Я вижу свет

      — У нее кожа серая, как кокон бабочки. Так красиво…       — Да уж, прелесть.       Дар откинулся спиной на камень позади себя и поглядел на серое небо, на котором распухали темные снеговые тучи. Кое-где еще синели просветы, и землю щупали редкие полуденные лучи, но им уже недолго осталось — вот-вот начнется снегопад, и после него снег уже больше не растает до самой весны.       — Но имя я вспомнить не могу.       — Ты свое-то никак не запомнишь, — Дар повернул голову и взглянул на свою тень. Он называл его Файрэ и Фирион - дух, или умерший, и все никак не мог определиться, первое он или второе. А так как имя в голове парнишки не задерживалось и в одно ухо влетало, а в другое тут же вылетало, он мог выбрать, что в данный момент ему подходит больше.       Внешне тень была человеком, молодым, в самом расцвете своей могучей, горящей юности и красоты, которая была присуща недолговечным детям Эру в этом возрасте, но с печатью рано пришедшей смерти, которая словно забыла забрать его с собой и бросила где-то на половине дороги.       Он был высоким и худым, на той грани, что разделяет стройность и истощенность, но так как ничего не ел и не пил, это не менялось в лучшую сторону. В худшую, впрочем, тоже — тело было будто замороженное в одном своем состоянии.       Теперь, уже не грязный, одетый не в лохмотья, а лоринандскую одежду, остриженный не клоками, а аккуратно и ровно, он походил на удивительно красивый ходячий труп.       Когда Дар явился с ним в Лоринанд впервые, стало ясно, что Фириона видят абсолютно все эльфы, как бы тот ни старался стать для них невидимкой. Как и сам Дар, они видели тело, но внутри его не ощущали ничего, ни духа, ни разума, ни тьмы, ни света. Он благоразумно не совался в большие поселения и по своим собственным причинам, но проблем нашел и в глуши — стражи соглашались пропускать Дара, но наотрез отказывались даже слушать о его спутнике, и пришлось уйти ни с чем.       Но судьба загнала его сюда снова, но теперь Дар и не искал встречи с обитателями Лоринанда, а забился в глухомань у звонкой реки, где бывал уже однажды, много, очень много лет назад.       — Зато я помню много других вещей, — укоризненно, почти обиженно ответил Фирион. Файрэ он становился, когда дрался — стремительный, неуловимый, возникающий из пустоты и проваливающийся в нее же. Он не знал ни усталости, ни жалости, ни страха. Убивал легко, точно рвал цветы — походя, будто не замечая. Но в то же время слушался — беспрекословно, и даже с какой-то радостью позволил Дару посадить себя на поводок и ловил каждое его слово, каждый приказ, и без его веления не ступал и шага.       Дара это устраивало, хоть он и не знал, насколько этот поводок крепок, и не сорвется ли его тень вдруг, если к этому случится какой-то повод. Или без повода вовсе.       Фирион, кажется, не знал этого тоже.       — Вместо любой из них запомни все-таки одно-единственное имя. Я уж не прошу - оба, — Дар снова сел прямо и вернулся к своему занятию, держа тонкий нож почти за самое острие и вырезая что-то мелкое и узорное из кусочка дерева не больше кулака. Но вновь закашлялся и долго боролся с удушающей дурнотой и болью, распустившейся глубоко под ребрами, а потом плюнул на снег темной, почти черной кровью, вытер рот и снова устало откинулся назад, чувствуя, как по вискам медленно ползут холодные капли, оставляя за собой липкий след.       — Я говорила, что пока вставать не стоит.       Шаги он давно услышал и узнал, но оборачиваться не стал. Теперь она стояла перед ним — невысокая и маленькая, тонкая, как лань, с белоснежной кожей и волосами цвета дикого меда, что тяжелыми, чуть извитыми локонами ниспадали на ее хрупкие плечи и тонкий стан. Не по морозу легкие одежды из светлой некрашеной шерсти облекали гибкую фигурку в легкий покров, не стесняющий движений: ни плаща на плечах, ни тяжелых мехов, лишь белая опушка у горла и на рукавах, в которых она прятала тонкие нежные руки.       — Смотря чего не стоит. Чтобы полюбоваться этой рекой — невелика цена. Посиди со мной.       