Глава 14. Обратная сторона
31 марта 2016 г., 11:53
По лесу, ночному, невыспавшемуся и недружелюбному, идти было трудно и холодно даже не смотря на то, что заморозки неожиданно отступили и воздух вокруг сделался теплым и застоявшимся, как в душной комнате. Дырявый древесный потолок укрывал глухо и надежно, и все ветры остались где-то высоко над головой, воя издалека голодными волками.
Здесь, внизу, было сыро и вязко, будто в болоте. Мокрая оттаявшая земля, напоенная первым выпавшим и тут же стаявшим снегом, по самую щиколотку глотала ноги, лизала выше и плевалась на сапоги бурой комковатой грязью. В глубине она будто шевелилась; каждый раз, делая шаг, Итариль чувствовала под мягким — твердое, но не каменное, словно живое или когда-то им бывшее. Иногда оно было довольно плоским и легко вмещало целый шаг, а иногда — небольшим и круглым, будто валун в воде у берега, обросший густой зеленой шевелюрой из мохнатой морской травы. Ее путанные космы мягко и податливо проминались под тонкой подошвой сапог, сквозь мягкую кожу они нахлебались ледяной воды, и ноги совершенно заледенели и словно отделились от тела. Идти продолжали, совершая шаг за шагом и даже храня трудное равновесие, но будто вовсе без ее участия. Но все-таки шли, и Итариль позволила им нести себя дальше.
Лес смотрел на нее удивленно. Почесывая друг об друга обветренные ветки, перешептывался над головой и кругом, а иногда даже тянулся к ней, но всякий раз Итариль отталкивала бесцеремонные мохнатые лапы, норовившие схватить за волосы, решительно выдергивала успевшие впутаться пряди и шла дальше. А с веток стрекотало и скрежетало и иногда тихо, влажно похрустывало.
Топкая тропинка вела дальше. Свернуть с нее было невозможно вовсе, потому что по краям, точно речное русло, ее зажал непролазный и с ног до головы зубастый шиповник, и на его колючках Итариль рисковала оставить не только волосы и одежду, но и собственную кожу. Едва раскрыв ветви, чтобы проделать себе маленький лаз, Итариль тут же отдернула руки и уставилась на ошпаренные ладони. На коже краснели мелкие капли, которые быстро наливались и пухли, и Итариль слизнула их, ощутив на языке соль и сладость, а на руках — еще большее жжение.
Прежде чем она совсем отчаялась, лес наконец переменился, и его крыша резко откинулась. Сверху обрушился свет, и Итариль невольно закрылась руками, но все равно оказалась облита им с головы до ног.
— Я думал, ты уже не придешь.
Трандуил сидел на широкой пологой ветке невысоко над землей, почти посередине небольшой поляны. Здесь луна будто проделала в чаще дыру, просветила ее до самой земли, и деревья под серебряным светом растаяли, оставив почти совершенную круглую проплешину. К ее середине протягивал узловатые ветви старый вяз, и на одной из его старческих, но еще могучих рук и устроился принц.
— Я заблудилась, — ответила Итариль, подняв голову, которая оказалась где-то на уровне его сапог, которые, в отличие от ее, были абсолютно сухи и чисты, будто Трандуил пришел сюда по деревьям или вовсе прилетел по воздуху. Обвисшие черные крылья тяжелого плаща привычно укрывали его плечи и струились вниз бесцветной тенью за его спиной. А под ними было легкое и нежное шитье серебряной нити, которой искусная рука безымянной вышивальщицы выморозила на белом шелке колючий льдистый узор.
— Если бы ты действительно заблудилась, то и правда не пришла бы.
Итариль положила ладонь на его ногу, легко погладила лодыжку, и Трандуил, поняв знак, наклонился и протянул ей руку. Итариль крепко ухватилась за сильную ладонь, оттолкнулась от земли, и он легко забросил ее на ветку рядом с собой.
