Всё будет хорошо

Чондэ взъерошил волосы и, тяжело вздохнув, сел прямо на бетонный пол. Я долго смотрела на его спину, пробегаясь взглядом от шеи до маленького участка обнажённой кожи у самой кромки растянутых, грязных штанов. На затылке, в каштановых вьющихся волосах, запутался белый пух. Протянув ладонь, я аккуратно подхватила его, но Чондэ почувствовал, вздрогнул и удивлённо посмотрел на меня. На секунду мне показалось, что в его взгляде промелькнул испуг и недоверие. Но лишь на секунду, потому что он тут же расслабленно улыбнулся, а я улыбнулась в ответ. Отчего-то рядом с этим пареньком становилось… теплее, что ли? Я чувствовала себя защищённой и в коем-то веке кому-то нужной. Хотя… может, мне просто кажется? Может, это просто игра затравленного воображения и души, которая отчаянно хочет в уют и горячие ладони? Я села рядом с парнем, прижав колени к груди. Перед нами была грязная бетонная стена, обклеенная паутиной и уродливыми каплями облупившейся краски. — Чен… — М? — Что это за место? И почему вы все так боитесь этого Ифаня? — я повернула голову, взглядом обводя точный профиль Чондэ — такой красивый и живой. — Это — наш дом. И в прошлом, и в настоящем. Сейчас он числится, как центральный дом округи, а мы пока что держим над всеми власть… — Власть? Центральный дом? — я удивлённо посмотрела на улыбнувшегося парня. — Готов поспорить, ты считаешь нас просто бездомными оборванцами? — в голосе слышалась дикая горечь, и по коже пробежались мурашки. — Но это не совсем так. Ты ещё не выходила на улицу, но когда выйдешь, то окажешься в совершенно другом мире: это целое поселение таких, как мы. У нас своё «правительство», свои законы. Сюда не суётся внешний мир. Даже копы сюда не заглядывают, оставляя всё на нашем попечении. Наш дом типа ратуши, в которую попадают только «избранные», — Чондэ замолчал, смотря куда-то в сторону. Я ждала, что он продолжит, но он будто ушёл в себя. — А где мы находимся? В каком районе? — тихо спросила я, легонько коснувшись его плеча. Чен вздрогнул, и снова я увидела в его глазах испуг. — Прошу тебя, — дрожащим голосом начал Чондэ, — не прикасайся ко мне, ладно? Я гаптофоб. — Кто? — я прикусила губу и сильнее прижала колени к груди. — Не люблю ненужных прикосновений, — он снова вздрогнул, но потом повернулся и улыбнулся мне, — у каждого свои тараканы. — Это точно, — расслабилась я. — Так расскажи подробнее об этом месте. — Ну, что рассказывать-то? — выдохнул Чен. — Здесь когда-то был посёлок, но после войны его бомбили. Остались только невосстановленные огрызки от кирпичных строений. Это здание, — Чондэ обвёл помещение рукой, — детский дом «Кукушка», — я усмехнулась, и Чондэ закивал головой, тоже усмехаясь, но в этом чувствовалась горечь. — Да, у его владельцев было отличное чувство юмора. Ну, так вот. После бомбёжки только это здание чудом осталось целым, и все те, кто здесь находился, остались живы. Но несколько лет спустя кто-то устроил здесь пожар. В живых остались только те, кто во время пожара находился в подвале. Отбывали там наказание, а в итоге получили спасение, — он замолчал, шумно выдохнул и, взъерошив густые волосы, протянул: — А поджигатель так и не был найден… — И что потом? — в нетерпении спросила я. — А что потом? Все, кто выжил, — в их числе были Чанёль, Ифань и Сехун — оказались предоставлены сами себе, — Чондэ тяжело вздохнул, сжав ладони в кулаки. — Кому нужны пятнадцатилетние подростки?.. Честно, я и сам многого не знаю. Я встретил Чанёля всего полгода назад. Он предложил работёнку… Ну, с того момента я и остался здесь. Представляю, как тебе сейчас тяжело. И будет ещё тяжелее, по себе знаю. — А что же случилось с остальными? И почему всё-таки Ифань здесь главный? — Не знаю. Когда я присоединился к ним, Ифань уже был здесь в качестве вожака. А с остальными… Некоторые ушли в другие места, в город, а некоторые просто не справились… Две недели назад от какой-то херни умер младший брат Чанёля. И знаешь, что я тебе скажу? — он помолчал, — Хорошо, что ты не пришла раньше. Чанёль был невменяем. Вообще, он славится своим вспыльчивым характером, так что не зли его, а то он себя не контролирует. — А что насчёт «здешней власти»? И… есть тут девушки? — пожалуй, последний вопрос волновал меня больше всего. — Все, кто живёт в этом здании — неприкосновенны без позволения Ифаня. А вообще, здесь обитают только «старенькие» — те, кто