Она подошла и села рядом, не обращая внимания на Фириона, который с сосредоточенностью решающего загадку ребенка ковырялся кинжалом в воде на мелководье в нескольких шагах от них. Общался и вел он себя как дитя, и это делало его еще страшнее.       Дар устало привалился плечом к ее тоненькому теплому телу, посидел так, перевел дух и снова вернулся к своей деревяшке. Под ногами светлела кучка мелких ясеневых щепочек — он уже давно завел свой нехитрый труд.       — Красиво. Это для меня? — спросила она, глядя на ловкие руки, легко и аккуратно точившие из куска дерева узорные бока маленькой фигурки.       — Нет. Тебе, Нимродэль, я сделаю другое. А такой судьбы тебе не надо.       — А кому же тогда это?       — Увидишь скоро. Славная будет шутка, моя госпожа.       — Хорошо.       Она протянула руку и отвела с его лба волосы, завела за острое ухо, чтобы увидеть лицо и потрогать лоб. Руки у нее пахли травами и им — после многих дней, что она провела, ухаживая за Даром в одиночку в своем белом гроте. Пальцы, приученные к холоду быстрыми водами хранившей ее жилище реки, были тонки и прозрачны, как льдинки, и жгли горячую кожу нестерпимо и сладко. Они ласково стерли с висков липкую влагу и вместе с нею смахнули дурноту.       — Он так и не вспомнил имя бедняжки? — Нимродэль взглянула на Фириона, который продолжал свое странное дело собранно и вдумчиво, так, будто оно что-то для него значило.       — Нет. Но считает красивой серую кожу, — ответил Дар и позвал. — Фирион!       Тот, как ни странно, сразу обернулся — то ли еще не успел забыть имя, то ли просто отозвался на привычный голос.       — Иди в грот, — велел Дар. Фирион насупился, но послушно встал и сунул кинжал в ножны.       — Я хочу здесь.       — Я сказал — пошел прочь.       Мертвец ушел, как всегда подчинившись. Нимродэль проводила взглядом удаляющуюся спину, укрытую сотканными ею одеждами, и укоризненно сказала:       — Не надо с ним так. Он славный.       — Ты считаешь его славным? — Дар даже не поднял головы, изрезая уже не деревяшку, а почти готовую фигурку.       — Конечно. Он так старается жить.       — У него не очень хорошо выходит.       — Он упрямый. Я думаю, у него все получится. — Нимродэль улыбнулась, и света вокруг будто сделалось больше. — Он помогал мне сегодня. Просил научить его печь хлеб, пока ты спал.       — Так вот почему лепешки сегодня были все в углях.       Она звонко рассмеялась и погладила его по голове, а потом вдруг замолчала и прислушалась встревоженно, вскинув голову.       — Не бойся, это не враг.       Дар прекрасно знал, что слышит, и не ошибся. Спустя некоторое время далекий неясный звук загрохотал уже за их спинами. Рослые кони, точно статуэтки, убранные парчовыми попонами и золотой сбруей с драгоценными камнями, пронеслись мимо, и кругом стало шумно и тесно от огромных светлых тел и плещущих знамен и плащей.       — Оставьте нас, — велел негромкий и низкий голос, принадлежащий высокой женщине, что спешилась первой и единственной. Ее сопровождение послушно рассыпалось в стороны, рассредоточив грохот кованых копыт и перезвон бубенцов в драгоценной сбруе по пустому берегу, и они остались в широком кольце охраны.       Женщина сняла шлем, и из-под него посыпались золотые кудри, укрывая облеченные в мифриловый доспех плечи и прямой гордый стан, и взглянула сурово и прямо - так, будто сразу призывала держать ответ на какой-то вопрос, и лишь за тем и приехала.       — Нэрвен, — молвил Дар, — чем обязан я столь высокому визиту? Муж твой и воины в сожженных Садах, куда весь мир сейчас стекается, чтобы выступить к Мордору, а ты за многие мили здесь, в лесной глуши — неужто ради меня?       — Так это правда, Песнотворец.       Окованные легкие ноги воительницы ступали тихо, будто и не было на них железа. Доспех, точно живой, повторял за ее телом и шевелился как вторая кожа, как горящая драконья чешуя. Леди Нэрвен приблизилась, оставив коня одного, и он тревожно косился на реку и грыз золотые удила, роняя на снег усталую пену.       — О какой ты правде говоришь? — спросил Дар, поднимая голову. Воительница не обратила на Нимродэль, сидящую у его бока, никакого внимания, точно ее тут вовсе не было, а та молчала, напряженная, как готовый броситься в бегство олень, и Дар тихо коснулся ее рукой, уверяя, что все хорошо и нет причин бояться и защищаться. А потом снова отвернулся и взялся за свою резьбу.       — О том, что ты в очередной раз не сгинул, — ответила воительница, названная им Нэрвен, но Нимродэль знала ее под иным именем — Артанис. Вместе со своим супругом Келеборном они дважды бывали в Лоринанде, но встретила она ее впервые, и вот, увидев, лишь больше утвердилась в своем страхе и нелюбви к нолдор, пришедшим издалека. За их стягами и золотыми доспехами всегда шла война и смута, и отшельница со страхом ждала дня, когда она докатится до лесов, но она добралась и дальше — до самого ее порога, до белого грота и говорливой серебряной реки, и стояла теперь перед ней, настоящая, высокая и грозная.       — Зачем ты искала встречи? — спросил Дар, и его спокойный, тихий голос приобрел вдруг силу и заполнил собой все вокруг: и река замолчала, и сбруя больше не звенела — лишь он один говорил.       — Что ты затеваешь в очередной раз, безумец? — спросила Нэрвен. — Что за дела пригнали тебя на север?       — Твоему ли роду кого-то уличать в безумии! — он рассмеялся тихо, не бросая своей работы и больше не поднимая головы.       — Не заговаривай мне зубы, Даэрон. Ты не явился бы, не будь на то причины. Что ты здесь ищешь? Что за вражья тварь за тобой ходит?       — А с каких пор эти земли под твоей защитой? — спросил он холодно, и вокруг и вправду все смерзлось и потемнело, лишь одна Нэрвен осталась стоять, как свеча во тьме. — Я перед тобой не в ответе, ты мне не королева и не владычица. А уж то, что на севере, и подавно тебя не касается. Там остался свой властитель.       — На которого было совершено покушение, и были убиты его воины. Но не орками и не людьми врага.       Рука, не закончив выводить на гладком боку светлой фигурки узор, остановилась, а стилет легко провернулся в ловких пальцах и мягко лег в ладонь холодной рукоятью.       — Тревожные вести, — слова упали тяжело, как камни. — Но дела мои тебя не касаются.       — Где это создание, Даэрон? Зачем ты притащил сюда это порождение мрака?       — Тому, кто посмеет его тронуть, я воткну флейту в глаз, — миролюбиво пообещал Даэрон, но тут же снова нахмурился и уронил мрачно и недобро. — Зря ты явилась. Уходи. Иди на свою войну, делай то, что лучше всего умеют делать нолдор.       — Море не смыло твоей боли, Песнотворец, — тихо молвила она. — Не смоет ее и кровь.       — Смотря чья, — ответил тот, посмотрел на свою работу, и, найдя ее наконец законченной, перебросил фигурку Артанис. Та вскинула руку и поймала вырезанную из дерева белую ладью с крутыми боками и высоким носом: она была не больше половины ладони, но как настоящая до самой мельчайшей своей детали — лишь паруса не хватало, и без него она была бесполезна и не могла оторваться от берега.       Подарок Нэрвен не обрадовал, но гнев она сдержать сумела. Глаза на краткий миг потемнели, но затем вновь взглянули твердо, а Даэрон криво ухмыльнулся, вскинув вверх бледное лицо.       — На память тебе, — сказал он уже без тени улыбки, и посмотрел мрачно и жестоко. — На память обо всем.       Нэрвен покинула их молча, не прощаясь, вскочила на спину своего коня, и тот унес воительницу прочь. Даэрон, глядя вслед, с трудом удержался, чтобы не подогреть животное лихим свистом — жеребец и без того не мешкал, уберегая бока от золотых шпор.       Они долго сидели тихо, и Даэрон слышал, как Нимродэль затаивает дыхание, точно боится вновь услышать грохот и звон, для нее звучавший страшнее весеннего грома. Бедная отшельница, дитя, что не принимало общества даже собственного народа под властью своего короля Амдира, была раздавлена горящим взглядом могущественной нолдорской ведьмы.       — Я же говорил — славная будет шутка, — Дар погладил ее по голове, и Нимродэль успокоилась наконец, перестала бояться и злиться, и снова вернулась в себя, согрев и осияв его мягким светом добрых встревоженных глаз.       — О чем она говорила? Словно ты там, на севере, сделал что-то дурное.       — Забудь о ней. Она больше не придет.       — А почему она так разозлилась, увидев корабль?       — Как-нибудь расскажу, — ухмыльнулся Даэрон. — Как-нибудь обязательно расскажу, и даже спою.       — Не раньше, чем перестанешь плеваться кровью. Пойдем, — Нимродэль поднялась и протянула ему руки. Даэрон смотрел на них долго и взял обе, и она помогла ему встать с камня, а потом нырнула под мышку, поддерживая всем своим тоненьким, но удивительно сильным телом — как молодое дерево, которое лишь с виду кажется хрупким и нежным. Даэрон знал, что ноги ее неутомимы, а лук в руках бьет без промаха и без жалости. Ее не страшило ничто в этом лесу: ни дикий зверь, ни река, по весне грозящая затопить ее светлый дом, но всякое, что приходило извне, заставляло Нимродэль дрожать и трепетать в страхе и бессильно злиться, точно загнанный в угол зверек.       Фирион сидел у входа в ее жилище, нахохлившись на высоком выступе, и напоминал сторожевую башенную фигуру, зорко глядящую по сторонам. Он увидел их еще издалека, но сам, как и всегда, стал видим только вблизи. Даэрон к этому давным-давно привык: он действительно превратился в его тень, что возникает неожиданно и тихо, следует везде и пропадает в никуда.       Рядом со входом в грот мерз привязанный светло-серый конь, укрытый попоной из старых одеял, набитых мелкой соломой.       — Снег вот-вот повалит. Заведу его внутрь, — сказала Нимродэль, поглядев на уныло поджавшего заднюю ногу жеребца, что всем своим видом говорил о том, какой он несчастный и всеми покинутый. Даэрон лошадиные уловки знал и не велся, а вот она его жалела.       — Слезай, — велел он Фириону, и они вошли внутрь втроем.       Раньше белый грот был лишь глубокой червоточиной в скале у быстрой реки, но руками Нимродэль он обратился в маленький фарфоровый дворец. Сюда не проникало солнце, но белые стены сами давали свет, а по сводчатым потолкам ползали большие, с кулак, светлячки, притворяясь звездами, и внутри всегда стоял ясный день.       Шаги глотали мягкие шкуры под ногами, а тканые ковры ловили сквозняки по стенам, точно рукотворные паутины. На них Нимродэль оттеснила свои воспоминания о былом или любовь к сущему, расцветив белые стены лесными травами, диковинными цветами, лесистыми холмами и многочисленным зверьем, что жило и пряталось в ее многолетних трудах.       Когда Даэрон был здесь в первый раз, он сделал ей ткацкий станок из тиса и ясеня и маленькую прялку из ореха и кости, с певучим быстрым колесом с железными острыми спицами. В работе они гудели, ножами рассекая воздух, и сливались в сверкающий лунный диск, на который было больно смотреть.       За этим Нимродэль коротала свое время, свободное от охоты и прочих дел, что она добровольно взвалила на себя, уйдя от родичей и ото всего мира, устроив себе жилье и жизнь такую, которую считала верной.       Даэрон прекрасно знал, что загнало ее сюда, вынудив сделаться отшельницей и одинокой владычицей крошечного подземного города, куда заглядывала лишь река по весне, да он — второй раз в своей жизни.       В глубине, в самом последнем круглом зале, было теплее и тише всего. Там Нимродэль устроила ему постель, уступив свою, и в первые дни спала у его бока, слушая, как он рядом с нею хрипит и клокочет, но живет и умирать не собирается. Прополаскивала раны водой из родника и своими чарами, и ему больше всего нравилось слушать ее тихий серебряный голосок, который Даэрон не всегда отличал от говора реки, что мерещился ему где-то далеко за белыми стенами.       Вот и сейчас Нимродэль привела его туда, усадила на постель и раздела, освободила от теплых тяжелых одежд, под которыми тело туго обнимали лохматые, но крепкие и чистые бинты, облачила в простую льняную рубаху и присела, снимая с него сапоги. А потом втолкнула Даэрона в объятия постели, утопила в перине, набитой пухом и снами, и бросила сверху тяжелое облако из белых лоскутов. Укоризненно поглядела и забрала подушку, запятнанную темной кровью — ее перевернула другой стороной и взяла себе, а под него подтолкнула другую, сухую и чистую, выстуженную под небом снаружи и пахнущую теперь снегом и морозом.       