Всё будет хорошо

Я упустила момент, когда свинцовые тучи заволокли небо и готовились с минуты на минуту расплакаться проливным дождём. Над домом сгустилась серая мгла, и по бетонному полу поползли уродливые длинные тени. Сехун всё ещё стоял напротив меня, прожигая взглядом. Он безмолвно требовал от меня ответ на то, помню ли я его, но память упорно отказывалась выдавать что-то касаемо Сехуна. Я не отрицала, что он кажется мне знакомым, но почему — вот этого я не знала. Нас окутала звонкая тишина, и только далёкие раскаты грома давали понять, что мир вокруг ещё существует, потому что в эти минуты мне казалось, что всё сузилось до размеров атома и скопилось вокруг Сехуна. Он смотрел на меня сверху вниз своими стальными глазами, а я старательно отводила взгляд, потому что каждый раз я видела этот уродливый шрам на юношеском лице. Напряжение в воздухе возросло, когда я робко покачала головой, давая понять, что не могу ничего вспомнить и посмотрела на Сехуна, чтобы он дал мне ответ. Но тот, последний раз окинув меня холодным взглядом, потёр переносицу и шумно выдохнул, отправляясь к своему месту, чтобы снова перекладывать эти чёртовы камушки. Хотелось крикнуть, чтобы он сам всё рассказал, раз уж ему так нужны мои воспоминания, но в горле встал ком, и я просто села на пол, прижавшись спиной к холодной шершавой стене. В помещении стало совсем темно, и от этого было спокойнее. Темнота всегда дарила мне умиротворение. Казалось, будто она защищала меня. Вот и сейчас я чувствовала, как Сехун смотрел на меня, но из-за сгустившейся темноты ощущение было не таким острым. Что не могло не радовать. — Эй, тут есть кто живой? — Как всегда лёгкий, чуть хрипловатый голос Чанёля. Из открытой двери потянуло сыростью и запахом мокрой земли. Я невольно поёжилась от пробирающего до костей холодка и почувствовала, как к горлу подступает колючий комок, из-за которого я снова зашлась в надрывном кашле. — Эй, ты там поаккуратней кашляй, — протянул Чанёль, закрыв дверь, — не хватало, чтобы ты здесь всех своими бациллами заразила. — Это не заразно, — прохрипела я, когда приступ прошёл. Поглаживая раздражённое горло одной рукой, другой я вытирала слёзы, которые выступили из-за этого чёртового кашля. — В смысле? Как это не заразно? — удивлённо спросил парень и, коротко кивнув Сехуну, направился в мою сторону. — В прямом, — бросила я, обнимая себя за плечи. От бетонного пола стал подниматься холод. — Разве грипп или что там… простуда не заразны? — Чанёль почесал затылок, не решаясь сесть рядом. А я всё пыталась понять: он реально не понял или издевался надо мной? — Эй, ты чего зависла? — Это рак, придурок, — вырвалось у меня. Упоминание о моей болезни причиняло мне невероятный дискомфорт. Казалось, что с каждым этим чёртовым словом смерть от рака приближалась ко мне ещё на один день. Я посмотрела на остолбеневшего Чанёля, который старательно отводил от меня взгляд. — Вот только не надо меня жалеть… — Сколько тебе осталось? — перебил меня парень. В его голосе слышались печальные нотки, но он пытался снова улыбнуться и сел рядом. — Какая разница? — почему-то не хотелось говорить ему, что осталось недолго. Всего лишь до осени. Чанёль улыбнулся и, откинувшись на стену, протянул мне пачку сигарет. Вытянув одну, я прикурила услужливо протянутой спичкой и с наслаждением втянула в себя этот приторный табачный дым. В голове немного закружилось, а в груди появилось тяжёлое, вязкое чувство. Выдыхая белые клубы, я закрыла глаза, снова затягиваясь. Чувствовала, как сидящий рядом парень косо смотрел на меня, стараясь не выдать сочувствия во взгляде. Неужели этим людям не всё равно? Они ещё могут сочувствовать?.. Память тут же услужливо подкинула рассказ Чондэ о том, как Чанёль оказался в этом месте: с самого начала, без возможности выкарабкаться из этой ямы. Ведь, действительно, кому нужен подросток неизвестного происхождения? К тому