Я вижу свет

Минас-Итиль, лето       «Никто меня не видит».       Это точно не было его сокровенным желанием, но сейчас о лучшем нельзя было и мечтать.       Вместе со сквозняком проскользнуть по коридору, прикинуться ветром в каменных стенах, где пахло свечами, фитилем и пылью.       Взаправду или лишь воспоминания?       Нет, это точно не память. С чего бы ему помнить только запахи, и позабыть все остальное? Не так все просто.       Он остановился, сел на пол в углу и стал вспоминать.       Как было темно и тихо. Почти как сейчас. Только пахло не пылью и свечным гаром, а кровью, нечистотами и гнилью. Обычный запах. На запястьях железо, толстое, в два пальца. Зачем столько? Дернул — крепко. Пошевелился — больно. Живот крутит голодом, нестерпимо, уже который день, а жажда — еще сильнее. Сухо, горько, и воздух в горло словно сыпет крупным, острым песком.       И ему ничего больше не осталось, кроме как умереть. И когда он умер, то наконец освободился и смог выйти наружу.       Все встало на свои места, и он вылез из своего угла. Сквозняк понес его дальше.       Мерцающие волшебные стены неусыпного стража Мордорских границ были словно темный старый лед. Он пытался вспомнить, какими они были совсем недавно - и представлялась большая белая луна. Здесь было светло от этих стен даже глубокой ночью; теперь же камни лишь мерцали стыло и мутно под слоем пыли. А внутри и вовсе было черным-черно.       Когда-то здесь были люди, храбрые стражи и быстрые кони. Был правитель и его сын. А в саду на самом верхнем уровне, плоским копьем обращенном на запад через долину и реку в сторону крепости-близнеца, цвело Белое Древо, и ветер разносил лепестки по всему городу, распростертому внизу. Найти такой лепесток считалось хорошим знаком, и в пору цветения дети бегали по улицам дотемна в поисках своей маленькой удачи.       Но вскоре она от них отвернулась.       Он не помнил, откуда ему это известно.       Легко просачиваясь сквозь щели в камнях и замочные скважины, он бродил по твердыне, как делал всегда, день за днем и ночь за ночью, не зная, потерянный он или что-то потерявший.       Иногда здесь встречались люди, но редко. Вниз же он старался совсем не ходить - там, снаружи, всегда страшно лязгало, визжало и рычало: после битвы подножие цитадели заполонили осевшие в городе орки. Здесь же, в покоях, принадлежавших когда-то королю, творились вещи, которых он предпочитал не видеть вовсе. И поэтому, когда кто-то начинал кричать здесь, содрогая пустые стены, он уходил куда-нибудь в другое место.       Но сегодня отчего-то было тихо. Лишь внизу — он видел и слышал это, иногда высовываясь в окна, — среди редких костров не умолкала орочья орда под стенами. И в этой тишине он снова доверился воле воздуха, который мог носить его по Минас-Итилю, как по течению.       Он остановился лишь тогда, когда угодил в палаты, где раньше, кажется, никогда не бывал. И они, в отличие от прочих, сгоревших, заваленных и заброшенных, оказалось не пусты.       Здесь были двое.       Он замер и припал к земле — они могли увидеть! Не смотря на то, что ветер мог пронести его сквозь крохотную щелку, иногда его появление не оказывалось для окружающих тайной. Он не знал, что точно они видели — его прежнее лицо, каким оно было при жизни, или неясную тень, в которую он мог обращаться после смерти. Но иногда его совершенно точно замечали, но всегда ему удавалось сбежать или пропасть прежде, чем кто-то успевал сообразить, что же именно предстало перед глазами. Но это вынуждало быть осторожным: если бы он сам знал, что он такое, быть может, научился бы управлять своей странной, непонятной ему сутью. Одно он помнил точно — он родился человеком. Остальное приходилось нашаривать и понимать на ощупь.       