Я вижу свет

      Итариль прижала холодную мужскую руку к своей щеке и закрыла глаза. Тепло и тщетно потянулась к Этиру собственным измученным сознанием, почти канувшим во тьму вместе с его. Но если ее собственное теплилось упрямо и тускло, то его разум мертво молчал.       Считать его слабые вдохи было страшно, но он был жив. Целую ночь целительницы не отходили от Этира, укрывая целительными чарами, стараясь сдержать жизнь в обессилевшем теле. Юный и полный огня, он держался крепко, но Итариль слышала — не ухом, сердцем, что каждый вздох его на крошечную, но страшную долю слабее, чем предыдущий. Что шум его крови в ее ушах все тише, словно воздуха вокруг все меньше; и она вместе с ним задыхалась сейчас, немой тенью сидя рядом, улучив краткий момент, когда его ненадолго оставили в покое.       Тугие витки бинтов сжимали крепкое, но сейчас будто опавшее и истончившееся тело, из которого вместе с кровью из разорванного клинком нутра истекла почти вся жизнь. Итариль не трогала и не видела раны, и лишь по темному, почти черному широкому пятну под ребрами справа догадывалась о том, как плоха она была.       Зная, что сейчас целительницы придут вновь, Итариль спешила вобрать в себя последние минуты рядом, пока ее еще не оттеснили от Этира и не выдворили из палат. Посмотрела в спокойное, лишь немного напряженное лицо погруженного в глубокий полумертвый сон любимого друга и легко поцеловала в висок. Туда уже начал расползаться от глубоко рассеченной скулы огромный кровоподтек, зачерняя светлую кожу неровным фиолетово-желтым пятном.       — Теперь там шрам останется, — вздохнула Итариль, глядя на резкую алую полоску, разделившую щеку. Хотела бы она, чтобы это стало самой большой их проблемой.       Позади бесшумно раскрылась тяжелая дверь. Итариль заранее знала, что это Илин — она уже услышала ее там, снаружи, словно все чувства у нее сейчас разом обострились, чтобы не упустить ничего, и вместе со слабым дыханием раненого улавливали заодно и все вокруг стократ сильнее, чем обычно.       — Принц зовет тебя, — сказала стражница, входя, и Итариль вдруг окаменела и жестко, напряженно сгорбилась, мигом вспыхнув от упоминания Трандуила застящей глаза яростью. Несколько долгих мгновений она молчала, не дыша и не шевелясь, а потом все утихло так же быстро, как и накатило. Уставший разум охолонула мысль, которой она себя всю эту ночь утешала: Трандуил не посылал Этира против воли и не заставлял силой. Он лишь позволил ему делать то, что Этир и сам хотел, найдя чем утолить в горячем юном сердце жажду отличиться.       — Я сейчас приду, — Итариль зябко передернула плечами, и рука, стискивающая простыни, разжалась, отпустив смятые в пальцах складки.       Поцеловав Этира в холодный серый лоб, она встала, и Илин посторонилась, пропуская ее и выходя следом. Навстречу уже спешили целительницы, и глухо скрипнувшая за ними дверь отрезала ее от запахов трав и крови.       Она думала, что Трандуил велел ей вернуться в его древесный дворец, но неожиданно столкнулась с ним в светлом покое снаружи. Высокий и прямой, он стоял около большого окна, словно разглядывая в нем что-то снаружи. Глаза его были открыты, и обратив лицо к свету, он ловил кожей слабое, едва теплое зимнее солнце. Оно почти не грело, но бросало на его макушку яркие блики, высвечивая не заметное в тени золото волос.       — Я здесь, — негромко сказала Итариль, приблизившись, и тоже ощутила легкое прикосновение тепла. Захотелось постоять рядом, погреться немного с ним вместе в этих скудных драгоценных лучиках.       — Хорошо. Можешь идти, — сказал Трандуил. Он совсем охрип, но привычного высокомерного тона не потерял. Отвернувшись от окна, прошел мимо, тихо ведя кончиками пальцев по стене. Итариль знала — если он все время смотрит свой путь руками, дорога ему незнакома, а звуков мало. И только сейчас поняла, наконец, зачем он вообще сюда явился.       