Я вижу свет

      Нет времени тише, чем глубокая зимняя ночь. В ее бесконечной пустоте не только темно, но и глухо. Любая иная ночь полна звуков, и они кругом — рисуют мир шелестами и шепотами, падающими каплями, голосами и песнями тихими и далекими, настолько, что даже если бы глаза его были живы, это расстояние оказалось бы для них непреодолимо. А в предрассветном черном морозе замерзало даже время.       Сегодня тишина была абсолютной. Лес застыл и замерз, и лишь изредка скрип окоченевшего дерева разносился в пустоте, что окружала и обнимала со всех сторон до осязаемой, настоящей боли в ребрах, до хруста в легких, словно набитых колючими ледяными иглами, и в этом черном безмолвии нечем было дышать.       Но Трандуил знал, что сейчас воздух тут не при чем. И холод стоял не такой уж лютый, сдавался теплым одеждам и огню — стоило лишь чуть ближе подсесть к очагу. Но он знал еще и то, что от тепла будет только хуже.       Иногда огонь не напоминал о себе годами. А иногда просыпался, и тогда Трандуилу казалось, что на лице смыкается когтистая рука, погружая жесткие пальцы прямо в глазницы, зажимает нос, рот, душит, тянет, и вот-вот сорвет кожу, как маску, намертво приплавившуюся к черепу.       Сегодня он опять проснулся, и был особенно зол и голоден.       Не дожидаясь, пока привычная дурнота замутит разум окончательно, Трандуил протянул руку, и пальцы коснулись холодного серебряного бока. На дне плескалось еще немного вина, запах которого он чувствовал даже сквозь отекший от мучительного приступа нос, но брусничная горечь казалась искаженной, кислой, стухшей, будто перебродившая и гнилая. Маленький фиал в руке колол кончики пальцев острыми хрустальными гранями, и Трандуил еще долго поглаживал их холодные выступающие хребты, прежде чем вытянуть зубами маленькую тугую крышечку.       В тишине звук упавшей в вино капли был звонким и громким. Уже убрав от кубка фиал, Трандуил помедлил несколько мгновений и снова наклонил руку. Еще одна капля разбилась о неподвижную поверхность.       И еще одна.       Трандуил закупорил фиал и одним глотком выпил остатки вина. На языке зазмеился страшной горечью вкус трех спасительных капель. Он не знал, какого они цвета, но был уверен, что черные. Только черное могло быть на вкус таким отвратительно-горьким и одновременно желанным, словно сладчайший и благоухающий нектар. Кровь зазвенела и закипела, обернувшись неконтролируемым и неудержимым тремором, и Трандуил сжал пальцы, не давая им трястись. Нос отпустило, и сразу стало легче дышать, сладкий холод заструился в легкие, расправляя грудь и выдувая свежей росяной прохладой муть из головы, а лица вместо когтистой лапы словно нежно коснулась легкая ладонь и смахнула с него раскаленные угли, унесла с собой в горсти все, что мучало его голодным жаром.       Все, кроме темноты.       Обожженное снаружи лицо, обожженное внутри… все. Увидеть драконий огонь. Вдохнуть его. И теперь вечно тлеть заживо.       Трандуил пошатнулся — снадобье всегда делало ноги неверными на какое-то время. Под руку попался жесткий остов, качнулся, загудел недовольно и расстроенно, но устоял. Принц давно не касался этой арфы, даже случайно, а теперь она услужливо подставила ему свое сломанное крыло с потрепанными перьями. Убедившись, что ноги его все-таки держат, Трандуил провел рукой по плавному изгибу плеча, гладкому сверху и объятому узорной резьбой с боков, и снова услышал тихий гул — старая черная арфа отзывалась на любое касание, то ли звала, то ли проклинала. Скорее, второе.       То, что она черная, он прекрасно знал, потому что это был, пожалуй, единственный предмет в его доме, который он видел — разумеется, еще там, в Дориате. Она до сих пор стояла тут только потому, что, как и все вокруг, была невидимкой, и, не натыкаясь на нее постоянно взглядом, Трандуил обычно забывал о ее существовании вовсе. А когда вспоминал, как сейчас, то боролся с желанием вышвырнуть ее в окно и послушать, как она упадет в воду, и как с глубины черного пруда попытается тогда его проклинать. Но каждый раз ему мешала простая мысль — арфу он может выкинуть, а вот память — нет. Ее нигде не утопишь, ни в пруде, ни в море.       