же с младшим братом… Интересно, сколько тому было лет? Сколько лет Чанёлю? Как они выжили здесь? Ведь, судя по рассказам Чондэ, многие просто сдавались, придавая себя земле. Послевоенные годы — самые беспощадные именно к таким, как мы. Только прошедшая крупномасштабная война сменилась гражданской, которая оставила без семей, без крова, без надежды на полноценную жизнь тысячу людей. В частности — детей, которые остались без родителей. Было невероятно больно осознавать это тогда, когда вся эта послевоенная жизнь проносилась рядом. Когда эти невероятно худые дети жили совсем рядом, которые могли бы быть великими людьми, жить нормальной жизнью, окружённые родительской заботой. Теперь же им приходилось выживать самим. Самим тащить на своих хрупких плечах невероятный груз — свою жизнь. Образ того курящего двенадцатилетнего мальчика с острыми ключицами из-под грязной жёлтой майки навсегда отпечатается в моей памяти: его не по годам взрослое лицо и невыносимая боль в глазах и в каждом его движении. Всё это проносилось рядом, втягивая и меня, когда-то счастливую девочку, в свои чёрные объятия. Мне было безумно жаль умирать в свои семнадцать, осознавая, что после моей смерти мир будет стоять на своём, что будут такие же бездомные с тяжёлым взглядом, а всё вокруг будет шагать вперёд, принося новые открытия и небывалые возможности. И только такие дети, как мы, и уже давно мёртвые не смогут увидеть всего, что появится в этом невероятно жестоком мире. — Когда я узнала, что больна раком — даже обрадовалась, — прошептала я, сама не понимая, зачем говорю это Чанёлю и Сехуну, который, вероятно, всё слышал. — Дура, — выдохнул Чан, покачав головой. — Отчего же? — Докурив сигарету, выбросила бычок в сторону, прикрывая глаза. — Радоваться, узнав о болезни, которую не излечить? — усмехнулся Чанёль. — Не дура ли? — Возможно. Но, честно говоря, почти совсем не жалко. Эта жизнь совершенно никчёмная, так что жалеть не о чем… — Хотя в душе я отчаянно желала остаться в живых. Отчего-то меня не покидало чувство, что я останусь. Что скорая смерть — это неправда. Просто нелепость, которая пройдёт сама собой. Но внутренний цинизм не давал сказать это вслух. Было легче не страшиться смерти. Хотя бы внешне. — Сколько тебе? — насмешливо спросил Чанёль. Но, могу поклясться, что за насмешкой проскользнули серьёзные нотки. — Семнадцать. — Хотелось спросить, сколько же Чанёлю, но отчего-то вопрос этот оборвался на корню. — Жизнь нужно любить в любых её проявлениях, — протянул Чанёль, прикуривая сигарету. — Если бы каждый относился к своей никчёмной жизни как ты, то половина населения земли уже давно лежала бы под толстым слоем почвы, потому что у каждого человека жизнь по-своему никчёмна. Я украдкой посмотрела на парня, который курил траву, жил не пойми где и потерял когда-то родного брата. Он говорил о любви к жизни, когда его самого она подставила, бросив в глубокую яму без возможности на спасение. Было жаль такого наивного Чанёля, который, по-видимому, всё ещё жил надеждами на что-то лучшее. — Хотела бы и я научиться философски подходить к этому, — хмыкнула я, вытаскивая из пачки ещё одну сигарету. Но когда дверь распахнулась, и в ней показался промокший до ниточки Чондэ, положила на место. Отчего-то рядом с этим парнем курить совершенно не хотелось, а хотелось дышать и проживать каждое мгновение. — Вот это дождик, — протянул он, взъерошив мокрые, прилипшие ко лбу каштановые волосы. — Лира, не сиди на бетоне, простудишься, — как бы невзначай бросил он, направляясь куда-то в сторону, на ходу стягивая мокрую футболку. А я смотрела на неясный мужской силуэт, и внутри будто всё билось током, а по коже бежали разряды, скапливаясь где-то в районе сердца и живота. Это странное чувство приносило мне небывалый дискомфорт, и я, отведя взгляд в сторону, всё-таки прикурила сигарету. Чондэ бросил на нас с Чанёлем осуждающий взгляд и скрылся