Глава 9. Удержи меня
1 марта 2016 г., 08:58
Трандуил откинулся на ствол спиной, легонько стукнувшись затылком о жесткую кору. Вытянул ноги и положил себе на колени стрелу, к которой прилаживал новое оперение. Рядом с ним на широкой пологой ветке, где он устроился над землей, лежала ровная, ладная кучка уже готовых, которые он наделал для Фернана. Ловкие слепые пальцы, не нуждаясь в том, чтобы за ними следил разум, легко справлялись с простой работой, в то время как сам Трандуил был совсем не здесь, позволив мыслям унести себя далеко из этого леса.
— Как она выглядит?
— Кто? — шаги приблизились и последний прошуршал совсем рядом. Фернан подошел, нарушив его одиночество, и через пару мгновений подвинул его ноги, заставив не слишком удобно их согнуть, и уселся на их место.
— Наша пропавшая гостья, — пояснил принц, покорно уступив половину своей ветки. Фернан молчал, но думал так громко, что Трандуил и так знал, как он сейчас на него смотрит и подбирает разные слова.
— Ее найдут, — сказал наконец арантаро. — Мы в ответе за нее, раз приняли дочь Элурина под своей крышей.
— Я спросил не о том. Но раз уж тебя так сильно мучает вина за ее судьбу, то напомни себе, что она пришла свободным и вольным союзником, а не гостем и просителем. Это был ее выбор, а в остальном — вина случая. Мы не первый раз теряем своих воинов, и скоро потеряем еще тысячи. А может быть, и всех. Напоминай себе об этом почаще, и ты совсем иначе посмотришь на то, что произошло.
— Да, но в Сады она пошла не за нами, а за Этиром. Она не рвалась на службу к тебе.
— Этир давно не дитя, чтобы она столь усердно его оберегала. И это лишь подтверждает мои слова — это был ее выбор.
— Думаешь, она оберегает его как дитя? И я ничего тебе не скажу. Когда ее найдут — спросишь сам, — отрезал Фернан. — Дождемся вестей и не будем гневить судьбу подобными разговорами.
Трандуил поджал губы и промолчал.
Он ненавидел ожидание всей своей живущей в потемках душой. Скованный тьмой с бессилием, он порой терял остатки разума, вынужденный оставаться наедине с мыслями, которые порождала эта пассивность.
Трандуил с детства этого не терпел — ждать, следовать и слушать. Один-единственный случай изменил все. Ожидание, бездействие и зависимость — на этом держалась с тех пор его бесконечно долгая жизнь. Тридцати пяти веков хватило на то, чтобы научиться ходить во тьме, не спотыкаясь, и свою слепоту он мог обхитрить почти во всем. Он был способен долго притворяться, если была нужда. За все это время сотни и тысячи внимательных взглядов разбивались об искусные мороки на лице и несокрушимую выдержку, так ни о чем и не догадавшись.
Он мог даже держать в руках оружие, и отточил свои слепые танцы до доступного ему совершенства, которое, однако, ничего не стоило на деле. Мечи были просто игрушками, а владение ими — не более чем чередой уловок и фокусов, которыми можно было развлечь себя или такого юнца, как Этир, которого легко обескуражить произведенным впечатлением и мастерской иллюзией. Несколько мгновений этого незрячего боя стоили сил, достаточных, наверное, чтобы пройти Эрин Гален с севера на юг. Абсолютно в каждый удар было вложено все, что у Трандуила было: если попасть, то разом — убить. Как слепой вихрь — он даже не знает, куда идет, но на своем пути уничтожает все. Никакой обороны, потому что нельзя отразить то того, чего не видишь. Слух — это много, но уши никогда не подскажут, откуда и чем придет удар. Любой противник был — многорукой, многоголовой тварью, которая везде.
Вчерашний орк посреди реки был вторым живым существом, которое Трандуил убил после того, как ослеп.
Первым был Гвирит, его конь, которого он заколол в Нан-Эльмоте у заброшенного замка Эола три с половиной тысячи лет назад.
Трандуил помнил еще, как выглядят звезды — маленькие белые точки далеко во тьме. Иногда ему казалось, что он видит их даже сейчас, но каждый раз он понимал, что это заигрывает с ним его собственное воображение. Белый был, пожалуй, единственным цветом, который он еще мог воссоздать в голове. Хотя бы просто как противоположность тьме, он мог вообразить свет. Свет — это просто не тьма, вот и весь секрет.
Остальное уже давно высохло и осталось просто словами, которыми Трандуил не пользовался. После того, как мир канул в ночь, вокруг стало невозможно шумно. Он даже не представлял, что существует так много звуков, а у каждого из них — так много значений. Любой неприметный шорох рассыпался на тысячу разных нот, и из них он ловко складывал музыку, которая воссоздавала мир в его голове. Это было так же естественно и просто, как дышать. Он босиком ходил по углям каждую минуту своей жизни и уже не знал другой дороги.
