Я вижу свет

Белфалас, на север от Умбара, лето.       Тихая флейта насвистывала неторопливую мелодию, которой подпевал тихий шепот воды снаружи. Кругом все слабо двигалось и поскрипывало, и округлые деревянные стены походили на нутро какого-нибудь великого зверя, который мерно и спокойно дышал в глубоком сне.       Внутри у него было трое. Один стоял у стола: высокий и массивный, немолодой уже мужчина, с лицом, продубленным ветрами и солнцем; кожа была темной и толстой, как мешковина, а кругом рта и глаз лежали глубокие, словно углем нарисованные морщины.       Второй прятался во тьме у крохотного окна, забранного толстым цветным стеклом, за которым чернела безлунная ночь. Из этой темноты и шептала серебряная флейта, но лица ее хозяина видно не было.       Третий сидел посередине, за руки и за ноги привязанный к массивному резному креслу. Голый, бородатый и уже едва живой.       Его приводили сюда уже третий или четвертый раз, и с каждым таким разом зубов и пальцев становилось меньше, а синяков, ожогов и дыр — больше, что благотворно сказывалось на его разговорчивости. Человек держался долго, и поначалу его пленители даже опасались, что ничего из него не вытащат, но уже на второй день дело пошло. Одно было плохо — знал он не так-то много.       — Мне правда жаль, что нам приходится все это делать. Я совсем не получаю удовольствия от пыток! Ты, конечно, и подавно, — флейта смолкла и вместо нее заговорил мягкий, чудный голос певца и сказителя. В нем слышалась ласка и сочувствие к истерзанному пленнику, словно извинение за то, что они с ним натворили. — А еще больше мне жаль, что нам придется продолжить, если ты снова не захочешь говорить. Ты слишком упрям на свою беду.       — Я скажу. Только отпустите.       Пленник не поднимал избитой, залитой кровью головы. На черепе кое-где не хватало клочков кожи, и оттого густая черная шевелюра была вся в проплешинах, а те волосы, что остались, слиплись от засохшей крови и испускали нестерпимую вонь.       — Мы предлагали тебе это с самого начала. Хорошо, что ты наконец додумался согласиться. Итак… что же такого интересного переправляет лорд Херумор из своих закромов на север?       Стало почти тихо. Все замолкли, но кругом было полно звуков — шелест, слабый скрип, редкий стук. Палачи уже было подумали, что пленник снова решил молчать или подло взял и умер, но через несколько долгих минут он все же заговорил.       — Огонь… ползучий огонь. Его очень мало - то, что удалось спасти из Нуменора и спрятать. Везут понемногу. Чтобы… чтобы не сгорело все сразу... если что…       Флейта издала задумчивый шипящий звук, так и не ставший нотой, и воцарилось долгое молчание.       — Кто намеревается воспользоваться им? — спросил наконец прежний ласковый голос. Человек у стола до сих пор не произнес ни слова и лишь изредка поглядывал в темный угол.       — Я не знаю. Я слышал лишь, что хотят жечь деревья, — ответил пленник.       — Жечь деревья? Где и зачем?       — Леса на севере. Какие-то сады. Я не знаю.       — Сколько уже переправлено?       — Почти половина. Сегодня уплыла еще одна ладья. И завтра с закатом будет у устья Андуина и пойдет вверх по реке. Больше я не слышал.       — А вы быстрые... Где сам лорд?       Пленник вдруг странно затрясся и захрипел, и они уж было решили, что он сейчас испустит дух, но потом догадались, что тот смеется. Когда хриплый скрежет стих, умбарец поднял темное лицо и искривил раздавленные в лепешку губы.       — Карауль, карауль дальше темные воды! К лорду Херумору тебе и близко не подобраться, теперь у него другой покровитель. — Он плюнул кровью и темной слизью, и на разбитых губах повисли длинные мутные нити.       — Кто же? Так ладно рассказываешь, что я аж заслушался.       — Его ставленник в Умбаре…       — Кольценосец… доскакал-таки, не изжарился в пустыне.       Пленник отхрипел и откашлялся, и снова стало тихо. Сумрак у окна зашевелился и поднялся. К привязанному подошел высокий, хоть и пониже первого, мужчина. Худой, но статный, с волосами, сплетенными за спиной в длинную косу, он был одет как простой моряк, но лицо выделялось белым пятном, словно он и не бывал никогда на морях, не дубился на солнце и ветре, а только что вышел из-под сени сумрачного леса, куда вовсе не проникает свет. С первого взгляда это лицо могло показаться юным, но едва он приблизился, стало ясно, что он совсем не молод, и об этом говорили даже не маленькие морщинки в уголках век или иные черты возраста, а весь его облик в целом, а особенно — темные, как холодные угли, глаза. Неприятные, пронзительные, и совсем, в отличие от голоса, недружелюбные.       А еще — острые уши, напоминающие широкий вязовый лист.       — И придут еще… — умбарец не поднял на него головы. Он его уже не раз видел.       — О чем ты? — спросил эльф ласково, понизив голос до шепота.       — Слышишь?.. Все отзываются ему. Снова... Они уже давно хозяева в гондорской крепости.       — Культ Ар-Фаразона и Саурона? Сгинул вместе с ними и Нуменором. И вместе со всеми их чародеями.       — Он никогда не сгинет!       — О чем ты говоришь? — эльф удержал свою руку от удара, и лишь дрогнувшее веко выдавало его желание сейчас. Однако он быстро смирил его, и заговорил, успокоившись и улыбаясь. — Ты забыл о нашей сделке? Лодка уже ждет. Еще немного — и ты в нее сядешь и погребешь отсюда на все четыре стороны.       Но пленник вновь затрясся в хриплом смехе, как безумный — тяжелое кресло под ним скакало по полу, выбивая дробь из досок. Эльф поднес к губам флейту, вздохнул в нее, высвистев пару нот. Помолчал, подумал, и взмолился снова:       — Говори же! Я могу тебя исцелить. Конечно, ты та еще дрянь, и тело твое будет сопротивляться, но тебе станет легче. Грести так точно будет сподручнее. А хочешь, я призову двух дельфинов, и они оттянут тебя к берегу?       — Дар, кончай, — второй мужчина наконец подал голос, закатив глаза.       Эльф, едва договорив и дослушав — друг его перебил — протянул руку и вдруг, схватив пленника за волосы, одним коротким и без размаха толчком вбил его лбом в дубовый стол. Череп раскололся, как яйцо, и на мореную столешницу из темного разлома потекло густое содержимое.       — Паясничать кончай, а не его! — вскинулся человек, не успевший даже слова вымолвить, не то что помешать. — Зачем?! Он же мог нам еще что-то рассказать!       — Не мог, — Дар брезгливо поискал, обо что бы вытереть руку. — Ничего он не знает, мелкая сошка.       — Если для тебя и правая рука Херумора — сошка, то нам, наверное, осталось только самого лорда здесь об стол размазать!       — Хорошо бы, да навряд ли, — вздохнул Дар. — К гавани нам и близко не подойти. Особенно теперь, когда там назгул.       — О ком он говорил?       — Не знаю. Возможно, он имел в виду какую-то тварь, выведенную Сауроном. Но я был уверен, что все, созданное им, смыло вместе с островом и храмом. Я не понял, о чем он.       — Мало мы узнали.       — Перелови хоть весь Умбар — не узнаешь больше. Все! Хватит торчать тут. И выкинь тело за борт.       Дар распахнул двери, бегом поднялся по короткой лестнице и вылетел на широкую палубу. Его появление мигом заставило сонных моряков встряхнуться: провисшие канаты тут же подтянулись, рулевой вытянулся у штурвала, и весь корабль разом проснулся и воспрял, словно только того и ждал.       — Мы еще стоим?! — рыкнул Дар далеким от прежней певческой красоты голосом, уличая засуетившуюся команду в отсутствии у них дара предвидения. — Мы к завтрашней ночи должны быть у Тол-Фаласа! Шевелитесь! Ильмар, не стой столбом!       — Что ты задумал?       — Ты что, не слышал? Они везут ползучий огонь. Попытаемся перехватить, разумеется.       — Догнать — догоним, но что дальше?       — Решим на месте. Поднимемся за ними по реке, сколько сумеем. Поглядим, куда они его выгрузят, хотя я и так догадываюсь.       — Лезть на Пряхе в Андуин — не лучшая идея. Мы не так уж хорошо знаем реку, и у нас мало гребцов, чтоб тащить такую махину против течения, если ветер подведет, — возразил Ильмар, хоть и не сомневался, что друг это знает не хуже, чем он сам. — Да еще и в темноте.       — О, нет. Залезть туда в темноте — это прекрасная мысль.       Дар махнул рукой, предлагая ему заняться наконец делом. Пряха, черная как ночь от верхушки грота до днища, расправила паруса и ветер толкнулся в них, снимая корабль с места. Далеко-далеко позади и справа в безмятежном воздухе были еще слабо видны крошечные огни Умбарской гавани, но они быстро скрылись из виду за огромной скалой. Дар ушел на самый нос и сел там, глядя вниз, где об штевень забились волны. Сначала тихие, вскоре они бурно вспенились и разошлись высокими валами и брызгами. Воздух загудел и взмок, затрепетал в волосах, и Дар поднял флейту к губам, поймав ветряной напев. Он сидел на своем месте, где бывал обычно, когда корабль несся сквозь ночь по бездонной смоляной воде. Словно живая носовая фигура, возносящая Оссэ старые и давно забытые песни — не то талисман, не то проклятие для всей команды.       Корабль лег на курс и помчался на север, почти незаметный в ночи — только широкая пенная полоса за кормой прямой белой нитью отмечала путь и через несколько мгновений растворялась без следа.       Через час к нему пришел Ильмар. Дар и ухом не повел, продолжая высвистывать какой-то веселый напев, развлекая и себя, и команду на палубе. Они посидели немного бок о бок, каждый продумал заранее нужные ответы и вопросы, и ровно тогда, когда Дар отнял ото рта флейту, Ильмар заговорил:       — Мне не нравится эта затея.       — Но все же мы на всех парусах летим на север, словно за нами гонится дракон.       — Ты то исчезаешь, то появляешься, и тогда непременно втравливаешь нас в очередную безумную затею.       — Меня упрекает в этом не первое поколение твоей родни, Ильмар.       — Странно, что еще ни один из них не бросил тебя за борт.       — Можешь заложить добрую традицию, если хочешь, — Дар натянул на ладонь рукав и отер им флейту от соленых брызг. Лицо вытирать не стал — его трезвил и будоражил тугой ветер, что ощущался на мокрой коже во сто крат сильнее.       — Чтобы ты потонул, а мне потом по ночам являлся твой призрак с дурацкой свистулькой? От этого писка и так уши закладывает.       — И ветер крепчает, — миролюбиво откликнулся Дар.       — Ты догнать хочешь, или обогнать? Что ты задумал?       — Скорее всего, они выгрузят огонь где-то в Южном Итилиене…       — Стой! — воскликнул Ильмар, уставившись на друга так, словно услышал несусветную глупость. — Хочешь сказать, в гавани Пеларгира прохлопают умбарское судно?       — Они и нас прохлопают, — рассмеялся Дар. — Андуин широк, а ночь темна, не шуми и ползи вдоль восточного берега — и с самой высокой башни никто не рассмотрит, что там крадется на горизонте. А еще я уверен, что умбарцы раздобыли гондорский кораблик. Нам же придется хуже — наши паруса слишком велики и будут видны издалека, и, наверное, придется сворачивать их и грести, чем сможем. Пряха - не тот корабль, которому стоит появляться в гондорских водах.       — Зачем умбарцам вообще так рисковать? — Ильмар поглядел на Дара, хоть во тьме и видел лишь силуэт. Тот наверняка закатил глаза к небу. - Везли бы посуху, где никто не сторожит.       — Потому что они подорвутся там на своем ползучем огне. В пустынях Харада летом можно изжарить кусок мяса прямо на камне в песке, а от раскаленного воздуха глаза высыхают и сморщиваются, как виноградины. Кроме моря им никак не провезти его. Потому и рискуют, прокрадываясь мимо гондорцев. И не первый раз.       — Почему бы нам тогда просто не поднять тревогу?       Дар вздохнул и все-таки отер с лица соленые капли. Посидел неподвижно, раздумывая над чем-то и глядя вперед, а потом нехотя заговорил:       — Я не хочу с ними связываться. Ни с кем из людей больше. Я давал им шанс. Да не один. И всякий раз мои дела с ними кончались… Как бы тебе сказать? Плохо. Не принимай на свой счет. С тобой разговор совсем иной.       — То есть просто потому, что тебя обидели, ты тащишь нас дракону в пасть?       — Это не «обидели», Ильмар, — Дар не повысил голоса, не поменял интонации, но отчего-то слова его прозвучали почти угрожающе и очень неприятно и холодно. — И говорю я сейчас даже не о конкретных именах. А о том, что в общности вашей — не знаешь, чего от вас ждать. Вам дали земли, знания за доблесть и бесстрашие. Даровали жизнь, долгую и славную, и смерть - тихую и в разуме. А вы захотели того, о чем и знать не знаете и никогда не видели. С моей колокольни даже думать о бессмертии глупо. Смерть — она все равно кругом тебя, и ты касаешься ее еще чаще, чем будь ты сам недолговечным. Вот ты лет через пятьдесят помрешь, а я останусь. Скука. А еще войну эту новую - вновь люди затевают. Да, она уже неизбежна, но снова - вы. Созываете, собираете, будоражите. С обеих сторон. А с чьей больше-то, не знаешь? Я — не знаю.       — Ну, начинается.       Дар неопределенно махнул рукой, ничего ему больше не сказав. Не первый раз заводили этот разговор. И еще не раз будут нагонять друг на друга уныние его продолжением. И оба решили, что сейчас им этого совсем не нужно.       — Ладно, отбрехался. Тогда у меня есть второй вопрос.       — Я тебя слушаю.       — Встряхнулся-то ты, как про северные леса услышал. До этого сколько мы тут болтались, и тебе плевать было, что там на материке происходит.       — Плевать мне не было никогда, — мягко, хоть и нехотя, возразил Дар. — А в лесу… а ты сам-то подумай?       — Ты же зарекся возвращаться к родичам.       — А я к ним и не собираюсь. Похожу вокруг, посмотрю издалека.       — Как его… все забываю эти ваши словечки.       — Трандуил.       — Что? Я про лес!       — А, лес. Эрин Гален.       — Зеленолесье, так и говори. По-человечески.       — Вот тогда ты иди и по-человечески разъясни пока парням, что да как. Завтра будет веселый день. И ночь, — задумчиво проговорил Дар и поднес флейту к губам, давая понять, что разговор окончен.