за широким столбом. А я сильнее прижалась к холодной бетонной стене, пытаясь унять в себе то странное чувство. Дождь не прекращался, и я уже потеряла счёт времени: было непонятно, вечер ли сейчас или всё ещё день. Не было слышно ни звука ни снаружи, ни внутри здания. Чанёль задремал, откинувшись на холодную стену с тлеющей сигаретой в руках, а Сехун неподвижно сидел у своей стены и просто смотрел в одну точку, не подавая никаких признаков жизни. Чен так и не появился из-за того столба, и, докурив сигарету, я решилась узнать, куда же он делся. Тихо шагая между бетонными валунами, обходя очаги мусора, какой-то одежды и, кажется, спальных мест, я дошла до широкого столба. Наверное, при жизни этот столб служил в качестве украшения, потому что на нём всё ещё виднелись выгравированные неаккуратные узоры и облупившаяся белая краска, которой покрывали колонны. Я стояла рядом, ладонью прислонившись к шершавой поверхности, не уверенная в том, стоит ли заглядывать туда. Вдруг Чондэ это не понравится? Но всё же сделав два шажка, я заглянула за колонну, обнаружив только темнеющий дверной проём и горящий где-то там, среди тьмы, слабый огонёк. Осторожно ступая по россыпи камней, я пробиралась к таинственной тьме. Сердце билось, как умалишённое, казалось, что вся округа слышит его стук. И хотелось бы мне, чтобы и Чен его услышал. Чтобы сам вышел ко мне навстречу, потому что было страшно. Никак не могла понять, отчего было так неспокойно, ведь сюда никто не запрещал заходить, но всё же я чувствовала, что без спросу пересекаю чужую территорию. Было не по себе. С каждым шагом становилось всё тише, а огонёк впереди полыхал всё ярче. Под слабым светом я видела, что иду по коридору, облицованному плиточной кладкой. К стенкам были прибиты раковины, запорошенные мусором и грязью. Наверное, это был коридор, ведущий в столовую, чтобы, идя принимать пищу, дети смогли беспрепятственно помыть руки. Изредка я видела под ногами изорванные полотенца, расплавленные мыльницы. И в душу стекал расплавленный металл, причиняя боль и разнося тяжесть по всему телу: здесь когда-то жили дети. Моё внимание привлекло что-то белое, прислонённое к отбитой кафельной стене. Осторожно сев, я протянула ладонь, но, когда пальцы почувствовали что-то мягкое и влажное, отдёрнула руку, пытаясь разглядеть странный предмет, но попытки не увенчались успехом. Тогда я все-таки ухватилась за самый край странной вещи и поднесла его ближе к лицу. На глаза невольно навернулись слёзы, а колени отчаянно задрожали. Я держала в руках белого, помятого жизнью, плюшевого кролика без одного уха. Местами он обгорел, а глазки-пуговки расплавились, и смотрелось это невероятно уродливо, но я прижала игрушку к груди, думая о том, что, наверное, малыш, потерявший его, был очень расстроен… Всё ещё прижимая плюшевого кролика к груди, двинулась дальше и за слёзной пеленой не заметила лежащий на пути камень. Не успев остановиться, я ударилась о него коленкой и, ойкнув, схватилась за одну из раковин. Но та, не выдержав веса, со звонким треском отвалилась от стены и упала на пол. Огонёк задрожал, и мимо него пробежала тень. Сердце забилось быстрее, теперь стало по-настоящему страшно, потому что я не хотела злить такого доброго и чуткого Чондэ. И выражение его лица давало понять, что просить прощения или оправдываться не было смысла. Прижимая к груди игрушку, я отводила взгляд от металлических глаз, неотрывно глядящих на меня. — Что ты здесь забыла? — Ледяные нотки в голосе заставили поёжиться и сильнее прижать к себе игрушку. — Я просто… — тихо начала я, — просто там так тихо… мне было не по себе. И я подумала, что могла бы посидеть возле тебя… — Чондэ молча слушал мою сбивчивую речь, и с каждой секундой его взгляд становился мягче, а морщинки на переносице разгладились. — Прости, если ты не хотел моего присутствия… — В следующий раз просто позови меня. Ты меня