Трудно и страшно было поначалу. Не скоро он нащупал мир, но его все же научили со временем понемногу обходиться тем, что осталось, и запрятанный глубоко в душе огонек темнота погасить так пока и не сумела. Трандуил скрыл лицо и глаза ото всех, так же как слепота стерла для него все вокруг, и так жил свою длинную, странную жизнь, и взаимно с миром они не знали друг друга.
— Я спрашивал об этом не из праздного любопытства, — Трандуил заговорил снова, когда водоворот непрошенных мыслей наконец отпустил оцепеневшее сознание. Фернан все еще был здесь и по-прежнему мешал вытянуть ноги, да еще и привалился к ним плечом, и Трандуил протянул туда ладонь.
Над головой тихо, но звонко постукивало. Принц не помнил, как выглядят дятлы, но примерно представлял маленькую, юркую птичку. Они с Фернаном сидели в тишине и покое на самой окраине островка жизни посреди чащи. Лесовики жили тесно, шумно, вместе. Каждому было что сказать про соседа, каждый был кому-то родней, и даже перед надвигающейся бедой тут не очень-то поменялось всеобщее настроение. Попритихли, пособирали скарб, но в остальном все так же продолжали жить, как жилось, словно маленькому народцу вовсе не было ведомо чувство тревоги за свое будущее. Может быть, оттого, что на их веку еще не бывало ничего страшнее далекого пожара на горизонте, и они толком и не ведали, как им надо правильно бояться.
Фернан не откликнулся, не переспросил, но Трандуил знал, что он сейчас вопросительно смотрит. Арантаро так и не смог за тысячи лет их совместной жизни отделаться от привычки общаться не только вслух и что-то отражать на лице вместо слов, но Трандуил различал и понимал прекрасно и его молчание — их разумы распахивались настежь по первому зову и допускали друг друга в свои самые дальние закоулки и потаенные мысли.
— Она найдется, — Фернан долго молчал, и Трандуил по-прежнему чуял на себе его взгляд. Из темноты он ощущался острым, пристальным теплом, потом это чувство потухло, но осталась тяжесть, навалившаяся на ноги. — А у нас с тобой есть тревоги поближе. Если верить лесовикам, южане явятся уже завтра.
— Жду не дождусь, — ответил Трандуил, с неживой безразличностью обращаясь в пустоту. И Фернану очень не понравилось как были сказаны эти слова.
***
Повозку трясло и подбрасывало, и при каждом таком толчке Итариль всякий раз казалось, что из нее вылетит последний дух. Она лежала на досках, а над головой покачивался грязный глухой полог, и это было все, что она могла видеть. На слух все вокруг тоже было одинаковым — скрип колес, похрустывание дерева, топот копыт и гаркающие голоса на чужом языке, которого она не понимала. Теперь руки и ноги ее были крепко связаны, и даже рот был замотан — после того, как она откусила палец харадцу, который опрометчиво полез к ее лицу, ее обездвижили и обезвредили. Хотя, по правде, в этом теперь не было особой нужды: Итариль обессилела настолько, что едва могла держать глаза открытыми, и хоть и не переставала помышлять о побеге, совершить его второй раз едва бы сумела, даже если бы представился удачный момент. Погоня, пустившаяся следом за Фимбретиль, к утру вернулась ни с чем. Означало ли это, что березке удалось уйти, или они, настигнув, зарубили ее в лесу, Итариль не знала, и могла лишь надеяться, что она спаслась. Иначе все ее старания и страдания были вдвойне бесполезными. Почти всю дорогу она провела, не сомкнув глаз, хотя тело ее уже сдавалось, и это делалось все сложнее. В животе что-то набухало и будто шевелилось, но со связанными за спиной руками она не могла даже посмотреть, что происходит с раной. Из повозки ее не выпускали ни разу, и вспоминали о ней лишь два или три раза за сутки, и тогда плотный полог откидывался, в нем возникало черное, злое бородатое лицо, грязные руки срывали с ее лица повязку и лили в рот вонючую воду, а после снова возвращали ткань на место, и Итариль снова оставалась одна. Всего таких дней минуло два. Она не знала, куда ее везут, и по крошечному кусочку неба или леса, что показывались в узкую прореху в пологе, которая иногда появлялась, когда телегу трясло особенно сильно, понять ничего было нельзя. Но по звукам и по птичьим голосам она точно знала одно — они еще в лесу. Знать бы хоть что-то из этой чужой речи — она бы предположила, что ее ждет. Но ни слова не было сказано ими на вестроне — они переговаривались на своем крикливом, шумном языке, в котором каждый возглас для нее звучал как ругательство. Повозки останавливались надолго лишь на ночь. Весь день, за