был в этом доме ещё до пожара. Меня отсюда не выперли, потому что у нас с Ифанем свой договор, а Бэк просто мелкая шлюшка. Мы подобрали его полуживым на окраине. Его изнасиловали и бросили там подыхать. Но этот Сехун вечно тащит сюда всякий мусор, — он осёкся, виновато посмотрел на меня и почесал затылок. Я улыбнулась и покачала головой, давая понять, что меня это не задело. Правда не должна задевать. — В общем, в одну из ночей я проснулся от диких стонов вон в той комнате, — он указал на дверной проём, где прошлой ночью горел свет и откуда доносились тихие стоны, — и вопрос о том, куда девать эту шлюшку отпал сам собой. Он теперь в роли ифаневской куклы. Что касается девушек… они есть. Но для них отведено другое место и определённая работа, — он смущённо посмотрел на меня, но, увидев в моём взгляде непонимание, продолжил: — Здесь очень много парней. Это село стало считаться пристанищем всех бездомных. Но как-то так сложилось, что девушки здесь держатся только для того, чтобы, кхм… парням вдоволь натрахаться. И если бы ты пришла сюда сама, то тоже попала бы в их число. Но, так как тебя принесли сразу сюда, в дом, то… В общем, считай, что тебе повезло. Чондэ снова отвернулся, смотря куда-то в сторону, а я смотрела на серую бетонную стену с чёрными подпалинами и думала о том, что мне действительно повезло. И не потому, что я не стала шлюхой бездомных парней, а потому, что встретила Чена, который сидел рядом и терпеливо всё рассказывал и объяснял мне, который заступился за меня, хотя мы с ним совсем не знакомы. Наверное, даже в самых дерьмовых мешочках иногда попадается что-нибудь драгоценное. В моём случае драгоценностью оказался Чондэ — парень с глазами цвета весенней грязи с зелёными крапинками у радужки, с вьющимися густыми волосами; парень, у которого самая тёплая в мире улыбка. Теперь даже умирать было не так страшно. Позади нас что-то зашуршало, и я испуганно обернулась. Увидев вошедшего в помещение Сехуна, я напряглась. Он снова смотрел на меня глазами, полными злобы. И я всё никак не могла понять, почему? Вот уже во второй раз я ловила на себе этот его взгляд, который прошибал до внутренних органов и заставлял дрожать. А через минуту он снова принимался за перекладывание камушков около стены. Может, он душевнобольной? Так хотелось спросить об этом у сидящего рядом Чена, но что-то меня останавливало. Ещё немного понаблюдав за тем, как Сехун перебирал камни, я снова повернулась к своей стене. — Лира, — тихий голос Чондэ, — мне нужно уйти, — при этой фразе я вздрогнула и умоляюще посмотрела на парня. Нет, не надо меня бросать… — Лира, не бойся, — улыбнулся он, — пока ты находишься в этом здании, тебя никто не тронет. — Может, ты останешься? — тихо прошептала я, протянув ладонь, чтобы коснуться Чена. Но, вспомнив, что он не любит прикосновений, отдёрнула руку. — Не могу. — А можно тогда с тобой пойти? — Нет, Лира, — раздражённо ответил Чен, поднимаясь с места и отряхивая штаны от мелких камушков. — А куда ты идёшь?.. — Лира, — Чондэ бросил на меня холодный взгляд, и по коже пробежались мурашки. — Я же тебе говорил, что нельзя задавать слишком много вопросов. Это одно из основных неписанных правил. Не забывай об этом, пожалуйста. — Я неуверенно кивнула и отвела взгляд. Чондэ, сев передо мной на корточки, заглянул мне в глаза и улыбнулся. — Я ненадолго. А когда вернусь, мы с тобой прогуляемся кое-куда, ладно? — Ладно, — буркнула я. — А что если Ифань придёт? — Он не придёт. В это время сюда может заглянуть только Бэк, но его можешь не бояться. Он ещё больше баба, чем ты. Сказав это, Чондэ помахал рукой и поспешно вышел из здания, оставив меня наедине со страхом и перебирающим камни Сехуном. Я заворожённо наблюдала за ним, каждый раз опуская взгляд, когда он поворачивался в мою сторону. Что-то в его лице показалось мне смутно знакомым, но образ, который всплывал в памяти, был подёрнут мутной дымкой, которую я никак не могла снять. И это невыносимо: когда вроде бы знаешь, но не можешь вспомнить. Особенно сейчас восстановить образ, вспомнить, где я уже видела Сехуна, показалось мне невероятно важным. Но сколько бы я ни пыталась копошиться в своей голове, у меня ничего не выходило. А тем временем парню, кажется, надоело возиться с камушками, и он, шумно вздохнув, облокотился о стену. Закрыв глаза, он что-то тихо шептал себе под нос. Но я ничего не могла расслышать, видела