Итариль легко коснулась его локтя рукой, потянула за собой, и на этот раз Трандуил молча и спокойно пошел следом. Она привела его к Этиру, и, едва войдя, принц жестом отослал целительниц. Они прервали свой тихий, в два голоса шепчущий наговор, которым сопровождали осторожные действа над раскрытой раной, освобожденной от застывших бурой коркой бинтов, и ушли, а Трандуил приблизился к раненому. Помешкал немного, чутко слушая его дыхание, и протянул руку, склонившись над вытянувшимся на ложе неподвижным телом. Осторожно перебрал пальцами по светлой простыне и мокрым разметанным волосам, шее, отыскал лицо и остановил ладонь на лбу, и вдруг, нахмурившись, отдернул ее, но потом вернул обратно вновь.       — Тебе что-нибудь нужно? — спросила Итариль. Трандуил выпрямился, быстро и небрежно переплетая собственные волосы, и сбросил тяжелый мех с плеч — он намеревался остаться.       — Нет, — принц вскинул руку в коротком резком жесте, призывая молчать и ничего больше не спрашивать. Итариль посмотрела на Этира, прислушалась напоследок к тихому дыханию друга и отступила к дверям, оставив их вдвоем.       Трандуил не выходил весь день и всю ночь. И до самой темноты на следующий день — тоже. Итариль вернулась в целительские палаты еще задолго до рассвета на вторые сутки, когда Трандуила там уже не было.       А Этир — был.       Итариль тихонько подсела к постели, проскользнув мимо недовольных ее назойливостью целительниц. Она понимала, что мешает, но ничего не могла с собой поделать — ей просто хотелось взглянуть в лицо друга и убедиться, что дела его идут не хуже, чем день тому назад.       Она помнила, каково было ей самой после целительных чар Трандуила. Как рокотала в ушах кровь, а потом еще много дней носила по ее телу разожженный ими жар, и до сих пор он порой ощущался горстью углей где-то внизу и в глубине живота. Сколько сил принц вдохнул в нее тогда взращенными тысячелетиями ненасилия и сосредоточения на своем темном мире целительными чарами? И сколько сейчас — в Этира?       Ее друг дышал тихо и крепко спал. Разбитая скула налилась темным синяком на половину лица вокруг схватившейся тонкой слабой корочкой раны, а темное пятно на белых витках бинтов, наоборот, съежилось до слабой размытой точки. Итариль улыбнулась и легко погладила Этира по темной длинной брови, не решаясь потревожить никакой иной лаской, хотя внезапное желание зацеловать его ожившее лицо было почти невыносимым.       Трандуил оставил после себя воздух, которым Этир мог дышать. Ее вскоре выгнали, но теперь уходить было проще, а сердцу легче. Итариль вышла из целительских палат на широкую ровную площадку на невысоком склоне, поросшем соснами, постояла немного, а потом отправилась знакомой дорогой в чащу.       Пруд и три бука по-прежнему томились в кольце осады. Итариль молча прошла внутрь, выступив из темноты в окруживший воду свет костров. Лесные стражи безынтересно проводили ее взглядами и вернулись к немому бдению, а Итариль поднялась по лестнице вокруг ствола и вошла в покои       Трандуила, сквозняком скользнув меж тяжелых створок.       Стояла глубокая ночь, но вместо своего дома, куда Итариль всегда возвращалась к полуночи из древесного дворца, она пришла сюда, даже не задумываясь, что будет делать. Занимать место, на которое ей указали, но до сих пор не потрудились определить, что оно значит?       Итариль нашла Трандуила в одной из комнат, простывшей так основательно, что стены изнутри забрало кружево из мерцающего инея. Угли в очаге еще слабо тлели — принц развел огонь, но уже давно ничего туда не подбрасывал, и пламя потухло от голода. Трандуил лежал лицом вниз на широкой неразобранной постели, как огромная мертвая птица, накрытая собственными распластанными крыльями. Одетый, обутый, с головой, упрятанной под тяжелый душный капюшон уже знакомой ей чернобурки.       Итариль тихо подошла и взглянула на светлую ладонь, где под сбившимися грязными бинтами вспух уже схватившийся алый рубец. И с каким-то отрешенным, уверенным спокойствием приподняла тяжелые черные перья, высвобождая руку из-под полы до конца и взявшись за обтрепанный край запятнанной и заскорузлой тряпицы.       Но едва Итариль его коснулась, одним коротким слитым движением Трандуил бесшумно сел на постели, и под левую грудь ей уперся тонкий стилет, появившийся в другой руке принца, а Итариль замерла, не дыша — острие больно укусило через одежду, но замерло, не проколов кожи.       