исключением одного часа где-то в полдень, они продолжали медленно двигаться в неизвестном ей направлении. Но в этот раз они встали, едва начал заниматься вечер, и небо еще было светлым. Итариль напряженно прислушалась: южане загалдели, а потом все стихло, но вокруг повозок заходили чьи-то тяжелые ноги. Полог вдруг широко откинулся, и на фоне белоснежного неба возник массивный силуэт, пахнуло грязной лошадью, и как только глаза ее привыкли к свету, она разглядела в его руке кинжал. С ним он нырнул к ней, в повозку. Итариль, лишенная возможности двигаться, с бессильной яростью следила за ним взглядом. Южанин ухмыльнулся в бороду, оглянулся назад, зажал нож в зубах и схватился за веревку, подтаскивая ее к себе. Итариль дернулась и изо всех сил сжала ноги, почувствовав жесткие сильные пальцы на своих бедрах, но он был сильнее. Удар по боку повозки и злой окрик заставили южанина убрать лапы. Он что-то сказал и одним ударом рассек путы на ее лодыжках, и Итариль тут же воспользовалась этим, хоть и знала, что только себе навредит — и изо всех сил лягнула его в нос. Под голой пяткой что-то сочно и мокро хрустнуло, и человек с воем вывалился из повозки, прижимая руки к разбитому лицу. Но на смену ему тут же пришел другой. Этого Итариль еще не видела, и он не был похож на косматых, темных южан: лицо у него было светлее, хоть и сгорело на солнце и обвисло, а редкая светлая борода и волосы выдавали совсем иное происхождение. — Ты никогда не перестанешь, да? — спросил он на вестроне. Итариль, которая не могла ему ответить, снова приготовилась к прицельному пинку, но он схватил конец веревки, которым были связаны ее руки и рванул на себя, протащив по доскам. Итариль вывалилась из повозки на дорогу, но так как ноги ее были уже свободны, тут же вскочила, хоть ее и шатало, как тростинку на ветру. Человек дернул за веревку, заставляя ее идти за собой, и Итариль с трудом сдержалась, чтобы не броситься на него; в противном случае ее опять начали бы бить, что только уменьшило бы ее шансы на побег. Поэтому она лишь ожгла его взглядом и поплелась следом на подгибающихся ногах. Они обошли повозку, и причина остановки стала ей ясна: узкую дорогу перегородило упавшее дерево, и рухнуло оно совсем недавно — листья на обломанных ветвях, раскиданных кругом, были еще свежи. По сторонам от дороги был глухой лес и густая стена голого подлеска. Итариль огляделась и насчитала всего-навсего шестерых: трое правили телегами, и кроме них еще трое были при оружии, в том числе их вожак и сломанный нос. Возницы принялись распрягать лошадей и достали топоры, вероятно, намереваясь расчистить дорогу, но ствол был огромен, и едва ли они управились бы даже к утру. Дерево не само упало, и ее пленителям это было так же ясно, как и ей самой. Белобрысый покачал головой, поцокал языком, и рванул веревку. Итариль чуть не упала и стиснула зубы, но ей ничего больше не осталось, кроме как двинуться следом. Вместе с ним пешком отправилась и его охрана, в том числе знакомый ей южанин, и, утирая окровавленным рукавом нос, он очень недвусмысленно заухмылялся и похлопал себя по паху, ткнув пальцем в ее сторону. На вестроне он, видимо, не говорил, но Итариль об этом не очень-то пожалела. — Не пугай нашу девочку раньше времени. Не посреди леса же, — вожак обернулся и подмигнул ей. — Вот доберемся, и там уж, как добрые люди, уважим госпожу под теплой крышей. Лучше бы на вестроне не говорил и этот. Они все перелезли через дерево, и теперь Итариль на поводке плелась за людьми по дороге. Солнце закатывалось за голые кроны по левое плечо, но это мало чем помогло ей, ведь Итариль не знала леса, и во все стороны света для нее он был одинаков. Но уж если случится бежать — то ей уже хотя бы ясно, куда. Только вот не ясно, как. Они шли больше часа — уже стемнело. Ей казалось, еще шаг или два — и она упадет, и ее волоком потащат по земле на веревке. Но едва сумерки сгустились, как Итариль различила далеко впереди огни и бревенчатые стены маленьких домиков в стороне от дороги, в лоне огромной поляны. Итариль знала одно: там, куда тащат ее эти люди, друзей быть не может, а значит, дела у нее хуже некуда. В свете огней лесной деревни она еще издалека разглядела маленькие фигурки, и при их приближении там возникло невероятное оживление и беготня, а через пару мгновений они все куда-то подевались, разбежались и исчезли. Когда они подошли к маленькой площади, вокруг не было ни души. — Славная была идея с деревцем, жаль, не выгорела, — человек