напугала, — он улыбнулся, ближе подходя ко мне. Я поймала себя на мысли, что безумно хочу, чтобы он прикоснулся ко мне, обнял за плечи и прижал к себе. Но Чондэ ничего не сделал, только жестом пригласил пройти за ним и тут же пошёл к своему огоньку. — Не замёрзла? — спросил он, чуть повернув голову в мою сторону. — Немного, — честно призналась я, — а ты? Тебе не холодно в одной майке? — Нет, — улыбнулся он и остановился у дверного проёма, — заходи, там теплее. — Я неуверенно перешагнула порог и оказалась в небольшом кабинете с ободранными обоями, сломанными книжными шкафами, кучей всякого хлама. А на бетонном полу горел небольшой костёр. — Когда-то это был кабинет завхоза, — тихо произнёс Чен, — теперь это мой небольшой закуток, где я могу в своё удовольствие помечтать или предаться воспоминаниям… — Он горько усмехнулся, проходя вперёд, а я только сейчас заметила разбросанные на полу листы и книги, которые Чен стал поспешно собирать. — Погреемся здесь и пойдём. — Куда? — спросила я, с интересом разглядывая толстую книгу, что валялась около моих ног, но не решалась поднять. — Покажу тебе, где мы живём. Не всё же время ты будешь проводить здесь? — Чондэ поднял книгу и, бросив её куда-то в сторону, посмотрел на меня. — Нашла нового друга? — Он кивнул на прижатого к моей груди одноухого кролика. Я робко кивнула. — Молодец. Друзья в этой жизни необходимы. Только они помогают выкарабкаться из, казалось бы, конченой жизни, — он улыбнулся, садясь на бетонный пол, и ладошкой похлопал рядом с собой. Сев, я протянула ладони к горящему костру и почувствовала, как по телу разливается приятное тепло. Огонь завораживал. Его рыжие ленты безмятежно рвались в разные стороны, издавая приятный трескающий звук. Только он нарушал повисшее в воздухе молчание. Но то было совсем не неловкое, а, скорее, наоборот, — лёгкое, ничем не отягощённое молчание. Такое бывает только тогда, когда сидишь рядом с близким другом и вам не нужно ни о чём разговаривать или что-то делать. Достаточно просто молчать, чтобы приятно провести время. Кажется, я задремала, когда Чондэ тихо позвал меня по имени. Вздрогнув, я посмотрела на улыбающегося парня, который разворачивал уже догоревший костёр, чтобы не случилось ещё одного пожара. — Ну что, пойдем? — спросил он, пиная куда-то в сторону попавшийся под ноги камень. — Пойдём, — осипшим от долгого молчания голосом проговорила я. И, подняв с пола игрушку, зашагала следом за Чондэ. Ни Сехуна, ни Чанёля здесь уже не было. Только дремавший на полу тот самый мальчик с острыми ключицами. Заметив, как я замедлила шаг, смотря на него, Чен подошёл ко мне, прошептав: — Это Лухан. Он остался один в девять лет. — От слов парня, сердце прошибла острая боль. Сделав несколько осторожных шагов, подобралась к тяжело сопящему мальчику. Положив возле него игрушку, я не удержалась и провела ладонью по влажным волосам. Лухан повертел головой, бормоча что-то невнятное, и, кажется, на его лице промелькнула лёгкая улыбка. Чондэ вывел меня на улицу. И тут я осознала, что, как минимум, дней пять не выходила на свежий воздух, а небо видела только через выбитое в здании окно. Серый безликий свет резал глаза, а холодный ветер бил по коже песком и мелкими камнями. Придерживая длинные волосы, я последовала за Ченом, с интересом оглядываясь по сторонам. Мы шли по широкой дороге, вдоль которой располагались те самые огрызки домов. Где-то остался только фундамент, где-то здание было почти целым, с выбитыми окнами и потрёпанными дверями. Я обернулась, чтобы увидеть наш дом, и удивилась тому, насколько он большой. Вверх по кирпичной кладке стремились чёрные ожоги, оставленные зданию после пожара. Большие выбитые окна, будто зияющие глазницы, провожали нас с Чондэ. Поравнявшись с парнем, я зашагала рядом, оглядываясь по сторонам. Видела, как из окон смотрели на нас любопытными взглядами, а некоторые люди даже выходили и, облокотившись