***

      Они догнали умбарскую ладью к утру и теперь были вынуждены сложить паруса и идти тихо, держась у них за горизонтом. Дар с рассвета нахохленной чайкой сидел на мачте, и оттуда над морем разносились то лихой посвист, то тихая, едва слышная песнь, которую было совсем не отличить от плеска волн. Ильмару казалось, что эта флейта могла извлечь из своего нутра любой звук и даже заговорить по-человечьи, если бы ее хозяин захотел. Ильмар всегда ворчал на «комариный писк» или «зловещий вой», (последний был особенно любим эльфом в тихие лунные ночи) но никогда не говорил прекратить всерьез. Когда Дар появлялся на корабле — а он мог сделать это через год, два или даже десять — Пряха будто оживала, по-молодому вздыхала и приосанивалась, и даже переставали появляться течи и дырявиться паруса. Ильмар не знал, где Дар пропадал во время своих долгих отлучек, но уже привык к тому, что он появлялся из ниоткуда, чудесным образом угадывая, когда и где они пристанут к материку, и расстояние между этими точками могло быть несусветным. И потом, пробыв с ними год, два или десять, снова пропадал, всякий раз веля не ждать, но всегда возвращался, и Ильмар уже перестал этому удивляться. Эльф был переменчив как волны, но постоянен как море, и человек знал, что вода всегда будет вокруг них, и вопрос лишь в том, в каком она настроении.       Сидя на мачте, Дар прекрасно видел умбарскую ладью далеко впереди. Тол-Фалас, земля и устье тоже были для него как на ладони, и он разглядывал огромную долину, раздумывая, по какому из многочисленных щупалец реки им вместиться в русло, которое расширялось лишь через несколько миль. Пряха была большим и тяжелым трехмачтовиком и предназначалась для широких вод. По Андуину спускались и поднимались суда Пеларгира, но они были другими, и полагались больше на гребцов, чем на паруса в речных течениях в путанном, распластанном по долине устье. Но Дар верил своему кораблю.       В конце концов, к закату, когда они вновь сблизились с ладьей и миновали Тол-Фалас, скальной громадой проплывший по левому борту, Пряха осторожно втиснулась в выбранное Даром разветвление реки. Он ходил по нему раньше, но не на таком большом корабле, и теперь вся команда в напряжении ждала каждую минуту удара, начиная тревожно переглядываться, едва что-то тихо скрежетало по днищу. Но пока им везло — Дар угадал.       По сравнению с Пряхой легкая ладья умбарцев скользила против течения как перышко. Ветер благоволил сегодня им обоим, и будь тут пошире, они не потеряли бы весь вечер и ночь, пытаясь протолкнуть Пряху вверх по течению и буквально щупая дно. Дар слез с мачты еще у острова и встал за штурвал сам, напряженно вглядываясь вперед. Ладью они давно уже потеряли из вида, но это было пока не важно — по прямой реке ей некуда было свернуть.       Наконец, утром, Пряха смогла вдохнуть полными парусами. Речное устье кончилось, и впереди, насколько глаз хватало, была широкая вода. Дар уступил штурвал и велел держаться восточного берега, и они плыли иногда так к нему близко, что реи едва не задевали ветви нависших над водой деревьев. Продолжили путь и под солнцем, а Дар снова высматривал впереди свою цель, ни на минуту не покинув палубу.       Смутные огни Пеларгира он разглядел перед самым рассветом на следующий день. Было еще темно, но теперь на счету было каждое мгновение — ладьи впереди он уже давно не видел.       — Если мы спустим паруса, потратим несколько часов, — Ильмар приблизился к  Дару, который занимал привычное место на носу корабля. Судя по тому, как тот хмурился, он и сам это прекрасно понимал.       — Мы слишком осторожничали в устье, — признал он с досадой. — И уже потеряли слишком много времени.       — Становимся на якорь?       — Они уже проскочили Пеларгир. И к следующей ночи уже наверняка поплывут обратно.       — Мы можем перехватить их здесь. Выспросим, где и кому разгрузились.       — Одного уже расспрашивали — до сих пор стол не отмыли. Нет, — Дар опустил голову, а потом решительно ее вскинул и развернулся. — Идем на всех парусах! Шевелитесь! — и добавил уже тише, глядя на снующих по черной палубе людей, но обращаясь к Ильмару. — Нагоним, и дальше я пойду по берегу.       