словно и не удивился ничему. Итариль почувствовала рывок веревки и не успела перебрать ногами вслед за ней, отчего упала на колени и на бок, утратив и без того не слишком верное ей сейчас равновесие. — Отчего же не выгорела? Итариль не поверила сначала своим ушам, а потом и глазам. Прямо перед ними на поляне стоял Трандуил. Высокая и темная фигура принца появилась словно из-под земли шагах в десяти от них. Что он делает здесь, один, и как тут вообще оказался, Итариль не представляла, и едва не решила, что у нее начался бред и он ей мерещится. Люди схватились за оружие, и Трандуил, вздернув подбородок, медленно поднял и выставил перед собой свой меч. В другой его руке был горящий факел, освещавший его с одного бока, и от того лицо принца казалось искаженным и неподвижным, точно маска. Итариль на земле отчаянно замычала сквозь тряпку, и Трандуил повернулся на этот звук. Сзади свистнуло, и тело со стрелой в затылке грузно повалилось на землю лицом вниз: это оказался тот самый бородач, что лапал Итариль в повозке. Трандуил тихо отступил на два шага, не опуская меча, и снова напряженно застыл. Итариль повернулась назад и увидела Фернана, который стоял за их спинами, уже вновь вскинув лук. — Не надо. Вас только двое, еще шаг — и останется один, и я еще не решил, кто это будет, — предупредил он хмуро: люди теперь повернулись к нему, но под прицелом скорой на расправу эльфийской стрелы замешкались. Коротко взглянув на Итариль, Фернан кивком указал ей в сторону принца; она с трудом поднялась и кинулась к Трандуилу, испытывая абсолютно новое для нее неистовое желание спрятаться за чьей-то широкой спиной, и поспешила его удовлетворить. Вожак дернулся за ней и тут же завыл и рухнул, как подрубленный. Стрела насквозь пронзила его колено: тяжелый четырехгранный наконечник далеко вышел из его внутренней стороны. Слуга-харадец, оставшись в одиночестве с оружием в руках, что-то завопил, швырнул себе под ноги свой копис и повалился на землю, причитая и закрыв голову руками, вероятно, моля пощадить. Фернан швырнул ему веревку и указал стрелой на его господина. — Свяжи его. Харадец вряд ли понял, что ему сказали, но додумался, чего от него хотят, и спешно выполнил приказ, отбросив ногой и его меч и туго спутав своему лорду руки, а потом отполз, не переставая испуганно бубнить что-то себе под нос, но Фернан не отвел от него готовой устремиться в полет стрелы. — Обоих, — велел Трандуил; он стоял неподвижно и слушал. Итариль видела, как он натянут и напряжен, хотя, скорее чувствовала, потому что лицо принца оставалось все таким же отстраненным и неподвижным, а по его слепым глазам понять что-то и вовсе было невозможно. Арантаро, убедившись, что человек связан надежно, скрутил руки и его охраннику, и тот даже не пытался сопротивляться. Итариль не покидало странное и тревожное предчувствие надвигающегося действа, исход которого будет страшен. От принца исходило что-то, что ей вовсе не понравилось, и вместо желания спрятаться за его спиной захотелось теперь оказаться как можно дальше. Трандуил повернулся в ее сторону, протянув руку. Итариль собрала последние силы и заставила себя встать и обратиться к принцу спиной, ткнувшись в него плечом. Сильная, жесткая ладонь провела вниз от ее плеча к кисти и наткнулась на веревку. Запястьям наконец сделалось легко и свободно, и она скорее стряхнула грубые витки и сорвала с лица вонючую тряпку. — Ты поплатишься за это! — прохрипел вожак, которого Фернан теперь волоком тащил ко вкопанному в землю столбу. — Слышишь?! Мой лорд не оставит этого так! Арантаро ему не ответил, Трандуил тоже. Вскоре оба пленника были привязаны к столбам. Южанин даже не сопротивлялся и лишь без умолку молил и выл о чем-то на своем языке, и Фернан, устав слушать его вопли, утихомирил его хорошим пинком. Окончательно завывать бородатый не прекратил, но сделался куда тише и теперь лишь бубнил. — Приятно, что вы явились с дарами, — проронил Трандуил, отстраняя Итариль от себя. Он не толкал ее, но и от легкого давления она покачнулась и упала, и больше уже не пыталась встать. — О каком лорде ты говоришь? — Фернан стоял напротив привязанного белобрысого. У того уже набрался полный сапог крови, но рана эта его едва ли убила бы, по крайней мере, быстро. — Говори, иначе я прострелю тебе и вторую ногу. — Лорд Херумор! Вспоминай это имя, когда будешь гореть вместе со своим лесом, тварь! — попытка плевка в сторону арантаро не увенчалась успехом — тот аккуратно отклонился, не снимая стрелы с