Пальцы огладили тонкие гладкие выемки, легко читая чуткими кончиками крошечные руны, вдавленные в гладкое матовое дерево. Кирт Даэрона. Они не использовали это письмо, его давным-давно переняли гномы, но Трандуил читал его легко и бегло, мгновенно различая каждую тенгву и каждое слово. Надпись спускалась вниз по всей деке, сливаясь в древнюю заклинательную песнь, и, хоть он и знал ее наизусть, до каждого крохотного различия в изгибе или наклоне руны, что незаметны было глазу, но подвластны отточенному веками тьмы осязанию, каждый раз читал ее руками, не памятью, будто там что-то могло измениться.       Рука переместилась в неосознанном желании дотронуться до струн — Трандуил еще помнил, какие нежные они на ощупь: не металл — шелк, целующий пальцы. Но ладонь наткнулась на пустоту, зиявшую на месте оборванной струны. Дальше пути не было, и, словно очнувшись от наваждения, Трандуил оттолкнул от себя старый инструмент. Тот качнулся и по-змеиному зашипел, но, как всегда, устоял, словно пустил в пол корни.       Память жестока и неразборчива. Дориат захлебнулся в море, а в его голове до сих пор сияет самоцветами в короне мертвец-Тингол. Алмазные мерцающие стены Менегрота стали ему единственными чертогами, в которых он представлял себя зримо. Кроме них он ничего не видел и не жалел об этом. Менегрот был в его голове. Его голова была бесконечными лабиринтами Тысячи Пещер.       Орофер скорбел о нем, но пошел дальше. А Трандуил навеки остался там.       Вернувшись в свое кресло, он долго прислушивался к пустоте вокруг себя. Он давно был тут один, но еще чувствовал незримое и зыбкое присутствие в своей обители чего-то, к чему не привык. Это будоражило, и это ощущение ему не нравилось. Трандуил настолько окоченел разумом, запечатанным внутри неменяющегося, неподвижного мира, что перемены вводили его в странное и неуютное состояние, близкое к тревоге, или, по крайней мере, неприятное достаточно для желания от него побыстрее избавиться.       Но сейчас наступил покой. Почти счастье, рожденное ощущением освобождения, как глотком воздуха над поверхностью, к которой стремился из последних сил с грудью, полной воды. Трандуил не знал, над чем зелье имеет больше власти — над болью, или над ним самим. Да и есть ли вообще разница.       «Помни, кто ты».       Эти слова отца врезались в память не меньше, чем его уговоры. Но если те лишь раздражали, то это туманное напоминание он сберег и упрятал недалеко, словно загадку, над которой надо подумать на досуге.       — Я помню, отец. Все будет хорошо, — негромко выговорил Трандуил, откидывая голову на высокую спинку кресла и позволяя видениям и грезам завладеть уставшим сознанием и утащить его в глубокий пьяный сон, в такой бездонный омут, где его не найдет ни одна огнедышащая тварь.

***

      Жизнь стремительно утекала из Орофарнэ. Надвигающаяся война уже вонзила ядовитый клинок в самое сердце леса, оставив рану, которой не суждено уже будет затянуться никогда. Холодный ветер уносил отсюда эльфийский народ, точно палые листья; и шаги легких ног, не знающих усталости в своем последнем марше, скрадывал сырой бурый ковер, устеливший им дальнюю дорогу.       С первым днем зимы уходил и Орофер. Схватившийся в это утро мороз был особенно лютым и пробирал до костей, но снега не было, хотя небо давно уже набухало низкими тяжелыми тучами. Только ледяные ветры спускались с гор, а серебряная трава ломалась под ногами, как стекло.       Владыку Эрин Гален провожали все, кто был в Орофарнэ. В то утро Итариль впервые почувствовала себя принадлежащей к ним, пусть повод и оказался невесел, и вместе со всеми, кто оставался, сопровождала Владычицу Хельвен.       Последние слова были сказаны задолго до этого момента, и теперь королева лишь молча протягивала супругу руку, и тот касался ее губами в последнем сдержанном прощании. Глаза ее были ясны и сухи, и она улыбалась. И он улыбался тоже, высокий и ясный, осиянный неведомым светом, который будто собрался сейчас весь вокруг него одного, среди промозглого леса, насквозь серого и стылого.       