Принц не сразу отпустил ее руку, и какое-то время она еще чувствовала крепкую хватку. Итариль перехватила его светлую кисть, повернула ладонью вверх и провела пальцем по тонкому рубцу, а Трандуил равнодушно отвернулся, обратив лицо куда-то вперед и вверх.
Лунный свет смыл с его лица те немногие краски, которые на нем были. Кожа и волосы сделались почти одного цвета, глаза выбелились и помутнели, и чем больше Итариль всматривалась, тем больше видела этой мути и тем плотнее она становилась, покуда не осталось ни радужки, ни зрачка — вместо них белели два гладко обточенных кусочка тусклого мрамора, втиснутые в живые глазницы. Но стоило перестать присматриваться, как лунный свет разгонял туман, и глаза снова возникали на лице принца.
— Как ты это делаешь? — Итариль потянулась к его лицу. Коснулась прохладных щек, холодного лба и неожиданно теплых скул, прямой переносицы и широких черных бровей.
— По памяти.
Итариль опустила руки, села на широкой ветке поудобнее, а Трандуил, немного повернув голову, слушал.
— Зачем ты меня звал? — спросила Итариль, прижавшись своим плечом к его.
— Я не звал. Ты сама пришла. Но я вовсе не против.
Итариль огляделась по сторонам. Они оказались будто в огромной яме: вокруг чернели высокие стены от земли до самого неба, а в созданное ими жерло, в пустое круглое нутро, смотрел слепой глаз белесой луны, и они с Трандуилом перед ним были как на ладони.
Стены ямы стояли недвижно, но в них, изъев толщу норами, прятались разные иные глаза и уши, и все они тоже смотрели на них, невидимые отсюда. Итариль слышала, как они дышат из темноты, ухают и переговариваются на ветках, и как хрустят тонкие косточки в гибких шеях, когда они вертятся вокруг себя.
— Но мне не нравится это место, — сказала Итариль. Закрыла глаза, щекой легла на колючую чернобурку, укрывающую плечо принца — и сразу стало легче.
— Что не так с ним? — спросил Трандуил.
Его вопрос Итариль не удивил. Для принца все одинаковое. Это она чувствует себя в яме, а Трандуил просто сидит на ветке. Ветка — это все, что сейчас для него существует, потому что ее он может касаться.
Или почти все. И мысль об этом была теплой и сладкой.
— С ним не так все, — ответила Итариль, сосредотачиваясь на ощущении щекочущего щеку и губы меха, из-под которого слабо, словно она сама это себе придумала, пахло горькой брусникой.
— Ты хочешь уйти?
— Нет. Я просто закрою глаза.
На затылок опустилась тяжесть — Трандуил лег на него щекой. Запах брусники усилился и все-таки стал настоящим. Итариль зацепилась за него, вдохнула, впустила внутрь, и для нее яма тоже перестала существовать. Не открывая глаз, Итариль нашла его ладонь, отвела тяжелый рукав и нырнула в него своей рукой, прямиком в тепло, сбереженное мехом, и обхватила предплечье пониже локтя. Трандуил не возражал.
Она давно уже могла его безбоязненно трогать. Касания были вторым языком, потому что многие вещи никак иначе Трандуилу было не объяснить. Он не воспринимал многих слов, разучившись ассоциировать с ними реальность и заменив их иным способом связываться с миром, и Итариль его пока совсем плохо понимала.
Трандуил пошевелился, вытолкнув ее из размышлений. Итариль очнулась и, забывшись, открыла глаза. Снова кругом была яма, а сверху таращилось мутное бельмо.
Она огляделась, гадая, почему они пришли сюда, а не в горы, где лес как на ладони, с серебряными жилами на широком теле трясет в ветрах черно-зеленой путаной гривой, под небом, где по облакам перекатываются пожары, а далеко внизу жерлом неспящего вулкана горит грот Орофарнэ, согретый в своих глубинах жаркими очагами.
— Не смотри, — Трандуил будто узнал, о чем она думает, накрыл ее затылок ладонью, а Итариль показалось, будто он накрыл ее всю. Она послушалась, закрыла глаза и потянулась к этой руке.