тетивы, и наконечник смотрел человеку в ногу. — Где он? — спросил Фернан. Трандуил по-прежнему стоял на месте, а Итариль лежала около его ноги, вяло моргая и глядя то на привязанного к столбу человека, то на факел в руке принца. Происходящее все больше и больше начинало походить на сон, за которым ей все труднее было уследить. — Везде! Будешь пытать меня? Давай! Я ничего не скажу! Я откушу себе язык! — Не торопись с такими решениями, — посоветовал ему Фернан мрачно. — Какое мне дело до имени очередной тени Саурона? Он знает, что мы идем, и он боится, — Трандуил медленно перенес свой вес на одну ногу, будто собирался шагнуть, но передумал и остался на том же месте. — Подумай об этом, когда гореть будешь ты. — Он не боится мертвецов! Вы все — мертвецы! — тот оскалил зубы. Трандуил все-таки шагнул вперед, подняв факел. Для Итариль мир все больше и больше утрачивал ощущение реальности: ей казалось, что она смотрит на все со стороны, издалека, и ей это не слишком интересно. Но потом, взглянув на привязанных людей и на факел в руке принца, она вдруг все поняла и отчаянно встрепенулась. Он и не собирался их допрашивать. — Нет! Не надо! — встать она не сумела, и все, что смогла — приподняться и протянуть руки, и ухватила принца за край голенища его сапога. Он остановился; она не отпустила. — Так нельзя… — Что?.. — принц не поверил своим ушам. Итариль видела его темное лицо, обращенное вниз, к ней, и оно казалось ей сейчас искаженным и страшным. — Так нельзя… Такова природа зла! — выдавила она, едва шевеля языком, который словно распух во рту и стал неповоротливым и огромным. Итариль не знала, как остановить его, как объяснить, и хотела одного — удержать, потому что это — неправильно. — Нельзя бороться с ним его же силой. Пожалуйста… — Ты просишь меня о милосердии… к ним? — спросил принц тихо. — А даровали бы они его тебе? — Они — нет, а ты можешь. Прошу! Только не так. Убей, но не так. — Они сожгли Сады. Они сожгли мою последнюю надежду! — Трандуил вогнал в ножны свой меч, но факела не бросил, и резко наклонившись, схватил Итариль за ворот рубашки, зацепив и волосы. Вздернув ее на ноги, он теперь удерживал норовящее свалиться измученное тело, держа за пояс; и Итариль со стоном вцепилась в железную руку, сдавившую ее живот и рану. Трандуил неожиданно чутко ослабил хватку. Ей в спину гулко стучало его сердце, и Итариль поняла, что за лицом его сейчас сокрыто куда больше, чем ей показалось. — Не последнюю… — едва слышно прошептала она. — Убей их быстро, и я расскажу тебе. — Что ты сказала?.. — Ты слышал меня! — Итариль уже висела на его руке, не чуя ног, и непременно бы упала, отпусти он ее. Но Трандуил не отпускал. Она не знала, что произошло дальше, потому что едва успела договорить, силы и сознание покинули ее окончательно — от боли и мучительного напряжения и страха, который вселили отвратительные намерения принца. Ей показалось, она барахталась в темноте целую вечность, но на самом деле снова открыла глаза почти сразу, хоть и видела все вокруг теперь урывками и мутно, и не сразу поняла, что ее куда-то несут. Небо над головой исчезло и пространство вокруг сомкнулось. После этого Итариль снова на миг провалилась в темноту и тишину, и пришла в себя от ощущения падения. Ноги, бедра коснулись пола, ей показалось, что сейчас она ударится и затылком, но под него поднырнула чья-то ладонь и опустила мягко и аккуратно. — Возницы, очевидно, еще в лесу: хорошо бы, чтобы там они и остались, — голос принца прозвучал рядом, но не близко. — На столе есть вода и чистая ткань, — Фернан ответил ему над самым ухом Итариль: вероятно, он ее и нес. Потом он ушел, а она поняла, что утвердилась в сознании настолько, что пока не собирается падать обратно. Итариль немного приподнялась на руках и повертела головой, мутно, как пьяная, разглядывая маленькую комнатку с раздвинутой в стороны мебелью и низким потолком: высоченный Трандуил, хоть места и хватало, не рисковал выпрямляться здесь совсем, затылком ощущая, что в запасе над головой не много. Здесь, прямо на полу у очага, лежали собранные из маленьких матрасов, подушек и одеял постели. Около ее головы по доскам грохнули ножны с двумя саблями и пояс. Трандуил скинул его, избавился от плаща, и коротко велел: — Раздевайся. — Что? — Итариль села и отстранилась, хотя вряд ли это могло ее спасти. — Раздевайся. Трандуил опустился на колени перед низеньким столиком. Протянул аккуратно руку, но как только она натолкнулась на кувшин, решительно и твердо