Круглый зал напоминал огромную лампу, в центре которой горел высокий и узкий, под самый потолок, фитиль. Огонь был непростой и нехороший, почти не светил и совсем не грел, и наоборот, казалось, от него во все стороны шло что-то холодное и сырое. Тени на стене напомнили ему себя самого — такие же непонятные, неустойчивые и странные, и он подумал, что легко смог бы среди них спрятаться.       Те двое, что стояли у самой дальней стены, все-таки ничего не заметили. «Я тень, и никто меня не видит», — напомнил он себе, разглядывая две фигуры. Обе были высокими и большими, но все, что можно было рассмотреть из зыбкого укрытия — это смутные силуэты в густом полумраке. Они стояли к нему спинами, а напротив, на когтистой кованой треноге, как в горсти скрюченной руки, покоился большой черный шар: без единого блика, словно черная дыра, висящая в воздухе и глотающая в смоляное клубящееся нутро всякий свет.       Странный шар совсем не понравился ему, а те эти двое смотрели не отрываясь и не шевелясь. Постояв немного во тьме и убедившись, что он все-таки по-прежнему тень, он рискнул приблизиться сзади, но все равно ничего не увидел в этом шаре, кроме клубов дыма и вспышек, тусклых и слабых, словно отблески бури далеко за горами.       «Как странно».       Он вернулся в угол и продолжил наблюдать - такое необычное действо происходило здесь впервые. Пытки давно стали привычны. Странные, одетые в темное люди, днями и ночами скрюченные над свитками, колбами и разными чудными предметами — тоже. Он не понимал, что они делали, и это быстро наскучило, и он вскоре перестал ходить не только туда, где пытали, но и туда, где читали и иногда пели зловеще и заунывно непонятные слова на неизвестном наречии.       А шар и эти две фигуры были чем-то новым. И поэтому он решил остаться и понаблюдать.       А они все стояли, смотрели, и это продолжалось долго. Так долго, что он уже было хотел развернуться и отправиться дальше, решив, что и они — скучные, как вдруг две высокие фигуры разом шагнули прочь от треноги.       — Его воля нам ясна, — голос был, кажется, мужским, но звучал так, словно вылетал из собачьего горла и забитого чем-то рыхлым рта, и слышался лишь отдаленно схожим с человеческой речью гундосым лаем. Человек, даже смертельно больной, так говорить не сможет, орк (а он видел много орков) не бывает таким высоким и большим, поэтому это создание оказалось ему незнакомым. — Горцы не должны явиться к Черным Вратам.       — Людей легко смутить.       Второй голос, скрипучий и еще меньше человеческий, был удивительно красив и почти нежен, но от его звука делалось так жутко, что он невольно попятился, в ужасе вплетаясь в тень и прячась туда, как в ракушку. «Меня нет!» — напомнил он себе, но говорящий будто услышал его шаги и мысли, и большая странная голова повернулась — прямо туда, где было его укрытие. Повернулась и какое-то время не шевелилась, а потом медленно, как неживая, скрипнула обратно, дрогнув под конец, точно шарнир встал в паз.       — Отправляйся в горы, — запел он снова. — Я же пойду в леса. У меня там иное дело.       — Союз собирает эльфийский король, а не вождь лесного племени. Не разумно…       — Не смей сомневаться в его разуме. У Владыки много рук, и в каждой руке по кинжалу. У эльфийского королька тоже много длинных, цепких лапок. Руби их — и нечем будет ударить, — голова, он мог поклясться, вдруг обратилась вокруг своей оси, как ищущий огонь на маяке. Тварь, кем бы не была она, будто слышала, видела или чуяла самозванца, прикидывающегося тенью, и хотела застать его врасплох. Он был в этом уверен, и втиснулся в самый темный, самый глубокий угол, мечтая провалиться сквозь щели в камнях. Но, как назло, именно сейчас, в самый страшный и нужный момент, он оказался видим, тяжел и осязаем, и стены не пропустили его через себя.       — А пленники? Они не нужны?       — Больше нет. В лесах у меня будет много нового материала. А из этих я отберу нескольких, что отправятся к нему. Из тех, кто пережил опыты - они ему нужны. Остальных бросьте варгам.       «Как страшно!» — подумалось ему теперь. — «Но это, наверное, быстрее, чем умереть от голода и жажды…»       Да, сейчас он определенно предпочел бы самого свирепого, самого бешеного варга. Он ведь тоже был из числа тех пленников. Ему снова вспомнились тяжелые, неподъемные браслеты из черной стали на его руках и лодыжках, которые проскребли ему кожу до самого мяса. И цепи, такие, будто ими хотели удержать ломовую лошадь, а не…       «Кто я?..»       Стены вдруг расступились, и он почувствовал, как его выдувает ветром сквозь каменные блоки, и встретил спиной пустоту, когда стена закончилась. Падения он не боялся — тень ведь не может разбиться.       За время своего пребывания здесь он слышал много непонятных разговоров, но этот первый был таким странным и страшным. Как и эти двое. Здесь было много людей, которые звались жрецами, были орки, которых те ненавидели и не подпускали близко, были варги и огромные рогатые звери там, внизу, в бывших конюшнях. Но эти, у шара, были совсем другие. Настолько другие и непонятные, что он ощутил с ними тесное родство.       Он многие дни ходил тут по коридорам, медленно вникая в странный уклад новой жизни Минас-Итиля, в котором все так поменялось. Но так же легко как он сам сквозь стены, сквозь его голову проваливались, не задерживаясь, и воспоминания. Он забывал, где был вчера, что слышал и кого видел, и сознание хранило лишь довольно короткий список лиц и мест. Иногда этот список пополнялся, иногда из него что-то пропадало. Наверное, если бы он вдруг каким-то чудом узнал свое имя и кем он был до попадания в застенки, это все равно позабылось бы на следующий же день.       Тень мягко рассыпалась у подножия башни и собралась в невысокую, поджарую фигуру в темных узких одеждах, какие обычно носят охотники или следопыты. Оказалось, они годятся еще и теням. Еще у него с собой был пустой колчан, куда он складывал интересные находки, и длинный изогнутый нож в красивых ножнах, которыми он мог любоваться часами. Нож он украл у одного из культистов где-то на верхних уровнях, и с этим нехитрым добром он и блуждал по Минас-Итилю уже который месяц. Сколько до этого он просидел в подвалах — он не знал и сам. Наверное, с самой битвы.       Почти единственным, что он помнил отлично, была дорога в те самые казематы, хотя он не бывал там больше после того, как их покинул. И возвращаться туда совсем не хотелось.       «Но я же ненадолго» — успокаивал он себя. — «Туда и обратно»       Прошел мимо варжьих клеток и загонов, сколоченных из острых кусков железа, наступил прямо в орочий костер, но никто из сидящих вокруг огня не заметил взметнувшегося пепла. Когда он в первый раз оказался здесь, внизу, то решил, что город опять под осадой — столько здесь было орков и варгов на первых уровнях и под стенами. Но они видели его куда хуже и реже, чем люди, и поэтому тут можно было идти не таясь.       Темный провал пещеры под сторожевой башней, где располагался вход в подземелья, охранялся, как ни странно, не орками, а заключенными в черные доспехи с совершенно глухими шлемами людьми. Кажется, они вообще не сменялись, не шевелились и не дышали — как стояли тут, когда он давным-давно вышел, так и стоят поныне. Орки держались от них подальше и даже постарались отгородиться собранным на улицах хламом и обломками. А он прошел мимо них легко и тихо, и они снова ничего не заметили.       