Трандуил вдруг толкнул ее, опрокинув на спину, и прижал к широкой вязовой ветви. По сторонам, стоило руки протянуть, была пустота, и Итариль крепко вцепилась в запястья принца, спасаясь от ощущения падения. Он навис над ней, придавив сильно и тяжело — не вздохнуть. Склонился ниже, приблизил лицо, и волосы упали слева и справа, отрезав их обоих от мира и оставив перед лицом Итариль только мертвые глаза в обрамлении черных ресниц. Рядом сильнее и громче застрекотало и заухало, совсем близко, как будто под самой их веткой, но Итариль уже стало все равно. Сквозь мягкую завесу цвета луны на нее глядели сотни маленьких злых глазок, но они были где-то там, а она — здесь и не одна. Итариль отпустила холодные руки принца и потянулась к его лицу, но чья-то цепкая лапа выпросталась вдруг из пустоты и схватила ее за косу, дернула назад, путая жесткие пальцы в прядях, наматывая на себя все сильнее и сильнее, и волосы зазвенели, лопаясь, точно струны, в мертвой хватке невидимой руки.
Итариль рванулась вверх, силясь освободиться — и вокруг рассыпалась яма, лицо Трандуила исчезло, проглоченное тьмой, а вместо него неожиданно возник мир, наполнив собой глаза и уши: деревянные стены, драгоценное тепло, близкий шепот очага и запахи горьких трав, тихое дыхание рядом — и новый рывок за волосы.
— Этир!.. — Итариль с глухим стоном потянула из его руки длинную прядь, на которой он в глубоком сне бессознательно сомкнул пальцы и накрепко впутался, и не без труда отобрала у спящего свои волосы. Ему сейчас что-то снилось, и Итариль ласково погладила его руку, успокаивая и прогоняя дурное видение.
Этир приходил в себя тяжело и долго. Трандуил еще дважды ходил к нему — на следующий день, и на другую ночь, и лишь после этого оставил его наконец на попечение целительниц. Вчера же вечером Этир ненадолго очнулся, потребовал свободы и одежды, и едва договорив, провалился обратно в сон, так что Итариль над ним лишь посмеялась. А сама осталась здесь, прикорнула на краю постели, за что с утра и поплатилась, когда ему под руку попались ее волосы. Теперь же он уже успокоился и снова задышал ровно, и Итариль вспомнила свой собственный сон.
Он был странным, ненормальным. От него у нее окоченели ноги и горели руки, а перед глазами все еще стояло бледное пятно, будто выжженное на радужке — то ли луна, то ли белое лицо принца. Итариль поморгала и потерла глаза, вспоминая, как шла по лесу и как сидела потом на дереве бок о бок с Трандуилом.
Ей еще не снились сны такие, как этот, глубокие, куда она провалилась не только разумом, но и телом. Обычные грезы, присущие тихому отдыху, были легки и светлы, почти не существуя — как мечты на самой грани сознания, которым можно предаться, а можно спугнуть, точно бабочку. А этот сон укрыл ее с головой тяжелыми крыльями, вдавив в душное тепло вязкого сонного обморока, в котором сознание и тело ей не принадлежали.
Итариль помнила все до самой крохотной детали — вязкую тропу и кусачий шиповник, яму, луну и сильную руку принца, которая подняла ее на высокую ветвь. Винную бруснику и колючую чернобурку. И чувство, что она испытытала, когда поддавалась желанию коснуться Трандуила и прикосновением этим поведать не обычные, привычные вещи, а впервые рассказать ему о чем-то ином и очень важном. Это воспоминание почему-то казалось особенно сильным, тяжеловесным, что так просто уже не выкинуть, и почти неприятным, словно о совершенной глупости.
Но к счастью, это был лишь сон, а сны имели бесценное свойство забываться быстро и бесследно с приходом рассвета, обращаясь в ничто, из которого они пришли.