схватил его, дунул на воду и переставил поближе. Нашарил рядом с собой сложенную тряпицу, какой-то маленький мешочек и что-то еще, чего она не видела, потому что он почти совсем загораживал стол своей спиной. — Я не… Принц резко развернулся, нашел ее руку и схватил. Перебрал пальцами по телу, сомкнул их на грязном вороте и рванул его в стороны. Прочный шелк хрупнул, словно ветхая тряпка, и Трандуил содрал с нее рубашку. Итариль было прикрылась руками, но потом сообразила, что сейчас то же произойдет и с ее штанами, если она не снимет их сама, и стала поспешно, насколько могла, их стаскивать. Он не видит — напомнила она себе, но, не смотря на это, оставшись совершенно голой перед ним, она сгорала от стыда и ужаса. — В огонь это, — велел он, и Итариль, скомкав грязные тряпки, послушно бросила их в очаг. Пламя было отпрянуло, но в тот же миг сомкнулось и быстро пожрало тонкий шелк и мягкую замшу, и в воздухе повис слабый запах паленого волоса. Трандуил снова взял кувшин и что-то тихо сказал в воду. Его голос переменился и зазвучал совсем по-другому, тише, почти нежно, но все так же сосредоточенно и собранно; и снова пришло ощущение, что раздается он прямо у нее в голове. Плеснул немного себе на руки, отряхнул, вытер чистым куском белого льна, что до этого зажимал в зубах. Итариль смотрела на это, не отрываясь, но ее снова повело, и она не понимала, почему так: ей делалось то совсем хорошо, даже бодро, то вновь резко так худо, что она на несколько мгновений теряла сознание, а когда оно возвращалось, то совсем не сразу ей удавалось вспомнить, где она и что с ней. Трандуил протянул к ней руку и коснулся меж ключицами — и почти сразу отдернул пальцы. — Покажи, — велел он, подал руку ладонью вверх. От этого его кисть показалась обманчиво расслабленной, и ей захотелось довериться и подчиниться, но вместо этого Итариль лишь мутно уставилась на нее сквозь неплотно сомкнутые веки. Светлая кожа на длинных, сильных пальцах во множестве мест была располосована тонкими белыми ниточками маленьких шрамов. Их было немало, и все они были старыми, почти уже исчезнувшими, и Итариль показалось, что она сейчас читает записанную на его руках историю его долгой незрячей жизни. Ожоги, раны и порезы оставляли едва заметные следы на коже, и вероятно, со временем старые стирались, но на их места приходили новые, и их-то она и видела сейчас, и никак не могла взять в толк, почему это странное зрелище так приковывает к себе ее тускнеющий разум. Пока она смотрела, его кисть расплывалась и превращалась в узкое светлое пятно… — Я жду, — из очередного короткого обморока ее вырвал его нетерпеливый голос. Итариль встрепенулась и несмело протянула свою дрожащую руку, осторожно и боязливо коснулась и слабо обхватила два его пальца своими. Рука принца оказалась неожиданно теплой и в ней сейчас не было ни капли той дурной силы, которую она ощущала на себе там, когда он держал ее у столбов. Итариль потянула ее к себе и осторожно коснулась его пальцами своего живота, там, где около выступающей под кожей кости бурела вздыбившаяся рана. Трандуил тут же легко шлепнул ее по пальцам другой рукой, заставив выпустить себя, и велел лежать и не двигаться. Итариль подчинилась, откинулась на спину — и поплыла… Ей подумалось, что она умирает. Сквозь вязкий и клейкий сумрак, который застил глаза и густой жижей лился в уши, пробрался голос, тихий и властный, но ласковый и вкрадчивый. Он не обещал блага и не грозил бедой, он просто звал за собой на свет, и едва она сумела за него зацепиться, как все вокруг затопило неосязаемым белым теплом. Кожа ее превратилась в тонкую, прозрачную бумагу, на которой любое касание оставляло след и грозило разорвать, выпустив наружу нестерпимый жар, который разгорелся под ней глубоко внутри. Итариль потянулась руками к собственному животу в безотчетном стремлении порвать его ногтями, думая, что это принесет ей облегчение, если жар этот наконец вырвется наружу, но ее пальцы перехватила другая рука, горячая и большая, уместила в себе сразу обе ее кисти и сжала, решительно отстраняя. Сильно, грубо и больно, но она не вырывалась. В редких проблесках возвращающегося время от времени зрения, когда вокруг становилось не темно и не бело, она видела над собой темную фигуру со светлым, но неясным ликом, и как ни старалась его рассмотреть, он ускользал от разума. Она поняла самым краем еще оставшегося у нее трезвого сознания, что это Трандуил, но не осознавала сполна, что это именно его руки сейчас