только, как шевелятся его губы. — Когда я нашёл тебя в подвале подъезда, то думал, что ты уже умерла. — Я вздрогнула, когда Сехун вдруг начал говорить. — Думал, что неплохо было бы по-человечески похоронить тебя, поэтому поднял на руки. И тут ты начала кричать, но в сознание не приходила. Если честно, ты меня сильно напугала. У Сехуна потрясающий голос: тихий, вкрадчивый, будто он рассказывает мне свой заветный секрет. И от этого хотелось подсесть поближе к нему, чтобы слышать всё, каждое его слово. — А почему напугала? — тихо, почти шёпотом, спросила я, поглядывая на парня, который всё ещё сидел у стены с закрытыми глазами. Кажется, он улыбнулся. — Всегда страшно, когда человек умирает, — ответил он. И я снова почувствовала дыхание смерти рядом с собой, зашлась в надрывном кашле. — Рак лёгких? — спросил Сехун, когда я откашлялась. — Да, — прохрипела я, прижимая колени ближе к груди. — Сколько? — Два месяца… Сехун повернулся ко мне, и я смогла разглядеть, что на его левой щеке белый шрам с красной каймой. Он тянется от самого виска к уголку рта, и создавалось впечатление, будто это кожа с него слезает. Интересно, откуда у него этот шрам?.. Я вдруг представила его пятнадцатилетним мальчиком. Вот он вылез из-под обвалов остывшего дома: весь в чёрной саже, с сильными ожогами на теле. Он с трудом перебирает ногами, куда-то шагает, пытаясь найти своих друзей. Огонь уже погас, но маленькие очаги всё ещё горели, объедая оставшиеся деревянные перила и лестницу. А мальчик всё шёл, его губы шевелились, будто он читал молитву. Вот, на встречу ему поднялись ещё мальчики. И среди них обожжённый Чанёль, сжимает руку младшего брата, лица которого я разглядеть не могу. Они осматриваются вокруг, не веря, что всё то, что было их жизнью, пусть ненавистным, но домом — рассыпалось пеплом. Что теперь точно всё кончено… И внутри всё сжалось от боли. Эти парни остались без крова в пятнадцать лет и выжили. Я иначе посмотрела на Сехуна: на его осунувшееся лицо, тонкие руки и торс. И теперь, кажется, я начала понимать, почему он смотрел на меня со злобой. Нельзя смотреть на людей по-другому, когда внезапно остаёшься без крыши над головой, никому ненужным ребёнком. Мне это было знакомо. Сейчас я такая же, как и они: не нужная живой матери, затравленная жизнью девочка без планов на будущее, потому что для меня его не настанет. И от этих мыслей уже даже почти не больно, ничего не трескается в груди, потому что просто смирилась. А за что бороться? Зачем пытаться жить?.. За мыслями я не заметила, как рядом кто-то сел, чиркнув спичкой. И только приторный сигаретный дым выволок меня из черноты. Рядом сидел мальчик, которого я ещё не видела. Ему, наверное, лет двенадцать, но маленькие ладони уже были в мозолях, а лицо имело угловатые черты. Острые ключицы выглядывали из-под жёлтой растянутой майки. И это было не красиво, как у Бэкхёна, а страшно и отвратительно, когда тонкая ладонь, охваченная мелкой дрожью, подносит к обветренным и обескровленным губам дымящуюся сигарету. Мальчик смотрел прямо перед собой и, кажется, даже не замечал меня. Я видела, как пульсировала на его виске вздутая вена, а сальные волосы прилипли ко лбу; стекали по лицу крупные капли пота. И на глаза навернулись слёзы. Тихо всхлипнув, отвернулась обратно к стене, и даже курить не хотелось. А мальчик, прикончив сигарету, шумно выдохнул, тяжело поднялся и, прихрамывая на одну ногу, поплёлся к выходу. Сию же секунду я услышала, как кто-то назвал его мелким мудаком, а следом послышался короткий шлепок и хриплый смех. А в груди всё сжималось от боли. И в каком-то отчаянном порыве я вскочила с места, намереваясь выяснить, что происходило там, снаружи. Но Сехун, схватив меня за руку у самого выхода, грубо впечатал в бетонную стену, отчего на несколько секунду перед глазами всё покрылось разноцветной рябью. — Решила в святую поиграть? — шёпотом спросил он. Я кивнула: — Тот мальчик… Над ним смеются. — Дура. Тебе было сказано не высовываться. — Но ему нужно помочь! — в носу защипало, и слёзы заструились вниз. — Сначала помоги самой себе. Это место святых не принимает, — усмехнулся Сехун и впервые посмотрел мне прямо в глаза. Всё внутри меня сжалось от этого пронзающего насквозь взгляда, а сказанная следом фраза заставила сердце пропустить несколько ударов: — Святошей нужно было быть в прошлой жизни... когда мне нужна была твоя помощь.