Вздохнув, Итариль погладила Этира по теплому плечу и встала, собираясь уходить. Уже светало, друг крепко спал, и ей пока нечего было здесь делать.
— Смотри, — сказал он вдруг.
Итариль уже обувалась, но молча вернулась и села обратно на постель, поглядела туда же, куда и Этир — на маленькую полоску медленно светлеющего леса, видного в неплотно притворенную ставню.
— И давно ты не спишь?
— А давно тут спишь ты?
— Уж точно меньше тебя, — ответила она. Этир неловко повернулся и привстал на локтях — не торопясь, прислушиваясь к еще совсем немощному телу. Руки у него отчаянно дрожали, но глаза были ясные, и Итариль улыбнулась, узнавая этот решительный взгляд. Вчера Этир еще не соображал, теперь же был в чистом рассудке, не замутненном ни снадобьями, ни раной, и хотя тело его все еще было бессильно, разум явно пребывал в добром здравии.
— Я скажу Трандуилу, что ты проснулся. — Итариль дала ему чашу с теплой водой; Этир напрягся и хмуро в нее уткнулся, и долго сидел неподвижно, прежде чем наконец поднести ее к губам и сделать первый маленький глоток. — Остальных до сих пор не нашли. Как и того, кто напал на тебя. Илин только сегодня вернется — принц дал ей два дня на поиски. Что произошло?
Этир долго молчал и потихоньку пил. Он редко предавался столь мрачному настрою, и по правде говоря, таким она его видела впервые. О причинах Итариль догадывалась и не собиралась с ним об этом говорить, надеясь, что и Трандуил не заведет уже опробованную на ней песню о пустой браваде и никчемности линдонских моряков. Хотя, учитывая его абсолютное равнодушие к чувствам окружающих, надежда эта была напрасной.
— Хорошо, я тогда первая расскажу. — Итариль подсела к Этиру ближе, подобрав все еще горящие от холода ноги под себя и грея их теплом его постели. — До того, как с ним столкнулись вы, он побывал здесь.
— Я знаю, — перебил ее Этир. — Трандуил уже расспрашивал меня.
— Когда вы успели поговорить? — удивилась Итариль.
— Вчера или позавчера. Он приходил.
Даже лежавший при смерти Этир оказался осведомлен о делах вверенного ей королевича лучше, чем она. А Трандуил даже не потрудился сказать, что друг ее приходил в себя и они поговорили, хотя принц прекрасно знал, в какой тревоге Итариль металась все эти дни.
— Он был у тебя трижды. А я думала, ты не просыпался.
— Я тоже так думал. — Этир помрачнел еще больше и замолк окончательно. Итариль не стала его донимать, хоть ее и встревожило его странное поведение.
— Я испугалась за тебя. Ты чуть не нарушил свое обещание, — сказала она и взяла его бледное, но уже утратившее ту страшную мертвую серость лицо в свои ладони. Левая сторона вокруг рассеченной скулы была вся фиолетово-желтая, синяк уполз на висок и даже подобрался к подбородку, но отек уже спал, а края раны стянулись черной полосой.
— Сама знаешь, какая обещаниям цена на войне, — ответил он неожиданно жестко, почти злобно, уставившись ей в лицо. Итариль растерянно отпустила его, не узнавая своего друга, который будто смотрел на нее незнакомыми глазами и говорил чужим голосом.
— Расскажи, что с тобой произошло. Я не хочу узнавать это от Трандуила. Он все перевернет, как всегда.
— Нечего ни рассказывать, ни переворачивать. Мы разделились у постов, а на меня напали со спины, когда я направлялся к месту встречи — там меня и нашли. Я даже не понял, сколько их было — один или двое.
Этир отставил пустую чашу и теперь ему нечем было занять подрагивающие от слабости руки. Больно было видеть его таким, но радостно, что он хоть таким — но вернулся.
А на дно его юной горячей души упал первый тяжелый камешек безжалостного опыта.
— Тебе надо отдохнуть. Поговорим об этом потом, — пересилив себя, сказала Итариль и поднялась, но на полпути опять вернулась, достала белую ракушку и вложила ее в слабую руку друга. — Без нее тебе не везет.