о дверной косяк, смотрели нам вслед. — Не оборачивайся. Смотри вперёд, — сказал Чондэ, — эти бараны могут не так понять твой изучающий взгляд. — Я тут же отвела глаза от очередного вышедшего из своего укрытия смуглого парня в чёрной потрёпанной куртке. — Кстати, всё хотела спросить, — протянула я, — не слишком ли много чести парням держать дом с девушками-шлюхами? — Чен усмехнулся и, внимательно посмотрев на меня, ответил: — Взамен эти самые девушки получают халявную еду и кров. Это такой вот обмен. — А они сами себе не могут добыть еду? — А ты бы смогла? — вернул вопрос Чен. — Будто ты не знаешь, что к девушкам повсеместно относятся одинаково. Я замолчала. Ведь правда. К нам в этой чёртовой стране относились как к мусору. Особенно к тем, кто оставался без крова. Правда, попадались понимающие. Они предоставляли работу и отдавали часть своей выручки. К такому доброму мужчине попала и я. Он предложил мне помогать ему разгружать вагоны, а взамен выплачивал часть от получаемой зарплаты. Иногда он даже кормил меня, рассказывая о дочери и жене, которые погибли в годы войны. А я слушала, внимая каждому его слову, наполненному болью и тоской о прошлых временах. — Чен, а… Сехун всегда был таким? — робко спросила я, когда мы, по всей видимости, вышли за черту посёлка. — Каким? — Иногда я ловлю на себе его озлобленные взгляды, а сегодня… — я запнулась, думая, рассказывать ли Чондэ про недавний разговор с Сехуном. — Что сегодня? — нахмурившись, спросил Чондэ. — Он сказал, что я должна была помочь ему, — прошептала я, посмотрев на удивлённого Чондэ. — В смысле? Зачем? — Не знаю… не помню. Похоже, что мы с ним когда-то встречались. Он кажется мне смутно знакомым, — проговорила я, замедляя шаг. Впереди замаячили три тёмных силуэта, — Чен… — Вижу. Стой, — хмуро сказал он, выступая чуть вперёд, заслоняя меня своей спиной. Фигуры приближались, и я стала различать надрывный мужской смех. А когда его обладатель в упор посмотрел на меня, я вздрогнула и полностью скрылась за спиной Чондэ. — О! Чондэ, — послышался грубый бас, и я невольно ухватилась за футболку парня, отчего он вздрогнул, но ничего не сказал. — Уже от одного моего голоса вздрагиваем, м? — Кто-то подошёл к Чену вплотную, я почувствовала резкий запах спирта. — Не делай такие глазки, а не то, глядишь, нарушу наш с Ифанем договор и хорошенечко нагну тебя. — От этих слов по коже пробежались мурашки, и я невольно сморщилась. Не удержавшись, провела пальцами по спине Чондэ, давая понять, что я с ним. Рядом. — А что это за чудо? — Внезапно меня вытянули из-за широкой спины, и я оказалась прижатой к влажной куртке. Я застыла на месте, по телу пробежалась мелкая дрожь. — Отпусти её. — Я почувствовала тёплую ладонь Чена на своём запястье и дрожь постепенно начала спадать. — Смотри-ка, как оживился, — смеясь, сказал первый, после чего я почувствовала, как такая крепкая ладонь Чондэ сорвалась с моего запястья. — Пусти, — не выдержав, я оттолкнулась руками от груди державшего меня парня и отступила на шаг. Но тот тут же двинулся ко мне с мерзкой ухмылкой на лице. Сердце пропустило несколько ударов, когда меня кто-то притянул к себе, и бедром я ощутила затвердевший член незнакомого мне человека. Тихо всхлипнув, я попыталась вырваться, отстраниться, но меня только крепче прижимали к себе. — Отпусти! Отпусти! — кричала я, захлёбываясь в подступающей истерике. От осознания того, что прямо здесь может повториться то, что еженощно повторялось в подъезде под лестницей, закружилась голова, а колени отчаянно задрожали. — Ох, не дёргайся так, иначе я возьму тебя прямо здесь, — выдохнули мне в ухо, отчего всё внутри меня замерло, а к горлу подступила тошнота. — Давненько у меня не было такой хорошенькой… — Чен, Чен, пожалуйста… — заскулила я, всё ещё пытаясь вырваться из крепкой хватки. Но такого нужного сейчас Чондэ я не видела. И сознание ударило меня по черепной