Зеленоглазый король, вечное лето Эрин Гален, с ярко-красными, точно земляничные ягоды, рубинами в тонкой обережной нити, вплетенной в косу за спиной, в доспехе белом и сияющем, высился среди своей свиты, и Итариль смотрела на него во все глаза, отчего-то увидев его сейчас совсем иначе, не так, как в их первую краткую встречу. Он не был ни холоден, ни неприятен. Перед ней стоял несокрушимо твердый, могучий и бесстрашный воин и Владыка, исполненный света и доблести, древняя легенда — последний витязь Дориата, последнее величие канувшего в море мира. Он не печалился, как и не провожали, скорбя — лишь надежда могла сейчас не дать ледяному страху перед близкой бедой сковать сердца отчаянием и лишить их воли.       Фернан, непривычно хмурый и усталый, занял принадлежащее ему по праву место рядом с Владыкой, и сейчас ждал за его спиной, держа в поводу Норо и коня своего короля, и то и дело поглядывал куда-то поверх голов воинов. И Орофер, простившись с супругой, тоже обратился туда, где возвышалась темная и неподвижная фигура Трандуила. Тот пришел и стоял один — не с теми, кто уезжал, и не с теми, кто оставался. Он был подвешен где-то в своей тьме, не нужный ни там, ни тут, и своим одиночеством будто нарочно только больше это подчеркивал. Трандуил не мог видеть отца, но, когда Орофер прижал руку к своей груди, повторил его жест, будто немое черное зеркало, и низко склонил светлую голову, и стоял так, пока король не вскочил в седло и не отдал приказ выступать.       Орофер, Фернан по правую от него руку и прочие приближенные Владыки уехали в это утро вместе со всем своим гарнизоном. Зима забрала их, и в Эрин Гален стало тихо.       Остался малый гарнизон и личная охрана Владычицы. Все, ранее подчиненные принцу, ушли с Орофером, а под командование Трандуила перешли теперь все защитники, а для них мало что изменилось. Незаметные тени, стражи границ, не смыкали глаз на своих местах и лишь все с большей тревогой смотрели на восток, ожидая, что же теперь придет оттуда — товарищи, что вернутся, или враг.       Итариль, наблюдая за всеми переменами, отчаянно завидовала Этиру. Уходить было легче, чем оставаться: у ее друга было дело и не было времени думать, сомневаться и тревожиться, и он уехал два дня назад, а она осталась, а причина этому стояла сейчас неподалеку от прохода к Орофарнэ, и до сих пор никак не пыталась дать понять, что от Итариль требуется. Но, как и в прошлый раз, стоило ей задуматься о том, что же делать дальше, судьба сама подбросила решение.       Все давно уже закончилось и стихло, и Трандуил, до этого долго стоявший в одиночестве, наконец ожил, развернулся и теперь уходил, и ей пришлось спешно его нагонять.       — Мой лорд! Могу я… — Итариль вдруг поняла, что Трандуил не ждет от нее никаких объяснений, и вовсе не обязательно ничего уточнять. И самый верный способ не превратить их вынужденное сосуществование в пытку для обоих — ни в коем случае не заострять на ее задаче внимание, иначе принц съест ее с потрохами. И будет в полном праве сделать это — Итариль сама себя за это совершенно точно возненавидела бы.       Итариль аккуратно сомкнула пальцы на его руке чуть ниже локтя, но Трандуил вдруг выдернул руку, а на лице его отразилось злое и очень явное недовольство, ясно говорящее, что она совершила первую свою ошибку.       — Не надо меня тащить, — принц сцепил зубы и выговорил это раздельно и тихо.       — Я лишь хотела…       От этой неожиданной вспышки гнева стало не по себе, и Итариль растерянно посмотрела Трандуилу в лицо, ища хоть какую-то подсказку. Его неподвижный взгляд оказался обращен точно на нее, но это уже не обманывало. Темные, сейчас почти стальные глаза, застывшие и мертвые, казались начертанными искусной рукой на светлом холсте его лица; ни единая крохотная мышца не вздрагивала, и зрачок не следовал ни за светом, ни за движением. Лишь веки опускались редко и неспешно, словно он просто изредка напоминал себе не забывать моргать.       Трандуил сжал челюсти, догадавшись по этой затянувшейся паузе, что она его разглядывает — Итариль увидела, как напряглись его щеки. Что ж, первый урок усвоен. Руки прочь от королевича.       — Ты не нужна мне сейчас, — уронил он сухо и продолжил свой путь. Итариль не успела отойти, не зная, что убираться у него с дороги надо мгновенно. Трандуил задел ее плечом, и толчок вышел сильным. И благодушия ему это не прибавило.       Урок второй — прочь от королевича вовсе.       — Придешь вечером, — сказад Трандуил и ушел, сцепив руки перед собой и спрятав их в широких рукавах. Итариль долго стояла и смотрела ему в спину — он брел неспешно и будто даже устало, опустив укрытые тяжелыми мехами плечи, а длинная черная пола, будто подбитое крыло, волочилась за ним следом, заметая следы.       Трандуил скрылся с глаз, и Итариль, постояв на опустевшей поляне одна, ушла тоже. Мысли ее быстро отвратились от принца — теперь она после состоявшегося прощания с Орофером думала об отце: где же он сейчас, когда армии стронулись с места и теперь начинают собираться, чтобы в конечном итоге слиться воедино в местах, которые раньше были Садами энтиц, а ныне обратились черной выжженной пустыней, где пепла было по колено. Одним из командующих Гил-Гэлада, в составе сил собственного племянника Элронда, ее отец, скорее всего, уже давно покинул Ривенделл. Теперь и его дорога вела на восток, во тьму.       Готовясь к походу в свою пусть и не такую страшную тьму, Итариль не допустила прошлой ошибки. Когда морозная ранняя ночь застелила серыми сумерками опустевшие горы, Итариль покинула свой бук и направилась к пруду, держа перед собой ярко горящий фонарь.       Перед этим она зашла проведать Старого Пня. Лошадей в Орофарнэ и так было очень мало, а теперь, когда ушел гарнизон, и вовсе почти не осталось — лишь несколько рабочих коней, пара верховых, да Норта, все еще не оправившаяся до конца после скачки по пожару. Ранее ровную и блестящую, без единого изъяна, шкуру распятнали ожоги, которые уже почти зажили, но оставили в длинной и густой зимней шерсти проплешины и язвочки. Опаленный хвост пришлось отрезать по самую репицу, а круглый мощный круп рассекла уже накрепко слипшаяся полоса свежего рубца. Вид у кобылы изрядно испортился, характер тоже. Разлученная с братом и без того темпераментная Норта нервничала в непривычном одиночестве, и на попытку погладить обманчиво нежный изгиб ее шеи зло огрызнулась, шарахнулась боком и недвусмысленно стала разворачиваться. Итариль не стала ее донимать и ушла, к тому же Пенек обрадовался ей куда больше и миролюбиво принял белый сухарик, благодарно пошарив по ладони сухими колючими губами. Содранные ноги уже почти зажили, затянулись новой кожей, а обгорел и надышался он поменьше, чем вороная кобыла, и оттого держался куда веселее и не пытался ругаться и драться. Вдоволь начесав его большую лохматую голову, Итариль ушла из конюшен немного успокоенная, и, не найдя чем еще отсрочить визит к принцу, отправилась к трем букам.       Снова та же дорога, только теперь — совсем тихая, будто вымершая, и пустая. Перебегая узкий мостик, Итариль даже не заметила своего отражения в черной воде — только фонарь в руке всколыхнул чернильное нутро зачарованного водоема. Гадая, будет ли сегодня ее подъем наверх столь же тяжелым, как и в тот раз, Итариль не бросилась по лестнице бегом, а пошла медленно, вслушиваясь в каждый свой шаг, и все ждала что озябшие лодыжки вновь обхватит неподъемная невидимая тяжесть, а воздух станет густым, и она им захлебнется. Но ноги отсчитывали ступеньку за ступенькой, и под каблуками лишь едва слышно поскрипывало замерзшее дерево, и сердце ее к концу подъема билось так же тихо и ровно, как в самом его начале.       Незапертые двери распахнулись, и тьма внутри отпрянула от света, который она принесла с собой. Испуганными крысами прыснули из-под ног сухие листья, сквозняк принялся гонять их по углам, и Итариль услышала, как похрустывали их тонкие пергаментные косточки.       Двери на этот раз Итариль закрыла сама, и они лишь зло лязгнули двумя тяжелыми челюстями. Но теперь-то она знала, что всему виной гуляющие тут ветры, и звуки эти больше не пугали. С огнем в руках Итариль пошла уверенно, и высокий дом принца уже не казался ей жутким казематом без единого просвета. Теперь она могла разглядеть если не все, то многое.       