Я вижу свет

      — Видя, что за решения ты принимаешь, я начинаю тревожиться за Эрин Гален, — речь отца напоминала изощренную пытку — каждое слово точно тяжелой каплей ледяной воды падало на лоб, выводя из равновесия и не давая отвлечься ни на что другое. — Я никогда не вмешивался в твои дела, но не кажется ли тебе, что ты занимаешься тем, что абсолютно сейчас… неуместно?       — Ты послал воинов на юг — не я, — Трандуил сцепил за спиной руки, и постарался точно угадать место, где находится сейчас лицо отца.       — Их, но не тебя.       По шелесту тяжелых одежд и тихой поступи шагов он догадался, что отец сначала приблизился, а потом прошел мимо него и остановился неподалеку.       — Я не волен ходить везде, где мне вздумается? — Трандуил выронил этот вопрос сухо и безразлично, растеряв всякую охоту участвовать в разговоре тотчас, как его попытались заставить оправдываться.       — Ты провоцируешь меня на ответ, который и так известен тебе, Трандуил. Не будем развлекать себя этими играми.       — С каких пор моя личная гвардия и охрана подчиняется не мне?       — Через несколько дней здесь не останется уже никого. Все силы переформированы и распределены. Твое поручение все равно не было бы исполнено к сроку.       Трандуил повернул голову и на миг сцепил зубы, но быстро стряхнул с себя всякую видимость напряженности и смятения.       — Я найду тех, кто займется им без твоих воинов.       — Когда все это закончится… — устало выговорил отец под тихий звон жидкости о серебро, а потом холодная ножка кубка толкнулась в руки, и Трандуил сжал пальцы. — Даже когда все это наконец закончится, и враг наш будет повержен, в моем сердце все равно не будет покоя, пока я вижу, что с тобой делает тьма. Я не хочу разлуки с тобой, но ты должен покинуть эти земли. Мы расстанемся так или иначе, но выбирать тебе — до конца мира или же навеки.       — Сколько раз еще я услышу это, а ты — мой отказ? Там нет исцеления, на которое ты надеешься. Мне нет разницы, где коротать вечность во тьме. Твои пылкие речи мне просто смешны.       — Не исцеление, сын. Избавление. Тьма владеет твоим телом, но чем дольше ты остаешься здесь, тем глубже она въедается в душу. Твои глаза отравляют тебя, и время уходит. — Отец шагнул к нему. — Твои поиски и надежды обернутся наказанием и муками худшими, чем жизнь во мраке!       — Значит, для меня ничего не изменится.       Громко и зло звякнул кубок, с размаху водруженный владыкой Эрин Гален на стол. Трандуил сжал свой, так до сих пор и не сделав ни глотка, и держа его перед лицом, отстраненно разбирал на отдельные нити сплетение единого аромата. Брусничная горечь была в приоритете, расплавляясь немного хвоей и медом на мягкое, тугое ощущение густоты в носу и на нёбе, и кислинки где-то на самом кончике языка.       Трандуил закрыл глаза и сделал глоток. На вкус все было по-иному, но отец не дал ему об этом подумать.       — Тебя так взбудоражило письмо Корабела? Ты счел это… предсказанием? — спросил он, а Трандуил сухо и коротко сглотнул, и на языке осталась только горечь и хмельной дух, от которого хотелось передернуться всем телом, но он сдержался.       — Я счел это чушью. У меня были куда более реальные возможности. Которые теперь упущены, и по большей части от того, что ты всячески мешал мне.       — Кирдан Предвидец, Кирдан Зрящий… — Орофер устало выговорил это и замолчал. Трандуил не силился больше «смотреть» на него, устав от этой вечной игры. Ему надоело выигрывать, потому что кроме страшной усталости и дергающихся от напряжения век это не сулило ему никакого приза. — Теперь я думаю, что Тари Мелиан ошиблась, предрекая тогда, что мы больше не увидимся. Но ты вернулся — и вот мы вместе уже много веков.       — Она сказала… Это уже не важно сейчас. И я показал тебе письмо Кирдана не за тем, чтобы ты высмеял меня.       — Не ищи в моих словах подвоха. Я лишь хочу, чтобы ты понял, как тебе спастись, наконец. Уходи отсюда. Победим ли мы, или проиграем — уходи через горы к морю, и в его первом вздохе ты сам услышишь свою единственную правду. Здесь для тебя ничего больше не осталось. Ты знаешь это. Твоя душа тает и темнеет. Глаза отражают то, куда обращены, и если твои веками смотрят во тьму, то и разум твой рано или поздно померкнет и канет в нее. Ты же чувствуешь это, сын?       — Пугая меня безумием и искажением, призываешь бежать? — Трандуил слушал холодное морозное пространство вокруг себя. До них, объятых со всех сторон камнем, долетали далекие голоса, тихие и легкие, и касались ушей тревожащими сквозняками: песни, вознесенные в небо и обращенные к звездам.       Этот Пир звездного света для многих станет последним. Трандуил думал об этом тускло и отстраненно; эта мысль давно окаменела и улеглась на самом дне его разума, и покуда он не спотыкался о нее, оставаясь наедине со своими размышлениями, от нее ему ничем не веяло. Было ли это дурным предчувствием, или верным смирением, он думал об этом как о предстоящем и неизбежном, как наступающая зима. Сегодня этот праздник обратился прощанием, а пир — лишь бессчётными горькими чашами вина и тихими песнями под древами.       — Ты достаточно гонялся за призраками, — голос отца, близкий и оттого громкий, вплелся в далекую песнь, и она растаяла, отступила перед его силой. — Я не грожу тебе безумием, я боюсь его. И пока я здесь, и пока я жив, я буду просить тебя уйти. Просить, взывая к разуму, если таковой у тебя еще остался, потому что ни приказа отца, ни приказа короля ты не послушаешь. Найди себе того, кто приведет тебя к морю, и доверься ему. И тогда мы встретимся вновь. Пообещай мне!       — Не кончается добром вмешательство родителей в судьбы детей. Не бери с меня никаких клятв, отец, — проговорил Трандуил, жестоко отстегивая каждое слово. Эта мысль ворвалась ему в голову, собравшись из многих воспоминаний, и Владыка не ответил ему ничего.       — Что ты собираешься делать? — спросил он лишь спустя некоторое время, нарушив затянувшуюся тишину.       — Это не твое дело теперь, — Трандуил сделал шаг вперед и протянул руку. Он знал — отец сейчас отстранился с его пути, как делали все, и в этом было его маленькое, рожденное его увечьем превосходство: Трандуил никогда и никому сам не уступал дороги.       Широкое донце коснулось поверхности стола, глухо столкнувшись с деревом, и звонко, стеклянно звякнув о твердую янтарную прожилку, вплавленную в толстую столешницу. Утвердив на поверхности полный кубок, Трандуил обогнул стол, ведя по гладкому отполированному краю рукой и собрался уже уходить, так и не разделив с отцом трапезу, но его голос остановил принца на половине пути.       — Даже если она уцелела, даже если ты найдешь ее — она ничего тебе не скажет. Это сказки, Трандуил. Мы научили энтов говорить. У них нет тайн, не известных нам.       — Возможно, — ровно ответил он, поглаживая кончиками пальцев гладкую каменную жилку, которая быстро теплела под его рукой, и продолжил свой путь. — Эльфы научили дерево разговаривать, но не учили его, как врастать корнями в землю.       