Пряха от носа до кормы содрогнулась, когда ветер нажал крепче, перебарывая течение, толкающее ее в грудь - небыстрое, но могучее и неумолимое. Отдав от берега на сотню метров, она тяжко разогналась, но вода скоро забурлила вокруг бортов, и корабль с такой яростной стремительностью рванулся вперед, что, казалось, будь на его пути водопад — он взлетел бы и на него. Мутное в утреннем тумане пятно огней далекой гавани пронеслось далеко слева. Дар, глядя туда, подумал, что дозорные на высоких башнях на берегах Пеларгира сейчас, наверное, переглядываются и спрашивают друг у друга, все ли видели, как вверх по Андуину пронеслась большая тень.       — Зря ты это. Они примут нас за пиратов или черных нуменорцев, — Ильмар был не то как голос совести, не то как вестник беды, а Дар, отняв от губ флейту, оборвал тихий, низкий, сыпучий словно песок напев, и слабо улыбнулся.       — Насколько смог, я нас укрыл. Будешь в Пеларгире — позахаживай в кабаки, послушай, не плетут ли чего про корабль-призрак.       — Если гондорцы уже не бросились в погоню, — усмехнулся Ильмар. — Видишь ладью?       — Нет еще. Река виляет впереди, они уже далеко за этим изгибом.       Пряха неслась против течения, рыская по волнам носом, будто вынюхивая свою жертву. Дар посмотрел на кипящую за бортами воду и решительно отправился в капитанскую каюту, и Ильмар спустился с ним.       — Выходит, все? Опять не ждать?       — Не ждать. Теперь уж точно. Война…       — Расскажешь потом, как там в Мордоре.       — Вот уж куда я точно не собираюсь! — Дар уже переодевался, меняя продубленные и просоленные тряпки на темные тесные одежды. Перехлестнул грудь двумя ремнями с ножнами за спиной, куда вскользнули и плотно встали два клинка длиной в руку. Потайные крепления в обоих сапогах тоже не остались пустыми, как и широкий пояс и еще одна сокрытая выемка для маленького стилета под мышкой на ребрах. Ильмар молча подал ему короткий вязовый лук, за которым эльф потянулся мгновением назад, но не успел сомкнуть на древке затянутые в тонкие перчатки пальцы.       Раздолбайский корабельный дудочник исчез без следа, точно его и не было. Перед человеком стоял эльфийский воин, похожий на ночную птицу — черный, словно тень во тьме, с единственным крылом-луком за спиной, замкнутый в узкие острые перья из вороной стали, что тесно обнимали грудь и двигались и раскрывались в такт дыханию, глотая свет бледного пламени свечей.       — Они повезут еще огонь. Видимо, последний, — Дар окинул острым взглядом каюту, втиснул флейту в колчан, зажав между стрелами с темным оперением. — Перехватите его, если сумеете, и спалите в море. Только сами не подорвитесь — он очень опасен.       — А я-то уж было надеялся, что мы наконец перестанем болтаться перед Умбаром, дразня цепных собак.       — Не забывай про Херумора, Ильмар. Я не знаю, каким путем он и назгул отправятся в Мордор, но, если они пойдут морем — лучше вам им не попадаться. Так что дразните осторожнее.       — Это мог бы и не советовать! — хохотнул тот, глядя в бледное и серьезное лицо друга. — Удирать мы будем на всех парусах, уж будь спокоен!       — Идем, — Дар первым покинул каюту. Моряки привычно и равнодушно смотрели на эльфийского следопыта, чье появление всегда означало его скорое исчезновение. Пока он собирался, уже разгорелся рассвет, и река светлела, наливаясь серебром. Слабый изгиб вскоре миновали, и Дар напряженно смотрел вперед, где вот-вот должна была появиться темная точка преследуемой ими ладьи. Пряха, покуда ветры им благоволили, летела, не замечая течения, и держалась восточного берега. Несколько раз им попадались гондорские суда, но ни одно из них не было военным, да и погони за кормой он так и не разглядел. Теперь же, последние несколько часов, было и вовсе тихо. И они уже были у цели.       Дар покинул корабль, легко перебежав с реи на простершуюся над водой толстую ветвь, и растворился в густой кроне. Словно его и не было никогда на борту, вместе с его заунывной дудкой. Пряха тихо поскрипывала, как будто вздыхая, и слабо качалась на мелких речных волнах, привязанная на короткую дневную стоянку, прежде чем отправиться вниз по реке обратно, в привычное ей море. Она знала — он вернется.