касаются ее живота вокруг раны, и та больше не болит, а лишь нестерпимо жжет, словно исходя через края ядом, и чем сильнее это жжение, тем легче ей, тем свободнее голова, тем тише в груди… Принц медленно склонился, не прерывая певучего тихого наговора, и Итариль вздрогнула, почувствовав, как ей на живот падают, пересыпаясь через его плечо, тяжелые пряди. Она отстраненно смотрела, как он, собрав их обратно, опустился так низко, что почти касался ее губами, а одной рукой все еще удерживал ее ладони; и его светлая голова была у самого ее пупка. Горячее дыхание вместе с чародейскими речениями перекатывалось по ее коже, и, постепенно остывая, сдувало с нее жар и испарину, успокаивало лихорадочные мурашки, от которых содрогалось все тело. С нее словно слетала колючая стеклянная пыль, и на этом целебном ветре, что все крепчал, улетал куда-то и ее рассудок, но несло его не во тьму, а к свету. Итариль не смогла и не захотела сопротивляться, даже если бы это означало смерть, и послушно закрыла глаза, лишь за мгновение до того, как сознание потухло окончательно, успев отрезветь и понять, что все это действо было не больше, чем плодом ее воображения и искаженного зрения, а принц все это время лишь творил целительные заклинания. За эту ночь ей много раз случалось коротко просыпаться, когда боль и содрогания исцеляющегося и изможденного тела выбрасывали ее на поверхность, и ее швыряло между сном и явью, то окуная с головой, то вновь толкая вверх. В эти моменты она успевала разглядеть немного вокруг себя; в основном это был огонь в очаге, но несколько раз ей увиделись чьи-то разутые ноги, а однажды и вовсе показалось, что кто-то лежал недалеко от нее, повернувшись спиной, и эта спина загораживала ей пламя. Глядя на нее, Итариль уснула под утро последний, самый крепкий раз, и больше ее сон уже ничто не тревожило.***
— Он порвал веревку, схватил камень и забил им своего слугу. Мне пришлось его застрелить. Лесовики зароют тела в лесу, — Фернан сомкнул пальцы на его локте, отстраняя влево на шаг, и мимо по земле проволоклось что-то большое и тяжелое. — Чудно. Трандуил повел головой за неприятным, грузным звуком и положил расслабленную руку на гарду меча. Он, а скорее, Итариль, дал людям шанс, и они использовали его так, как сумели. Узнать от них не удалось ничего: предводитель, как и обещал, ничего не сказал, а пытать его никто и не думал. Харадец же, если и был готов со страха выложить все, что знал, такой возможности не имел уже по двум причинам: во-первых, ни слова не знал на вестроне, а во-вторых, утром ему проломили голову. Но даже это было легче смерти от огня, и Трандуил понимал как никогда ясно, что перешел всякие границы. Фернан ничего об этом не сказал, но что-то подсказывало принцу, что соверши он то, к чему застящая разум ярость толкала его слепую руку, две меткие стрелы торчали бы из лбов людей прежде, чем те почувствовали бы, как кожу облизывает огонь. — Люди… где они? — на удивление решительный голос за спиной заставил принца прервать размышления, едва он успел в них окунуться. — Ты собиралась что-то рассказать, — сухо напомнил Трандуил, не оборачиваясь. — А если тебя так волнует судьба двух грязных животных, которые, смею тебя заверить, не были бы по отношению к тебе столь заботливы, то их сейчас волокут в ямы, где они и найдут свое последнее пристанище. Один из этих благородных господ убил другого, и получил стрелу, вероятно, в лоб — Фернан редко промахивается. Если моих слов тебе недостаточно, то спроси дорогу, и тебя сопроводят к месту погребения, где ты сможешь отдать им последние почести. Итариль в ответ долго молчала, и Трандуил ухмыльнулся, представляя себе ее гневное лицо и мечущие молнии глаза — абстрактно, конечно, ведь он давно не представлял эмоции как выражения лиц, а, скорее, как некий дух определённого чувства. Но ее ответ и голос, на удивление спокойный и даже миролюбивый, заставил эту ухмылку стереться и смениться гневной гримасой. — Своими деяниями они заслужили смерть, может быть, куда более страшную, чем просто сгореть в пламени. Ты неверно меня понял, мой лорд. Мне ненавистна была не мысль о том, что они беззащитными умрут в муках, а то, что эти муки причинит им тот, кто сберег жизнь моего отца, а значит, и мою собственную. А теперь уже дважды. Трандуил сцепил зубы. Чужачка дерзила ему и с самого начала: он это запомнил, но тогда это скорее забавляло. А сказанное ей сейчас привело его в настоящее бешенство — она задела то, куда лезть он не позволял