Дышащие живые стены, словно стекло в мороз, оказались от пола до потолка забраны орнаментом без сюжета и смысла, которым чья-то рука, не зная усталости, тонко резала и ранила светлое гладкое тело дерева. Казалось, вздохни на него — он расплывается, потечет, и не останется ни следа. Но в свете маленького пляшущего огонька нельзя было увидеть всей картины целиком, и в конце концов Итариль пошла дальше, погладив напоследок близкий к ней гладкий завиток, в котором черной плесенью затаилась глубокая тень.       — Мой лорд? — Итариль позвала во тьму, когда покинула горницу и поднялась наверх по коварной крутой лестнице. Но голос ее будто что-то проглотило, и она сама себя едва услышала. Тогда Итариль просто пошла искать, пока ей наконец не улыбнулась удача: откуда-то из глубин путаного жилья позвал слабый запах очага. Она поспешила к нему и выскочила в слабо освещенные покои, и замерла на пороге, заглянув в притворенную лишь наполовину дверь. Так разительно отличая их от большинства почти пустых, необжитых помещений, здесь жило слабое тепло и вещи, которых касались часто.       Но сейчас хозяина не было, хоть воздух еще и хранил после себя четкое, которое почти можно было потрогать, ощущение недавнего присутствия. Итариль подумала и переступила порог, крепко затворив за собой тяжелую дверь и заперев внутри все тепло и свет.       Ноги от пронырливого холода здесь надежно уберегали толстые шкуры на полу, придавливая сквознякам хвосты, едва они просачивались в мелкие щелки. Очага и ее огонька было мало, чтобы хорошенько осмотреться, но тут нашлись еще фонарики, нетронутые и пыльные: их редко зажигали, и скорее всего, делал это лишь Фернан. Но раз теперь вместо Фернана она — значит, и огонь разжигать ей. Итариль отыскала целых три мозаичные лампы и поделилась с ними светом от своей, разогнав мрак. У окна косыми дождевыми струями засеребрились арфовые струны на пыльном черном скелете полированного остова, но некоторые их них были порваны и болтались, обвисшие и взлохмаченные, как лопнувшие жилы меж хрупкими костями.       — Что ты делаешь?       Итариль обернулась. Принц стоял прямо за ее спиной на расстоянии вытянутой руки. Пришел он неслышно, и не той дверью, что она — иначе его выдал хотя бы тихий стук или скрип. Будто учуяв что-то, ему неприятное, Трандуил повел головой, и крылья его тонкого носа зло дрогнули.       — Потуши, — велел он тихо.       — Почему? Здесь же совсем темно.       — Что с того?       В темноте зрячие куда беспомощнее слепых. Это было еще одним напоминанием — знай свое место.       Трандуил отошел и опустился в кресло неподалеку от очага. Сейчас он выглядел как-то совсем иначе из-за заплетенной косы, которую перекинул через одно плечо, и лицо его неуловимо менялось от выступавших кончиков ушей, не спрятанных волосами, и открытых щек и скул.       — Не смей здесь хозяйничать. Ты поняла меня?       — Я и не думала, — Итариль только головой покачала, уже не удивляясь никаким его причудам. Но тушить фонари пока не стала, а Трандуил отчего-то больше и не настаивал, неожиданно смягчившись.       Но это послужило ей еще одним напоминанием: она — не Фернан.       Принц откинулся назад, вытянул ноги, расслабленно опустил веки и словно забыл о ее существовании, но ненадолго.       — До сих пор уверена, что совершила ошибку?       Итариль подняла глаза и долго смотрела в его спокойное бледное лицо. Когда Трандуил не поднимал ресниц, оно казалось красивым, но как только он рисовал на своем лике подобие внимательного взгляда, впечатление это рассыпалось, и смотреть больше не хотелось. А принц будто узнал о ее мыслях, и в уголках его глаз собрались мелкие смешливые морщинки.       — Нет, — Итариль села рядом, аккуратно отстранив край собственного подола от очага. Они оба сидели к огню близко, на отвоеванной у холода территории. — Я лишь надеюсь, что хоть где-то смогу принести пользу, а не просто прятаться от войны.       — Выпей. Это успокаивает.       — Ты поэтому постоянно пьешь?       — Ты даже не представляешь, на какое количество вопросов ответ может дать вино, — изрек Трандуил.       — Но, вероятно, не на все.       Принц перестал ухмыляться и склонил голову набок. Здесь, в его обители, неуютное ощущение холодного и нежилого склепа отступило, спряталось куда-то за его широкие плечи, но вместо этого пришло другое, такое же неприятное — что она угодила в ловушку, только сама пока еще не до конца это осознала, прилетела, как мотылек на свечку, и вот-вот обожжется, упадет в темный пруд и ее проглотит большая блеклая рыба.       — Нет. Просто вина нужно куда больше.       Однако сейчас Трандуил не пил и даже не собирался — если не ждал, конечно, что она вдруг станет ему виночерпием. Итариль, быть может, и налила бы, но он сам велел тут не хозяйничать.       Трандуилу не нужна была ни служанка, ни помощница. Он ориентировался здесь, в Орофарнэ, куда лучше, чем она — зрячая. Итариль видела, как он дрался. Как сидел в седле. Она провела здесь почти целую осень, и, не смотря на то, что до похода на юг почти не виделась с Трандуилом, успела познать и понять достаточно, просто иногда наблюдая, если выпадал случай. Трандуил не видел, но у него было что-то иное. И чем больше Итариль узнавала принца, тем яснее понимала, что по сравнению с ним слепая тут скорее она сама.       В одном Трандуил проигрывал — ему было не уйти дальше своей головы.       — Все из-за моего отца? — спросила Итариль наконец.       — Смелое предположение. Каковы же у него основания?       — Я не знаю.       Трандуил поджал губы, так, будто ждал иного ответа. Вскинул голову, поменял положение, почти лег и расслабился, подперев рукой правую щеку.       — Что же, тогда подумай вот о чем. Чью кровь несет в себе твой названный отец, и что будет значить она сейчас, когда непременно будут погибшие, разоренные и потерянные? Элурин не заглядывался до сей поры ни на чьи земли и титулы, с удивляющим меня смирением приняв свое добровольное изгнание. Но теперь, случись ему выжить — вспыхнет старая кровь. Линдон, Ривенделл… Что-то еще? Кто знает?       — Только во мне его крови нет.       — Не кровь, но имя. И любовь и слово твоего отца — не пустой звук. Не имея никаких прав на то, чем, возможно, владеть когда-нибудь будет твой отец, ты не обрадуешь его и прочих линдонских лордов своей гибелью здесь, в Эрин Гален, даже не смотря на то что ты лишь маленькая безродная брошенка. Хочу я того или нет — я за тебя в ответе, и мне не с руки ссориться с тем, с кем пора налаживать дружбу с заделом на будущее. Если таковое состоится.       — Это звучит цинично.       — Это звучит, как политика — и лорд Элурин первым заговорил на ее языке, отправив тебя сюда. — Трандуил легко поднялся, и огонь отпрянул от него под порывом воздуха, поднятым тяжелой полой. — Маленькая безродная брошенка — и его задел на будущее.       — Мой отец меня разменной монетой не делал. И не настаивал, отправляя сюда. Это был совет, и я ему вняла, потому что он показался мне добрым.       — Теперь ты уже не так уверена?       — Я не знаю. Я думала об этом совсем иначе.       — Что же?       — Что мое здесь пребывание — его попытка отдать тебе долг.       Трандуил, который все это время был где-то за ее спиной, негромко рассмеялся. Тихо что-то зазвенело, словно он опрокинул нечто мелкое и стеклянное в своем приступе веселья, а потом принц легко и неслышно подошел сзади. Положил руку на спинку ее кресла и склонился — Итариль показалось, на нее упал потолок, хотя лишь мазнула по кончику уха тяжелая коса, перевалившись через плечо Трандуила, — и, все еще смеясь, сказал:       — Низко же он оценил свою жизнь! Ты не так уж юна, но даже себя защитить оказалась не способна. А о том, чтобы принести пользу и вовсе речи быть не может.       — Я и не воин. Я выросла у моря и всю жизнь училась управляться с кораблями и водой, а не с оружием.       — О, это меняет дело. В лесу есть пруды и реки.       — Но я не боюсь взять в руки меч, когда это требуется, — Итариль предпочла пропустить этот укол мимо ушей, а Трандуил снова вернулся в свое кресло. В руке его блеснуло что-то маленькое, но Итариль успела лишь разглядеть граненый бочок крошечного фиала из цветного стекла, прежде чем тот спрятался в широкий рукав.       — И выглядишь при этом не более устрашающей, чем ребенок, палкой отгоняющий собаку.       — Ты не знаешь, как я выгляжу. *       — Не задирай голову.       — Что?       — Я сказал, не задирай голову.       Подбородка коснулись осторожные, но настойчивые пальцы. Трандуил коротко вздохнул и позволил себе расслабиться и поддаться им, когда рука потянула его лицо вниз и утвердила в нужном положении.       — Запомни и держись так.       Трандуил моргнул и вздрогнул. Он никак не мог привыкнуть к болезненным ощущениям, с которыми уже зажившие веки касались глаз. Они скрежетали по мертвой роговице, словно между ними был слой песка, и при любом движении глаз этот песок будто шевелился, тошнотворно и остро, точно там засела сотня крошечных скребущихся под кожей насекомых.       Каждая попытка моргнуть была мучением. Нужно было скорее научиться не делать этого по привычке и неосознанно, иначе режущее ощущение под веками сведет окончательно его с ума.       И держать голову — прямо. А это было непросто, потому что Трандуил, не отдавая себе отчета, вскидывал лицо всякий раз в попытке рассмотреть хоть что-то сквозь залившую зрачки черноту. Не больше чем рефлекс, который пока душил здравый смысл. И от которого тоже нужно было скорее избавляться, потому что быть слепым и быть жалким — вовсе не одно и то же, и разница эта для него была подобна пропасти. Фернан, к счастью, тоже понимал ее размеры, и Трандуилу не приходилось ничего ему объяснять.       Не задирать голову. Моргать как можно реже. Еще одной сложностью оказалось то, чего он не замечал раньше — такое примитивное, всегда верное ему равновесие. Хотя здесь роль по большей части играло то, что он только начал вставать и едва ходил вообще, делать это по прямой оказалось почти невозможно. Его непременно вело куда-то в сторону, хотя Трандуил был точно уверен, что движется ровно и никуда не отклоняется, — пока Фернан не хватал его за локоть, сообщая нужное направление.       Это скоро пройдет, Трандуил это знал. А пока — не задирать голову и не моргать. *       Трандуил долго молчал, и Итариль молчала тоже, а еще — очень заметно нервничала, уверенная, что он разозлился на нее за сказанные слова. Но на ее остроты Трандуилу было плевать — он снова думал о том, почему сам он тоже здесь, а не там, где быть должен. О том, что продиктовало королю отдать сыну приказ оставаться, хоть и прятал отец эту истину под разными речами, распоряжениями и поручениями. Не из-за увечья вовсе.       Вспомнил принц сейчас и слова, сказанные королем перед самым прощанием. Немой укор в голосе и глупая надежда, показавшаяся Трандуилу позорной и недостойной Владыки слабостью, раздражали безмерно, и последний разговор отца и сына отравили эти бесполезные уговоры, которые отец повторял снова и снова.       «Твои поиски не кончатся добром ни для тебя, ни для нашего народа. Я не Кирдан и не предвижу, что будет. Но сейчас мне ясно, как никогда: ты должен смириться и уйти за Море, пока ты можешь. Время твое на исходе».       Трандуил сказал ему снова, что ноги его в Гаванях не будет, ни сейчас, ни после.       Он ненавидел море. Всей душой.       — Ты знаешь истинную причину, почему я остаюсь? — Трандуил повернул голову, и его собеседница тут же встрепенулась. Итариль слушала его внимательно — и слова, и молчание, но он все равно слышал больше и читал ее играючи. Итариль хранила с ним бесстрастное лицо, но не поняла еще, что звуки были его мимикой. Как и тогда, в прощальную ночь, Трандуил считал каждое сокрытое слово, легко сдув с ее речи тщательно напыленное хладнокровие: о несправедливости сказанного им, и о том, что он задеть побольнее стремится — нарочно, безнаказанно. Откуда Итариль было знать, что едва заметно дрогнувший голос для него звонче крика? Она все поймет — позже, но пока он будет забавляться этой игрой.       — Причина проста: приказ отца. Знаешь, почему он отдал его? Потому что в этой стезе повелевать мной он пока в полном королевском праве. И оттого мы с тобой оба невольники, запертые здесь. До поры.