Трандуил покинул зал, а за ним и грот. Здесь, в Орофарнэ, ему не нужны были глаза. Память отсчитывала шаги, а звонкий ручей подсказывал дорогу, шепча где-то внизу и слева. Стражи у врат распахнули тяжелые ворчливые створки, когда он не дошел еще до них, и Трандуил, не останавливаясь и не переменив шага, растворился в сумерках снаружи. Здесь, под открытым небом, тихую песнь уже не носило легкими сквозняками: теперь ею было наполнено все пространство, и никак нельзя было понять, откуда шелестят, звенят и льются голоса. Каждый из них словно был струной, которую зацепляла в нужное время невидимая рука, извлекая звук самого мира из глубины каждой доверенной ей души. Слушая прощальную песнь, которая носила его по темным чертогам старой памяти, Трандуил едва успел преодолеть половину тропки, ведущей от скалы в лес, как обрел тень, на которую принц не обратил никакого внимания, но она все равно двинулась следом, и вместе они поднялись наверх, выбравшись из сокрытого прохода под поскрипывающие под ветром сосны.       — Найди Этира, — бросил Трандуил, обращаясь к арантаро, но продолжая пребывать не с ним. — Для мальчишки есть работа.       — Я готов, мой лорд.       Трандуил остановился резко, словно натолкнулся на стену. Еще не случалось такого, чтобы он спутал кого-то с Фернаном, и ощущать себя застигнутым врасплох оказалось очень неприятно.       — Что ты здесь делаешь?       — Хочу помочь, — ответил юнец. Трандуил продолжил свой путь, а за его спиной вновь зашелестели едва слышные даже его уху шаги.       — Фернан прислал тебя?       — Нет, мой лорд.       — Ступай и найди его, он все тебе скажет. Ты жаждал служить мне — вот тебе шанс.       — Могу я…       — Ступай, — велел Трандуил и ушел. Этир остался позади, почтительно дав ему уйти, и принцу показалось, что мальчик наконец начинает ему нравиться.

***

      Отец как-то сказал, что нет занятия бесполезнее, чем дуть на парус: хоть выбейся из сил, корабль от этого с места не сдвинется. И сейчас Итариль казалось, что именно этим она и занимается — дует на парус.       Она покинула родной дом и пришла в леса, потому что об этом просил ее отец. Но он не сказал, что она должна будет делать дальше, и если надеялся, что Итариль сама найдет свое место в этом мире под деревьями — то жестоко в ней ошибся.       Итариль не знала, что ей делать.       Орофарнэ прощался с жизнью — такой, к которой привык. Когда Итариль с Трандуилом и Фернаном возвращалась обратно в столицу, навстречу двигалась часть войска. Их отряд долго стоял тогда, и Итариль смотрела на бесконечную реку тускло мерцающих в солнечном свете непокрытых голов. Они на миг поворачивались, равняясь с принцем, который конной статуей застыл в седле, и его взгляд, направленный поверх ровных рядов почти одинаковых макушек, был темен и мрачен.       Он не видел ни одного лица, но слышал шаги каждого из них. А они смотрели на него, и Итариль тогда казалось, что каждый из этого нескончаемого живого потока обменивался с Трандуилом молчаливым горьким прощанием.       Все они, и сам принц прежде всего, знали, что он должен идти с ними.       — Сегодня мы не поем веселых песен, но и для скорби не пришло еще время, — перед ее лицом появились две руки, держащие серебряную чашу с янтарной ножкой. Фернан сел перед Итариль прямо на холодную землю, пригубил через темный, почерневший от времени край и передал чашу ей. Итариль взяла и отпила, не чувствуя вкуса, как не чувствовала и тепла меха на своих плечах, и жара костра совсем рядом.       — Ты хочешь, чтобы я с тобой попрощалась? — догадалась Итариль, глядя в его лицо. Фернан удивительным образом почти с первых ее дней здесь сумел вселить в ее сердце ощущение, что она знает его целую вечность, и, не смотря на то, что они даже ни разу не поговорили толком за всю эту осень, сейчас его присутствие согрело ее больше, чем близкое пламя. Сколько же ему лет… В улыбчивых глазах лесного следопыта мерцало нечто чуждое, иное — в них не было старости, что затемняла взоры бессмертного народа, но было время. Равнодушное и отстраненное, оно не замораживало, как было со всеми прочими, бессмертное лицо в одном неизменимом облике — а ведь Фернан незримо, по слуху сердца, виделся Итариль младше Трандуила и даже ее самой — а текло мимо, не тревожа, не оставляя никакой печати, не трогая его и не замечая, как будто Фернан с вечностью и миром, где хозяйничало время, друг для друга просто не существовали.       — Я хочу, чтобы ты мне улыбнулась, — ответил он, легко подтолкнув чашу, когда Итариль уже собиралась ее вернуть. И Итариль улыбнулась, даже не ожидав от себя, что ее заставит это сделать его простая просьба. Фернан сел с ней рядом и поворошил костер — тот огрызнулся целым снопом искр и зло затрещал на него, но арантаро с довольным прищуром протянул к нему руки, не боясь, что укусит.       — Может быть, нам случится свидеться с твоим отцом. Хочешь, чтобы я что-нибудь передал ему? — спросил Фернан. Его бок, близкий и теплый, вызвал у Итариль желание подвинуться ближе, и подумав, она не стала ему противиться, а Фернан только рассмеялся: — Пей — согреет.       — Фернан, я долго думала, и… — Итариль посмотрела в чашу. Широкая, темная поверхность дрожала и волновалась, отказываясь отражать ее лицо, и в ней лишь кривились искаженные, непонятные линии. — Я хочу пойти с вами. Что мне делать здесь? Ходить на охоту, бить птицу к королевскому столу? Владычица найдет мне дело, я знаю, но сейчас мне кажется, что я все делаю не так. Через несколько дней здесь все вымрет, и я... я тогда тоже вымру. Понимаешь? Я такого не хочу.       — Боюсь, что это я уже нашел тебе дело, и оно куда более сложное и опасное, чем бить птицу, — ответил Фернан.       — Какое дело? — Итариль, если и хотела сделать еще глоток вина, теперь раздумала от какого-то дурного предчувствия.       — Я хочу, чтобы ты заменила Трандуилу меня.       Предчувствие ее сбылось, и даже хуже, чем Итариль себе успела напредставлять.       — А как же Этир? — пролепетала она первое, что пришло в голову. Подозревая, что отказаться у нее право все же есть, она понимала, что этот отказ к добру не будет. — Это он рвался служить принцу, не я.       — Этир уже получил свое поручение от принца. Твой друг следопыт гораздо лучший, чем воин, и Трандуил дал ему трех добровольцев и отправил на поиски Фимбретиль. Он уедет уже завтра.       — Так может мне лучше поехать с ним? — за эту возможность Итариль ухватилась как за последнюю соломинку. Лучше уж мерзнуть в чаще, чем приближаться к Трандуилу — это было для нее очевидно. — Мы с ним давно сработались, и я, уж поверь, охочусь тоже куда лучше, чем сражаюсь.       — С Трандуилом тебе сражаться не придется, — Фернан ухмыльнулся, и видя, что так и не сумеет влить в нее больше ни глотка вина, забрал чашу себе.       — С чего вдруг я? — Итариль непонимающе смотрела на него. — Здесь ведь остается Владычица. Дело в моем отце? — догадалась Итариль. — Если бы я не была уверена, что они никогда в жизни, после тех дней в Нан-Эльмоте, не разговаривали — я бы решила, что они сговорились.       Фернан беззаботно пожал плечами, носком сапога подтолкнул в огонь прогоревшую с одного конца ветку и сказал:       — Наверное, ты в чем-то и права.       — И что же я должна буду делать? — спросила Итариль. Вот это выбор — Трандуил или война…       — Ничего такого. Просто быть готовой.       — К чему?       — Ко всему, — ответил Фернан, и прозвучало это почти угрожающе, но глаза его все-таки смеялись.       Итариль замолчала и долго смотрела на огонь, чувствуя своим боком тепло чужого тела. Они были здесь не одни — у огней под открытым небом собрались сегодня все, кто еще не покинул Орофарнэ, а полная тихой печали песнь вокруг уже превратилась в голос леса, слившись со стрекотом сверчков и шумом крон. Итариль ее почти не замечала, но стоило прислушаться, как отчетливо становился слышен каждый тихий голос.       — Так будет от тебя письмо лорду Элурину? — спросил Фернан, выдергивая ее из размышлений.       — Нет, не будет, — Итариль покачала головой и уткнулась носом в свой меховой воротник. — Если вы увидитесь и он спросит обо мне — скажи, что я жива и со мной все хорошо. Не тревожь ему сердце дурными вестями.       — Хорошо.       — И скажи, что я надеюсь с ним свидеться. Я вернусь домой, если вернется он.       — Я скажу ему.       — Фернан?       — Что?        — Тебя будет кто-то ждать?       — Конечно, будет. Трандуил, — Фернан улыбнулся, и Итариль было подумала, что он отшучивается, но потом поняла — как раз наоборот, и сейчас Фернан как никогда серьезен.       Оставив ее вскоре одну, арантаро растворился во тьме, мелькнул где-то далеко среди огней и пропал совсем. Итариль еще долго сидела одна у костров, а потом встала и пошла вдоль ручья, туда, где далеко-далеко, за стеной сосен, шумела полинявшая чаща и чернел пруд, над которым стояли три бука.       Итариль сама не знала еще, зачем идет, и рассчитывала придумать себе стоящую причину по дороге, но так и не сумела. Оставалось надеяться, что она имеет право на вопрос — и это послужит ей оправданием.       Она вновь явилась сюда во тьме. В недвижном смоляном зеркале вязли молочные пятна далеких звезд и тусклое мерцание фонарей на столбиках, света которых не хватало, чтобы разогнать мрак вокруг. Холод словно схватился у высокого дома принца крепче, и по берегам, у узловатых могучих буковых корней уже занимался сырой утренний туман. Бражники вымерзли к зиме и вокруг фонарей было пусто, а на поверхности — тихо, и ни единый плеск не тревожил темную гладь.       Итариль посмотрела наверх. Там, высоко над головой меж тремя кронами, над застывшей водой размахнулась рукотворная паутина из мостов и переходов, что соединяли три древа и возведенные в них стены. Наверху не горело ни единого огня, как и тогда, когда Фернан привел ее сюда впервые, но теперь Итариль знала, почему дом принца холоден и темен.       Глубокая стылая вода снова потянула к себе, едва ноги ступили на узкий мостик, и Итариль, помня слова арантаро, стремительно преодолела его, подобрав платье и стараясь не глядеть вниз, будто там был не пруд, а пропасть, и через несколько мгновений устремилась вверх по лестнице. Хмель, густо обвивавший резные полированные перила, давно уже почернел и высох, и цеплялся за широкие рукава ломкими слабыми стеблями, похожими на скрюченные старческие пальцы. Сначала Итариль поднималась почти бегом, но потом ноги ее вдруг потяжелели, словно к лодыжкам привязали огромные камни, и теперь она с усилием затаскивала их наверх ступенька за ступенькой. Даже сам воздух вокруг сгустился и не проходил через нос, вынуждая хватать его большими, жадными глотками; и с каждым вдохом его становилось все меньше, до темноты в глазах, до немеющих пальцев. Наваждение развеялось лишь на самом верху, когда она уже и не чаяла дойти до резных дверей. Сердце ее трепыхалось, измученное тяжелым подъемом, и Итариль долго стояла, без сил прижавшись щекой к холодным завиткам, которыми искусная рука мастера изрезала поверхность темного дуба, и все никак не могла отдышаться. Но потом дурнота отступила и грудь снова наполнилась невесомым холодным воздухом, прояснив затуманенный взор и оцепеневший разум, и Итариль решительно навалилась на тяжелые створки, толкая изо всех сил.       Ей показалось, что здесь, внутри, еще холоднее, чем снаружи, и даже кутаясь в густой мех, она все равно не чувствовала тепла. Итариль не помнила дороги среди темных коридоров и тихо пошла наугад, ступая так легко, как только могла, но ей все равно казалось, что каждый ее невесомый шаг грохочет как удар подковы. Едва она достигла середины высокой горницы, как двери за ее спиной вдруг хрипло скрипнули, и со страшным шумом, от которого сердце ухнуло в пятки, захлопнулись, оставив ее в кромешной тьме. Итариль почувствовала, как по ногам метнулся подол платья и колючие, сухие листья — и все стихло.       