В звоне капель слышался чудной и ровный ритм, объемный за счет эха, метавшегося под высокими сводами. Хоть танцуй под него, но обстановка не слишком-то располагала. Он не видел ничего во тьме, но слышал, что далеко внизу, под толщей камня, кто-то есть. И их немало. Потом стало чуть светлее - тут, в глубине подземелий, на стенах чадили грязные масляные фонари.       — Привет. — Он остановился перед первой решеткой, разглядев во тьме что-то разлипшееся по дальней стене, похожее на большого паука с длинными, изломанными лапами. Звякнуло, всхрипнуло, и зло, гортанно зашипело. Поняв, что тут не ответят, он отвернулся.       — Привет?       — Воды…       — У меня нет.       Он вздохнул и пошел дальше. Какие-то черные полости, забранные толстыми прутьями, были пусты, какие-то нет - но там все равно было тихо, а из некоторых доносились звуки, от которых хотелось бежать как можно дальше.       А потом его самого позвали.       — Подожди.       Голос был на удивление тверд и спокоен. Так окликают посреди улицы белым днем, чтобы спросить дорогу.       Он остановился и подошел. Из решеток протянулась тоненькая ветка, покрытая сморщенной серой корой: он не сразу сообразил, что это рука. Коснулась кончиками пальцев его плеча, погладила грубую ткань, цепляясь обломанными ногтями.       — Как ты тут оказался?       Воспоминание пришло как удар в висок — он знал пленницу. Много, много дней, они сидели здесь вместе. Конечно, он не видел ее из своей камеры, как и она его, но вспомнил голос.       — Я не знаю, — честно ответил он. — Мне кажется, я просто вдруг смог пройти через решетку.       Меж толстыми прутьями показался серый череп, обернутый, словно бумагой, хрупкой кожей. Длинные волосы слипшейся паутиной качались от сквозняка, и, когда она провела по ним рукой, на пол медленно осела невесомая серая прядь и обнажила острое, сморщившееся как сухой лист ухо.       — Ты красивый… — тихо сказала пленница. В ней высохло все — кроме голоса, который остался прежним и звучал ровно и твердо. — Я так и знала, что ты — красивый.       Он хотел сказать, что она тоже, но не стал. Она совсем не была красивой. Она даже не казалась особенно живой.       — Они сказали, всех пленников бросят варгам.       — Варги — это хорошо, — пленница тихо улыбнулась, и он услышал, как рвется тонкой бумагой кожа, что еще осталась у нее на губах. Когда пленница шевелилась, она вся шуршала, как мертвая бабочка. — Они сильные и быстрые…       — Я мог бы украсть ключи и открыть решетку, — предложил он.       — Орков снаружи слишком много, и нам не выбраться незамеченными, — она подняла руку к его лицу, заправила за ухо прядь грязных волос, неровно обрезанных по шею. Он ощутил сухое прикосновение ее кожи к своей, и жесткие костлявые пальцы, царапающие словно острые ветки.       — Я прошел.       — Тебя не видят. Они делали странные вещи со всеми нами… — пленница задумчиво посмотрела ему в глаза. Ее собственные были такими же серыми, как она сама. — Наверное, твоя участь еще хуже, чем моя. Куда ты пойдешь теперь?       — Я не знаю. А где ты жила?       — В Лоринанде.       — Что это?       — Большие, старые леса на севере.       — Это там живут лесные эльфы? Тогда я пойду туда. Я подслушивал наверху. Мне кажется, если это тот самый лес, то ему грозит большая опасность.       — Она всем грозит сейчас, — устало ответила пленница. — Тогда тебе нужно идти вверх по Андуину. Река приведет тебя к лесу.       Он не был уверен, что знает, что это за река такая — Андуин, но все равно кивнул.       — А ты?       — А мне оставь свой красивый нож.       Он молча отцепил украшенные самоцветами ножны и просунул через решетку. Сухие паучьи лапки сомкнулись на них и на миг упали вниз от непосильной ноши. Но потом пленница подняла руки и прижала кинжал к своей груди, как самый ценный и желанный дар.       — Как тебя зовут?       — Лалвен. Я ведь уже говорила.       — Я постараюсь больше не забыть.       — Иди.       И он ушел.