Этир посмотрел на раковину, нахмурился, точно не узнавая, а потом улыбнулся широко и почти по-прежнему. Итариль уже ждала, что он как всегда отпустит какую-нибудь колкость, но Этир ничего не сказал и просто молча сунул перламутровый конус куда-то в свое одеяло.
***
Итариль замерла и даже попятилась — до того странное ей открылось зрелище, когда она вернулась в древесный дворец в поисках Трандуила. Оказалось, что Илин уже вернулась, и Итариль совершенно неожиданно застала ее и принца, бок о бок сидящих в его альтанке на площадке над прудом. Итариль остановилась, удивленно созерцая их спины: они сидели близко, и слабый ветерок, обретший свободу на высоте крон, свивал и путал меж собой огненно-рыжие и почти белые волосы. О чем они говорили, Итариль не слышала, но догадалась: стражница протянула руку, отводя темный мех ворота и коснулась шеи принца, на которой медленно таяла фиолетовая полоса и синяки. Трандуил пожал плечами, а потом вдруг повернул голову. Итариль поборола желание шмыгнуть в дом и пошла к ним. Илин лишь кивнула ей, здороваясь, и исчезла прежде, чем Итариль добралась до альтанки. Стражница белкой юркнула вниз прямо по стволу — только медный хвост по воздуху плеснул, вспыхнул яркой свечкой на фоне серых ветвей — и пропал. Итариль за все свое пребывание еще ни разу не видела, чтобы Трандуил и Илин разговаривали кроме как по делу, а сейчас они сидели, будто старые друзья. — Этир проснулся, — сказала она, приближаясь и обходя альтанку спереди. Посмотрела вниз — Илин, уже добравшись до земли, о чем-то говорила со стражником у пруда. — Вот как? Хорошо. — Трандуил запахнул плащ плотнее, спрятавшись в мех по самые уши, так, что из леса черно-белых длинных шерстинок торчали лишь острые кончики. Итариль шагнула под крышу и заняла место стражницы, и оно еще хранило после нее тепло. — Илин нашла что-нибудь? — Нет. И я послал новый отряд. Она тоже уйдет к вечеру. Но считает, что искать уже нечего. — А ты? — Ты хочешь, чтобы я признал своих бойцов мертвыми? Итариль покачала головой. Этир ничего не прояснил, Илин тоже. Вот она, та самая яма — они сидят под чьим-то бдительным глазом, а за стенами поджидает враг. Лучше сравнения и хуже положения было не придумать. — Я думала, вы с Илин не слишком ладите. — Мы часто ссоримся. — Сейчас мне так не показалось. — Иногда мы миримся. Итариль поглядела на спокойное лицо принца и откинулась на спинку кушетки, в объятия брошенных туда теплых шкур. Если Трандуил способен, обидевшись, не разговаривать с кем-то месяцами — по тонкому льду она ходит, ох по тонкому. Или Илин просто натворила что-то из ряда вон выходящее. — Наш с ней несостоявшийся политический брак избавил нас обоих от необходимости следить за языками, когда нам есть что друг другу сказать, — неспешно проговорил Трандуил, и Итариль уставилась на него, но рта открыть не успела — он уже продолжил. — Ее родичи правили тут испокон века, и когда мы пришли сюда, мысль соединить лесной народ и кровь синдар на столь высоком уровне показалась отцу удачной. — Но ведь кольцо не ее? — Нет, не ее. — А кому это обещание? — спросила Итариль тихо, глядя на его светлую руку с черной полоской узорного металла на указательном пальце, и почти слыша, как тот самый лед хрустит отчаянно и опасно под ее неосторожным шагом куда-то в его душу. — Это не обещание. Это память. Лед остался цел, а Трандуил — абсолютно спокоен и безмятежен. Но больше Итариль спрашивать не стала, а он не стал продолжать. Все и так было яснее некуда. — Какая все-таки ерунда. — Трандуил потер переносицу, а потом задумчиво закусил костяшку указательного пальца с кольцом. — Нас