Неясный страх отзывался покалыванием в пальцах, и она спрятала их в рукава, крепко сплетя меж собой, и пошла во тьму, сцепив зубы. Путь был чист — ничто не стояло здесь на проходах, но она много бы отдала сейчас за самый крошечный фонарик, даже огарок свечи, чтобы хоть на руку вокруг себя разогнать мрак, но у нее не было с собой ничего.       Темный коридор, лестница. Скрипучее, промерзшее дерево стучало под каблуками, а по ногам вились цепкие щупальца холода, что был рад каждой крохотной щелке и пробирался в них по капле, по ниточке, и уже внутри вновь срастался в могучий стылый сквозняк, от которого горели колени.       Вперед, налево, потом по совсем узенькой винтовой лестнице — высоко наверх, до самого конца. Лестницу Итариль хорошо запомнила, потому что она была так тесна, что она, чуть-чуть расставив руки, касалась стены локтем. Наконец глаза зацепились за крохи тусклого света впереди, и Итариль поспешила туда и выскочила наружу, под звезды, из темного лабиринта древесного дворца угодив в паутину мостов и площадок. И здесь она нашла искомое.       Прямо над самым центром пруда на площадке, к которой вели мосты от всех трех древ, высилась белая крыша на тонких хрупких колоннах, оплетенных черным высохшим хмелем, напоминая забытый, заброшенный склеп. Хрупкая альтанка укрывала широкое ложе, доступное всем ветрам здесь, в высоких кронах над холодной водой, но тот, кто был там, будто не замечал ночного предзимнего мороза.       Итариль сначала показалось, что принц спит: Трандуил лежал, откинув голову на низкую спинку, а несколько белых прядей, напомнивших ей сейчас тонкую и бесцветную морскую траву, свешивались через край до самого пола, как и одна рука, сейчас сравнявшаяся с ними по цвету. Но другая его ладонь, покоившаяся у бедра, держала кубок: если бы принц спал, тот непременно бы опрокинулся.       Но Итариль меньше всего собиралась злить его, досаждая в моменты отдыха, и поэтому повернула обратно, стремясь скорее нырнуть обратно во тьму.       — Похвально. Я думал, что ты будешь блуждать дольше.       Итариль остановилась и вернулась. Посмотрела кругом, на хитросплетения паутины над озером, и медленно пошла в ее центр.       — Что тебе нужно? — спросил Трандуил, когда она приблизилась и остановилась. Итариль оказалось непривычно увидеть его в светлых одеждах, и она невольно задержала на них взгляд, а потом с удивлением заметила несколько крупных, темных пятен на воротнике накидки, в которую он завернулся по самый нос. Они ярко выделялись, сразу бросаясь в глаза, будто кто-то раздавил на белом густом мехе несколько ягод брусники; и приглядевшись лучше, она вдруг поняла, что это не вино, а кровь. Но откуда ей было взяться, она не знала — его лицо, руки, часть шеи, что была ей открыта, оказались белы и чисты, без единой царапины или следа. Но Трандуил ждал ответа, и она заставила себя отвлечься.       — Я говорила с Фернаном, — сказала Итариль, считая, что этого хватит, чтобы Трандуил догадался о цели ее визита.       — Он недостаточно понятно объяснил, что от тебя требуется? — сухо спросил он.       — Прошу меня простить, мой лорд, но он не сказал мне ничего, что могло бы пролить хоть какой-то свет на обязанности, которые я должна буду исполнять.       Трандуил глухо, непонятно рассмеялся. Пошевелился, меняя положение, подхватил с пола у своей кушетки пыльную бутыль и плеснул, не меряя, в бокал. Вино не пролилось, но по неверным движениям его рук, и по его невнятному смеху, Итариль вдруг поняла, что он неожиданно сильно пьян.       — Возможно, я принесу большую пользу, если отправлюсь с Этиром искать Фимбретиль, — осторожно заметила она, не имея понятия, каков он в этом состоянии и чего ей ждать. — Я ничего не смыслю в… особенностях твоей жизни. Здесь наверняка есть те, кто куда лучше меня осведомлены о них.       — Нет, ты останешься здесь. Хочешь — при мне, хочешь — ступай к королеве, я не желаю неволить тебя своим обществом. Но Орофарнэ ты не покинешь.       — Почему?       Итариль вскинулась и прянула вперед, точно кто-то толкнул ее в спину, но сама устыдилась своего порыва и снова отступила на прежнее расстояние.       — На моих землях ты подчиняешься мне. Ты — гостья? Мы на войне! Среди воинов тебе нет места. Ты слаба, ты ничего не умеешь, ты несдержанна и безрассудна. Я не хочу, чтобы кто-то из моих бойцов оказался рядом с тобой и был вынужден спасать тебя снова.       Итариль сцепила зубы. Она не считала себя могучим витязем, но и не допускала мысли, что настолько безнадежна и ничтожна. И обиднее всего эти жестокие слова звучали именно оттого, что их говорил ей он. Слепой. Беспомощный. Калека.       Ярость поднялась из глубин ее души, о которых она и сама не ведала, и ей дорогого стоило задавить ее, загнать обратно и смолчать, иначе одно из определений, данных ей Трандуилом, Итариль бы подтвердила здесь и сейчас. Если он нарочно пытается вывести ее из себя — она не доставит ему такой радости. Трандуил не был дураком, и он сам знал, как звучат его слова, но его наглая, непоколебимая уверенность и потрясающая беспардонность не оставляли ни единой лазейки для того, чтобы попытаться указать ему на это, не оскорбляя открыто. Трандуил знал, кто он, и знал, что Итариль никогда не осмелится сказать ему это в лицо.       — И где же мое место? — спросила Итариль, все свои силы бросив на то, чтобы удержать свой голос спокойным и не дрожащим, и не дать принцу понять, что слова его попадают в цель и ранят больно.       — Оно там, куда я укажу.       Трандуил со стуком поставил кубок на пол, но неверная рука дрогнула, и он опрокинулся, выплеснув темно-фиолетовое содержимое, и покатился прочь. Итариль смотрела, как серебряный сосуд стремительно приближается к краю, подпрыгивая на досках, но в самый последний момент все-таки сделала шаг в сторону и остановила его, наступив ногой. Наклонилась, поморщившись от того, что живот свело привычной уже болью, которая прочно поселилась внутри злой кусачей крысой, подобрала и поставила спасенный кубок подле кушетки, где расплылась темная винная лужа, наполнив пространство вокруг душным, крепким запахом.       — Если ты хочешь сделать мою жизнь ужасной, лучше отправь меня на войну, — от этих слов она удержаться все-таки не сумела, но догадывалась, что это, пожалуй, будет тем, что Трандуил окажется совсем не против услышать.       — О, она будет ужасной для всех и здесь. Кому повезет, разумеется. Остальные просто не доживут.       Принц искривил губы в усмешке и уставился своими слепыми глазами в потолок. Итариль рассматривала его профиль, сейчас казавшийся ей неприятно острым и неживым из-за застывшего на нем выражения, которое до конца было не ясно, но веяло от него откровенным презрением. К ней ли, к чему-то еще — Итариль не знала, но что-то подсказывало, что лучше и не задумываться, чтобы не получить от него очередной удар под дых.       Молча развернувшись, Итариль покинула висящую в воздухе площадку, отправившись назад той же дорогой, что и пришла. Она знала, что ей не могут смотреть в спину, но, пока не спряталась в темноте, так и не смогла отделаться от ощущения цепкого взгляда, которым ее провожали.