и положил голову девочке на колени. Родители Сириуса Блэка — истеричная мать и забитый слабовольный отец — были чем-то похожи на родителей Шарлотты, даром, что они были чистокровны. Ему было жаль ее. — Папа говорит, я поеду в школу волшебства, когда мне исполнится одиннадцать, уже через год, представляешь? — девочка старалась расчесывать его свалявшуюся шерсть как можно осторожнее и, видно, пыталась разговорами отвлечь пса от боли при распутывании особенно заросших колтунов. — Только тсс! Это наш секрет! О магии нельзя говорить, но ты ведь мой друг и никому не скажешь, верно? Она рассмеялась, отложила расческу и почесала пса за ухом. Тот осмелился лизнуть ей свободную руку в знак признательности. Он устал, впервые за много лет был по-настоящему сыт, его сильно клонило в сон. Бродяга растянулся на ковре, возле кровати, на которой устроилась с книжкой в руках девочка, прикрыл глаза и моментально уснул. Сон его был спокоен и безмятежен — впервые за долгие годы.