никому и никогда. — Как занимательно говорить на подобные темы со столь незамутненным разумом, который еще не обременен тяжестью опыта и мудрости, — произнес Трандуил негромко, но знал — его прекрасно слышали там, за его спиной. — Как ценно знать, что о твоей душе заботится всезнающая чужеземка, безродная и безымянная, и лишь из-за покровительства своего названного отца считающая себя в праве бросать мне в лицо такие слова. — Трандуил развернулся туда, откуда слышал ее частое, больное еще дыхание, и наугад сделал шаг вперед. Его вечный страх — выглядеть слепым и шарящим, сейчас отошел на второй план перед злостью, которую Итариль в нем возбудила. — Я не то имела в виду, мой лорд. Теперь ее голос дрожал и слова звучали так, будто она опустила голову и говорила вниз, страшась поднять глаза. Его ответ оказался куда жестче, чем она рассчитывала. Если бедняжка надеялась на благодарность и на слова о том, что она открыла ему глаза, то она еще глупее, чем он думал. — Мне нет дела до того, что ты имела в виду. Говори, о чем обещала — и иди прочь, — холодно проронил Трандуил. — Ты сказал, что Сады сожжены, мой лорд, — Итариль заговорила почти сразу, хотя он был уверен, что им еще предстоит пикироваться до полного ее разгрома. — Все так, но есть надежда, что одной из жен энтов удалось спастись. Мы оказались в плену у этих людей вместе. Ее захватили раньше, а меня бросили к ней. Мне удалось открыть клетку, когда представилась возможность. Она вырвалась и убила многих — почти всех, но остальные загнали ее в лес огнем и топорами. Я не знаю, что с ней стало, но верю — она уцелела: утром люди вернулись с пустыми руками. — И ты говоришь мне об этом только сейчас? — Я не успела сделать этого вчера… — Где они держали вас? — Я не знаю леса, но уверена, что сумею найти это место. — Ты свободна, — ровно сказал принц, медленно опуская веки. — Все, что ты можешь, ты в подробностях расскажешь Фернану. Все остальное также сбереги для его ушей, и освободи мои от лишнего шума. — Это не все, — вместо удаляющихся шагов Трандуил услышал упрямый голос еще ближе к себе. А еще — запах чистой кожи, что означало, что она была здорова уже настолько, что сумела отмыть свое тело сама. — Что еще? — Трандуил вскинул подбородок. Он еще ясно помнил грязный смрад запущенной раны, помнил, как собирал пальцами каждую судорогу измученного, избитого тела. Жизнь не торопилась покидать его — пока; но вчера принцу показалось, что эта грань близка, и он не пожалел своих сил, чтобы удержать ее. Орочьи стрелы всегда ядовиты, а женское тело в подобных местах слишком уязвимо. Это была нехорошая рана. — Я не видела всего, что произошло там, на реке, и ничего не понимаю. В меня стрелял не орк, мой лорд. Я не знаю, что побудило нашего сородича пролить мою кровь, но это была не ошибка. Он целился в меня и выстрелил намеренно. Трандуил выслушал и тяжело замолчал. Фернан рядом беспокойно пошевелился, и только сейчас принц вспомнил, что арантаро тоже был здесь, лишь молчал до сей поры. Но тут уже он не стерпел: — Ты говоришь странные вещи. Если бы там, на берегу, был эльф — как бы мы не заметили его? Да и все стрелы, что я собрал на острове и на скале, разыскивая твои следы, были орочьими. — Я знаю, что видела. И стрела действительно была орочья. Это лишь значит, что он хотел скрыть свое присутствие, — упрямо заявила Итариль. — Этот чужак хотел мне зла. А может быть, не мне, а любому из нас, а я лишь попала под его руку первой. — Как он выглядел? — спросил Трандуил, едва они закончили. — У него не было ни единой приметы, по которой его можно было бы отличить от всякого другого. Его лицо мне незнакомо, и исчез он быстро. Я вряд ли смогу описать его: все было в дыму. Трандуил хмуро отвернулся. Фернан подошел и склонился к его лицу, но едва вздохнул, чтобы заговорить, принц качнул головой и тихо сказал: — Нет, Фернан, я не представляю, о ком она говорит. Но весть о том, что и среди нашего народа в этот темный час появились слуги врага — одна из самых дурных за последнее время. А ты… — он повернул голову назад. — Что касается твоего друга — он вместе с Илин отправился в погоню за орками, думая, что это они схватили тебя. Сегодня пошел шестой день. Мы уверились встретиться в этой деревне на седьмой, и, если завтра к вечеру они не прибудут, мы отправимся в Орофарнэ втроем. — Мой лорд? Трандуил снова обратил голову вперед, уже чувствуя на висках плотные объятия тревожных и тяжелых мыслей, а Итариль тихо сказала: — Ее зовут Фимбретиль.