коробке: «Тебе никто не поможет». — Ну, раз с тобой у меня ничего не выйдет, — голос первого парня прозвучал прямо у меня над ухом, — то развлекусь с твоей подружкой. — Отпусти, её, Чонин, — тихий голос Чондэ, и огонёк надежды снова загорелся во мне. — И? Какая мне с этого выгода? — насмешливо спросил Чонин, разворачивая меня к себе, поднимая лицо за подбородок. — Предложишь взамен своё молочное тельце? — он скосил взгляд в сторону Чондэ. Тот был напуган. Впервые за всё время, что я здесь была, я видела страх в его обычно тёплых, уверенных и таких уютных глазах. Я ждала, что он что-нибудь предпримет, что вытащит меня из рук этих людей, но он просто стоял, отводя взгляд. В груди закололо от осознания, что Чондэ — трус. Хотя, он же ничем мне не обязан, он же ничего не должен мне… но мысли о том, что он просто пасует, чёрным налётом оседали где-то на дне души, и колени не выдерживали вес. Я упала на мокрую землю, а по щекам поползли горячие слёзы. — Бедная, совсем ослабла, — протянул Чонин, ставя меня обратно на ноги. — Ну, милая, всё будет хорошо. Устроим твоему дружочку бесплатный кинопоказ? Эй, держите его! — двое кинулись к Чондэ и, скрутив ему руки, ржали во всё горло. Чонин, прижав меня к себе спиной, принялся ощупывать моё тело под футболкой, больно сжимая грудь, кусая плечи и оттягивая за волосы назад. Я кричала, пыталась вырваться, но он только ближе прижимал меня к себе и с удвоенной силой принимался сжимать мою грудь. Повалив меня на землю, он стянул футболку, жадно впиваясь зубами в соски, держа мои ладони над головой, а ногами прижимая к земле колени. Я глотала ртом воздух, звала на помощь, захлёбываясь в слезах. Я думала, что всё кончено, но всё стало только хуже. Он раздевал меня на глазах у замершего Чондэ, который жмурился, опустив голову. А я, полная злобы из-за этого труса, начала отбиваться от влажных ладоней Чонина. Когда он отвлёкся, чтобы стащить с себя штаны, я заехала по его лицу кулаком. Он удивлённо посмотрел на меня, но секунду спустя поднялся, потянув меня за волосы. Кричать не было сил, горло дико саднило и даже скулить удавалось с трудом. Я не сразу осознала, что оказалась прижата лицом к земле и начала задыхаться от скопившейся в носу и во рту мягкой грязи, а телом ощущала, как чужие руки пробирались под штаны. — Ну-ну, милая, — зло протянул Чонин, за волосы отдирая меня от земли, — я не хочу трахаться с трупом. Так что дыши. Надежды смешались с грязью, утекая куда-то далеко. Я уже ясно осознавала, что незачем сопротивляться, потому что никто не поможет. И единственный человек, которому я доверилась, стоял и отводил взгляд, не желая смотреть, как Чонин стаскивал с меня оставшуюся одежду и нависал сверху. С его тела капала грязь, и от отвращения, что всё будет происходить так, я резко дёрнулась в сторону, выплёвывая комья грязи вместе с желчью. — Фу, блять, — бросил Чонин, пиная меня в бок. — Сука, сдохни! И лишь на секунду дав мне отдышаться, пока натягивал на себя свои грязные штаны, Чонин снова ударил меня в бок. Затем ещё и ещё. Я потерялась в ощущениях. Было не понятно, где больно, а где нет. Где верх, а где низ. Было только одно чёрное пятно, металлический привкус крови во рту и всё не затухающее сознание. И уже лежала, скрючиваясь, как червяк, от сыплющихся ударов. И, когда перед глазами плясали только разноцветные пятна, а тело перестало отвечать и реагировать на что-либо, я услышала знакомый, до боли хрипловатый голос: — Лира, вставай. Лицо Чанёля нависало надо мной, и тут чувства будто снова вернулись ко мне. Боль прокатилась по всему телу, и я протяжно застонала, переворачиваясь на другой бок. — Блять, гнида! — Чанёль мазанул ботинком по грязи и послышался глухой удар и скрип костей. Секунду спустя передо мной лежало окровавленное лицо Чонина. — Лира, не двигайся, я помогу, — было последним, что я услышала, прежде чем сознание, наконец, отключилось.