водят за нос. Этир ничего не видел, Илин ничего не нашла. — Быть может, чужак вовсе мертв. Ты ведь ранил его. — Это ничего не меняет! Ты ведь не думаешь, что по Великой Пуще бродит рехнувшийся эльф, которому просто нравится стрелять в сородичей? Он не своей головой до того дошел, и он не один при своих хозяевах. — Но больше никого не видели. — В этом и дело. — Трандуил нервно сцепил пальцы, пребывая в крайне взбудораженном состоянии. — Кроме тебя его вообще никто не видел. Итариль очень хорошо понимала сейчас, что он чувствует — отвратительную беспомощность на самой глубине темной ямы, которая для него не имеела ни дна, ни выхода. И с тем совершенно ясно понимала и то, что уже свалилась в нее с ним, и барахтаться им там теперь вместе. Трандуил вдруг рассмеялся, тихо и глухо, но ничем свое веселье не объяснил. Итариль терпеливо подождала, пока он отсмеется, и спросила: — Почему ты не сказал, что Этир просыпался? Я места себе не находила. И ты об этом прекрасно знал. — Потому и не сказал. Только тебя там еще не хватало, — все еще посмеиваясь, ответил принц. — Почему ты еще здесь? Я вообще не звал тебя сегодня. С каких пор мои покои — это проходной двор? Можешь пойти покараулить под дверьми целительских палат. Я не жду тебя раньше темноты.***
Как и было велено, Итариль вернулась в древесный дворец в самом расцвете ночи, нырнула в привычную и уже приветливую к ней темноту и свободные, как бездонные глотки, переходы. Пробежала неслышно на легких ногах, как своя, и на пороге покоев, где Трандуил всегда коротал вечера, с оглушительным треском наступила на большой осколок, под ее подошвой рассыпавшийся на множество мелких. — Там стекло, — с изумительной интонацией прокомментировал принц, а Иатриль лишь покачала головой. Трандуил сидел в кресле у стола, на котором, опасно свешиваясь с края, стоял поднос с нетронутым ужином, и принесен он принцу был уже далеко не час назад: мелкие лесные перепелки уже успели ссохнуться до сморщенных птичьих мумий синевато-желтого цвета. Итариль молча обошла стол и принялась подбирать осколки, разлетевшиеся по всей комнате вокруг широкого темного пятна, где разлилось старое крепкое вино. Трандуил по самый нос натянул на голову капюшон, так что Итариль была видна лишь нижняя часть лица да волосы, не убранные в привычную косу и в беспорядке рассыпавшиеся по его груди. Длинные, по самый пояс, и тускло мерцающие в полумраке. — Потише! — прошипел Трандуил, когда Итариль ссыпала осколки на поднос с нетронутыми перепелками. Она удивленно обернулась и тихонько похлопала принца по колену — его ноги мешали добраться до последнего черепка, но Трандуил даже не шелохнулся. Уже поднимаясь, Итариль мельком взглянула снизу под его капюшон, отметив застывшее на бледном лице болезненное выражение, которое ей совсем не понравилось. И вдруг подумала, насколько правдив мог быть ее вчерашний сон: белые бельма, мертвые глаза, изуродованное огнем лицо — так ли на самом деле выглядело лицо принца, или это придумало ее сознание? Разве мог огонь, лишив его зрения, не оставить на лице и глазах ни единого следа? Итариль положила последний осколок на поднос и убрала его подальше, чтобы Трандуил не задел его и не столкнул на пол. Рядом стоял почти пустой кубок, в котором вина было на самом дне, и Итариль, взяв его обеими руками, хотела было вылить, а потом, подумав, закрыла глаза и одним глотком допила. Холодный серебряный край неприятно отдавал металлом, заглушившим винную горечь, и Итариль почудилось, будто она глотнула крови. И наполнила до краев, чтобы напиться уже сполна. — Налить тебе вина? — сдержав дрожь, спросила