Трандуил зло выдохнул сквозь сжатые зубы и убрал нож. Клинок скользнул обратно в широкий рукав, точно его и не было. Не то привычка — спать с кинжалом, не то предосторожность, на которую его вынудило дерзкое покушение.       — Я просто хотела убрать грязные бинты, — Итариль, сдержав пробравшую ее дрожь, поспешно отстранилась.       Трандуил застыл, в пол оборота повернув к ней лицо, почти совсем скрытое спутанными волосами. Слепые неподвижные глаза утратили привычную отстраненную пустоту и стали живыми и злыми.       — В следующий раз я могу и не успеть удержать руку.       Он все еще был совершенно охрипший, что при взгляде на его шею, залившуюся черными синяками от цепи, было совсем не удивительно. Но им и незачем было кричать, в тишине пустых покоев был отчетливо слышен самый слабый шепот. Да и тон у Трандуила сейчас был такой, что пробирал похлеще крика.       — Этиру лучше.       — Вот удивительно.       Он наконец успокоился, медленно моргнул, и расслабившееся лицо сделалось усталым, темным и неприятно заострившимся. Итариль ощутила укол совести: она его разбудила.       — Он будет в порядке?       — Может быть, — ответил Трандуил задумчиво и не сразу.       — Ведь меня ты спас тогда.       — Ты и не умирала. Я в ту ночь спасал не твою жизнь, — он сам размотал грязные бинты со своих ладоней, которые уже не нуждались в повязках — глубокие порезы сомкнулись и срослись. Итариль непонимающе смотрела, ожидая продолжения или пояснения, и привычно спохватилась — впустую спрашивать у него глазами.       — О чем ты?       — Когда-нибудь ты поймешь, — Трандуил поднялся, протянул руку на слабое тепло затухающего очага и бросил красным огонькам грязный комок бинтов. Чахлое пламя нехотя лизнуло бурые тряпки, словно сухие листья, и, подавившись ими, задохнулось окончательно, погрузив покои в кромешный мрак.       — Я люблю его, — Итариль вздохнула и просто представила себя зимородком. — И боюсь потерять, потому что кроме Этира и моего отца у меня нет никого — ни рода, ни памяти. Для тебя он один из сотен, что подчинятся взмаху твоей властной руки, покорный и безликий, а для меня — ровно половина моей жизни.       — Не безликий, — возразил Трандуил и вернулся; постель бесшумно промялась, заставив качнуться в ту сторону, куда он опустился. — Этир высок, у него волосы цвета дубовой коры, а глаза — будто старое серебро, но на солнце в них откуда-то берется водяная синева. Говорят, так и выглядит море, бесцветное без света, и синее лишь в ярких лучах. Я не видел — тебе судить, так оно или нет. А еще у него высокие скулы и прямой нос. Похож на мой. На левой брови шрам — верно, недавний. Этот — пройдет.       — Откуда ты знаешь? — не сколько это изумило Итариль, сколько то, как мягко и тепло звучал его голос, рассказывающий о ее друге.       — Про волосы и глаза я спрашивал Фернана. Остальное посмотрел сам.       Итариль повернула голову, слушая говорящую с нею темноту. Вот каков для него мир: движения, голос, касания. Черты лица, прочитанные кончиками пальцев. Ощущения близости тела, что передается коже, когда совсем рядом от тепла дрожит зыбкий холодный воздух. Так много — и так мало одновременно.       Эта полная жизни темнота потянула Итариль к себе с невыносимой силой, точно как черная вода заколдованного пруда далеко внизу. Пальцы свело судорогой от желания дотронуться до нее, и посмотреть, что же будет, вопреки всякому здравому смыслу и наказам не касаться и не заглядывать. Влекло не разгадать — окунуться, по локоть испачкать руки и залить глаза. Но Трандуил разбил это наваждение, не дав ей даже как следует им проникнуться, и странное желание лишь скользнуло по сознанию и испарилось без следа, уступив место голосу принца и разума.       — Он очень красив, твой друг. Не думай, что для меня не существует лиц. Я лишь вижу их иначе, потому что вокруг меня никого нет. Тех, кого я хочу увидеть — я представляю. А остальных просто не существует. Это чудесная возможность, почти дар — выбирать, что навеки останется памятью, а что сгорит старой ветошью.       Долгая, глухая тишина повисла между ними, заполняя то малое пространство, которое им достаточно было преодолеть, чтобы коснуться друг друга плечами. Итариль все молчала, вспоминая море и серые глаза, и Трандуил снова заговорил первым:       — Я сделал для него все, что мог.       — И потом снова пошлешь его в леса?       — Это не твое дело, — надменно отрезал принц, в очередной раз осаживая ее привычным высокомерием посреди душевной беседы, не давая расслабиться. — Если он вновь пожелает сослужить мне эту службу — да, пошлю.       — Остальных так и не нашли.       — Возможно, твой друг расскажет еще что-нибудь. А пока Илин отправилась на их поиски. Я надеюсь, она найдет пропавших. Она лучший мой следопыт, и живет в этих лесах куда дольше, чем я. Ее отец правил этим народом задолго до нашего прихода в Великую Пущу.       — Она не рассказывала об этом. Он…       — Погиб, — отрезал Трандуил. — Зачем ты пришла?       — Сказать тебе, что Этиру лучше. Что ты помог ему.       — Мне это и так известно. У убийц холодные руки. А мне легко плести целительные чары, — Трандуил вдруг резко встал и прошел мимо стремительно и тихо, будто призрак, задев ее лицо слабым дуновением. — Светает?       — Еще нет.       — Идем.       Итариль послушно встала и пошла следом, держась за его широкой спиной. Трандуил свободно, точно ветер, сбежал вниз по лестнице, и тяжелая пола его теплого плаща падала со ступеньки на ступеньку громче, чем дерева касались его легкие ноги.       Стражи расступились, выпуская принца из охранного кольца. Двое двинулись следом на расстоянии, но Трандуил, не оборачиваясь, поднял руку, и они тут же отстали и молча вернулись на места.       Итариль поначалу решила, что они идут к Этиру, но, когда над головой зашумели сосны, а впереди выросла едва различимая во тьме стена гор и редкие ночные огни на склонах, Трандуил свернул на тропку, которой раньше Итариль никогда не ходила.       А он — ходил, и дорога была знакома ему отлично. Она была узка и извилиста, но выверенных шагов не сдерживали и не путали острые камни и выступы. Иногда по пути Трандуил касался дерева или скалы рукой, самыми кончиками пальцев или всей ладонью, полной горстью брал ощущение слепой дороги и бросал себя дальше, без спешки, но с уверенной стремительностью взлетающей в небо птицы.       Когда дорогу выше по склону преградил узкий ручеек, зажатый в колючее русло острых камней, Трандуил легко перешел его по трем высоким валунам, даже не замешкавшись. Количество шагов, расстояние, проминающие легкую подошву мягкого сапога острые грани камня — в голове у него был соткан мир, выстроен безупречной памятью, осязанием, способным отличить свет от тьмы, и слухом, знающим разницу между пропастью и твердью.       Итариль шла следом и молчала; Трандуил тоже до сих пор не проронил ни слова. Путь их оказался неблизок, и небо уже начинало неуловимо светлеть. Яркие пятна звезд расплывались в разбавленном скорым рассветом небе, уже не чернильном, а темно-синем. Итариль смотрела вверх, пока они поднимались, и ей казалось, они идут прямо к звездам по бесконечной лестнице, острыми ступенями ложащейся под ноги.       Здесь, на склонах, снег лег тонким нетронутым покровом, который до них не тревожили ничьи шаги. На нежной тонкой поземке оставались лишь их легкие, неглубокие отпечатки, но тяжелый плащ принца зализывал за ним следы, и Итариль, оборачиваясь назад, видела лишь свои, словно она пришла сюда совсем одна, а Трандуил привиделся ей, и она следовала за чародейским мороком, за его тенью.       Но он шел впереди, близко — руку протяни, и вел ее все дальше и выше, пока вдруг не нырнул за острый уступ и не пропал из вида, а шагов его Итариль и так не слышала, ровно как и своих — их легкие ноги не ломали снег и не хрустели крошечными льдинками. Но путь вперед был один, и она двинулась следом, преодолела последний участок тропки, особенно крутой и обледеневший, и оказалась наверху.       Трандуил стоял там, на самом краю небольшой ровной площадки, нависшей над острыми скалами далеко внизу. Итариль подошла и встала рядом, посмотрела в его лицо, обращенное вперед, и последовала за слепым взглядом туда, где, покуда хватало глаз, разлилось бесконечное темное море сплетенных крон. У самых гор — острые, колючие свечи огромных корабельных сосен, а после — сплошная темная паутина буковых и дубовых ветвей, в которой путался и звенел ветер.       — Зачем мы пришли сюда? — Итариль снова взглянула в светлое лицо, ясно обрисованный белый профиль на фоне темного неба: длинный прямой нос, высокий лоб и четкий подбородок, спокойно поднятый чуть вверх. Ресницы на бледных веках дрогнули, и Трандуил закрыл глаза.       — Посмотри на восток, — негромко велел он, и Итариль послушно отвернулась от его лица и обратилась в противоположную сторону.       Там, на востоке, далеко за пределами, что способны были рассмотреть ее глаза, из-за самого края мира вставало солнце.       Недремлющий огонь, ровесник Трандуилу, выплеснул из-под кромки земли желтый свет, прожег облака и пролился на лес, и тот, точно море, в первых солнечных лучах утратил слитую серость и обрел краски: где-то багряных листьев, что еще держали ветви, где-то темно-зеленых островов вечно живущей хвои, где-то — серебряных рек, весь как на ладони, залитый розовым и золотым пламенем, поднимавшимся на востоке, под небом, еще синим и звездным, под ледяными ветром и прозрачным воздухом, на мгновение замершим, но вскоре вновь пришедшим в движение — и Итариль почудилось, что она стоит на высоком носу огромного корабля, который летит сквозь незнакомое море, и под ногами не плато, а палуба, и внизу под ней не пики далеких скал, а вздымающиеся волны, которые вот-вот разобьются о могучий штевень и долетят до лица каменной крошкой и колючими брызгами.       На ее сознании сомкнулись чьи-то руки, развели неплотную, непуганую пелену, и Итариль легко впустила его. Впустила их обоих, Трандуила и лес, и соприкоснулась с ними сама, как сквозь завесу, как в омут — телом в ледяной звенящий воздух, разумом — в их разум. Он хлынул в глаза и уши, и никому из них не стало нужно ни зрение, ни слух, и Итариль взглянула на мир его слепым сознанием.       Трандуил чувствовал вокруг себя острее, чем мог бы видеть, касался пустого пространства кругом и узнавал больше, чем ему могли бы рассказать. Каждый спящий во льду ломкий побег, каждый голодный взгляд лесного зверя был сейчас тонкой нитью привязан к кончикам его пальцев, звеня всякий своим голосом под ветрами в голых кронах у высокого неба, где с ночью на краткий миг встретилось солнце, до самого несуществующего дна, полного гаснущих звезд.       Ветер одним вздохом разнес туманы далеко внизу и взметнул волосы, расплел невидимыми пальцами, наполнил поднятым со скал снегом, колючим, острым, сверкающим, убрав голову холодными драгоценными камнями, в тот же миг истаявшими в мелкие мерцающие капли. Лес завыл, точно поднялась буря, всплеснул незримой метелью от самых границ к его темному, древнему сердцу, и унес разум метаться свободным меж стволов и над кронами, дав невидимые крылья и вложив в них воздух.       Орофер правил народом, но лес принадлежал его сыну. А он принадлежал лесу.       Итариль невольно подалась вперед, но ее удержали. Ощущение тяжелой и сильной ладони на плече вернуло разум обратно из леса и освободило от его сознания, и они разорвались болезненно и резко. Итариль прижала руки к телу, обняв себя, будто пытаясь зажать кровоточащую рану, но чувство оказалось мимолетным и не оставило после себя ничего, кроме воспоминаний. Потрясенная, допущенная на краткий миг в его душу, она вдруг почувствовала себя обреченной и теперь навеки лишенной покоя.       Взглянув в лицо Трандуила, к которому уже подкрадывались первые лучи мягкого света, Итариль увидела, что он улыбается. Не ухмылка — улыбка, светлая, немного хитрая, ей так и хотелось сказать — во все щеки.       — На востоке — тьма, но там встает и солнце. Удивительно, правда? — спросил Трандуил, открывая глаза. На краткий миг на свету в них мелькнула плотная белесая муть и заволокла серебристую радужку, но та быстро прояснилась и даже залилась слабой голубизной.       — Восток не выбирал, чьим домом стать, — тихо ответила Итариль, а Трандуил обратил лицо прямо на огненный диск, уже на треть показавшийся из-под земли. Ей больно было смотреть на нестерпимое пламя, а он его не видел вовсе.       — Верно. Ничто не родилось и не возникло лишь для того, чтобы служить злу или обратиться в него. Но тьма умеет уговаривать, и может быть очень и очень убедительна.