Итариль, сев на широкий подлокотник, свободный от его руки. Трандуил облокотился на второй, касаясь пальцами виска и опустив голову, и в ответ лишь слабо ею качнул. — Что случилось? — спросила Итариль, видя, что что-то не так, но никак не могла взять в толк, что. Тишина. — Мой лорд? И вновь никакого ответа. — Трандуил? Принц медленно поднял и повернул голову. Взгляд пришелся мимо, но он особенно и не старался обратиться к ее лицу. Его собственное не выражало ничего, кроме раздражения и усталости, но вместо того, чтобы отослать ее прочь, Трандуил продолжал молчать, а Итариль — угадывать, что ему нужно. — Я не Фернан, и не целю на пост того, кто знал о тебе все и не нуждался в объяснениях. Ты сказал — мы оба невольники здесь, и это действительно так. Я не выбирала себе этого места, но ты указал его мне и я его заняла. Но я не хочу стоять на нем посмешищем, негодным ни на что, кроме твоего презрения и издевок. Если я — долг моего отца, то лучше буду просто слугой, которому ты сможешь отдать любой приказ, не мучая подобным отношением. Я знаю, что есть вещи, которые ты не хочешь мне рассказать. Итариль действительно надеялась, что слова ее спровоцируют приступ совести, но Трандуил молчал. Глядел, как всегда, мимо, и будто не только не видел ее сейчас, но и не слышал. — А если я не нужна тебе и слугой, я уеду и присоединюсь к отцу. Трандуил вдруг улыбнулся, а потом тихонько рассмеялся. Веселье его было совершенно не к месту, но Итариль уже почти привыкла к его невозможной манере общаться с миром, который и так кругом него немыслимо узок. Только Фернан мог по-настоящему знать, что происходит в этой голове. И только он, пожалуй, мог с нею сладить. — Хорошо. Вина — налей, — сказал Трандуил. Итариль наполнила кубок, взяла руку принца в свою и сомкнула на холодных круглых боках его пальцы. Темная поверхность пошла мелкими дрожащими кругами, но Трандуил не держал кубок долго и почти сразу утвердил сосуд и свою руку, затянутую в узкий рукав из расшитой кленовыми листьями черной парчи, на свободном подлокотнике, так и не сделав ни единого глотка. Они долго молчали, а потом он наконец ожил. — Я не говорил тебе о том, что Этир проснулся, потому что знал, что рана его смертельна и мне его не вытащить, — проговорил Трандуил тихо. — Но я должен был узнать от него хоть что-то, прежде чем он бы умер. Я приходил к нему, и мои чары держали его в жизни. И недолго — в сознании. А потом ему просто вдруг улыбнулась судьба. — Что?.. Итариль окаменела, глядя в бледное лицо, на котором сейчас не было ничего — ни выражения, ни смысла. Жестокие слова словно исторг камень, и Итариль как никогда ясно сейчас увидела мраморные кругляшки слепых глаз из своего сна. — Он умирал! — Она отпрянула от Трандуила как от огня, соскочив с подлокотника. — А ты знал это, и был с ним только оттого, что трясся за собственную шкуру! Ты пытал его, перетягивая у смерти, только поэтому! — Пытал? Если бы я этого не делал, одной удачи ему, пожалуй, оказалось бы мало, — ровно ответил принц, легко пожав плечами. Итариль сжала зубы и кулаки, словно с трудом сдерживалась, чтобы его не ударить. Трандуил этого не видел, но чувствовал кожей, какой яростью пополам с ужасом, разочарованием и болью окатывает его сейчас ее вспыхнувшая свечкой душа. — У тебя нет сердца… — голос Итариль сделался тихим и звенящим. Трандуил поднес к губам ледяной край кубка и сделал глоток. Вино хлынуло вниз по языку и дальше, обожгло пустой желудок и на миг разбудило жар внутри, но он быстро истощился, бессильный перед холодом. — Зато есть голова, — ответил он и отставил кубок. — И меня это устраивает.