Фирион пришел с ними. Он никогда не спал, но если Даэрон ему велел, послушно ложился на устроенное ему ложе в другом углу грота, накрывался одеялом, которое ему дала хозяйка, клал голову на подушку и закрывал глаза. Так как он не дышал, и лежал, совсем не шевелясь, выглядело это жутко, но Даэрон к его соседству привык за время дороги, а Нимродэль он отчего-то не пугал вовсе. Даэрон уже подумывал и вовсе оставить Фириона здесь, с ней — пускай помогает да сторожит, в этой глуши никто не тронет их обоих.       — Я лягу сегодня с тобой.       — Ложись, — ответил Даэрон и повернулся на бок, впуская Нимродэль в ее собственное ложе, временно занятое им. Она опустилась на самый край, укрывшись своими волосами, и посмотрела в его лицо.       За кров и заботу Даэрон платил ей тем, что умел лучше всего на свете — он ей рассказывал. Обо всем, о чем она просила, или о чем он хотел сам, и отшельница слушала его, затаив дыхание.       — Хочешь послушать про Нэрвен?       — Нет, про нее — не хочу. Я ее видела, и твои рассказы уже не будут сказками.       — Но все-таки послушай немного, — сказал он. — Ты видела ее волосы? Говорят, они впитали в себя свет древ, что освещали мир, когда не было еще ни луны, ни солнца.       — Мне больше по душе звезды.       — Звезды были первым, что я увидел. Великая тьма пустого, нетронутого мира, в котором есть лишь они одни. Но звезды были всюду! Над головой и даже под ногами в черных водах. Помню, как подумал, что сумею достать из воды хоть одну. Но оказалось, что свет невесом, неосязаем, и его не существует. Свет — это то, что мы придумали себе, чтобы не блуждать во мраке.       — Почему она сказала, что ты безумен? — Нимродэль слушала про звезды, но думала про него, и Даэрон улыбнулся.       — Потому что она права. Но мое безумие отсрочили, чтобы я смог что-то исправить.       — Исправить что?       — Я пока не знаю этого и сам. До сих пор каждый мой выбор оказывался неверным. А может быть, в этом весь смысл. Я еще никогда не чувствовал себя таким запутавшимся, но остановиться уже не могу.       — Ты уйдешь на войну?       — Нет, туда — не пойду.       — Но уйдешь отсюда?       — Сразу, как только смогу. Потому что должен закончить то, что начал.       Нимродэль протянула руку и собрала с его плеча горсть темных, почти черных волос. То, что раньше зажималось тугим плетением косы, сейчас обратилось в россыпь густой ночной тьмы, в которой лучиками тусклого света белели седые пряди.       Она перебирала его волосы и смотрела в глаза задумчиво и тихо, и сегодня совсем не хотела слушать его истории.       — Ты любишь другого и мной ты не забудешься, — сказал Даэрон, глядя, как Нимродэль мешает в пальцах тьму с лунной сединой, разбирает на части, а потом свивает вновь, точно и из них что-то хочет спрясть. — Только отравишь свою душу, заставив себя испытать жажду обладания. Это легко сделать и ей легко поддаться. Но потом будет только хуже.       — С ним я тоже быть не смогу. Амрот чужак, королевский сын. Он принц и властитель.       — Это упрямство и страх говорят в тебе, а не разум. И уже тем более — не сердце, которое все равно стремится туда, куда обратилось раз и навсегда. Оно уже не пожелает иной дороги.       Маленькая прозрачная рука запуталась глубже в его волосах, где искала под россыпью прядей теплую, почти горячую кожу, расписанную памятью о странствиях и бедах, и все гладила и гладила, задумчиво и ласково. От этой руки к нему приходила легкая дрожь, от которой что-то шевелилось в затылке, а тело совсем слабело.       — Не рождай своим страхом бездну, которую Амрот не сможет переплыть, — тихо сказал Даэрон. — Не сможет, но даже ценой своей жизни попытается.       Нимродэль улыбнулась слабо и задумчиво, но ясные глаза сделались печальными.       — Все, тише, — она выпутала пальцы из мягкой шелковой тьмы и зажала ему рот ладонью. — Тебе нельзя так много говорить. Ты снова испачкаешь мне все подушки.       — Говорить — это все, что я умею. А подушки поручи Фириону, — Даэрон отстранил ее руку, положил рядом с собой и накрыл своей. — Раз он так рвется помогать и притворяться живым.       — Помолчи же ты.       Нимродэль оказалась права — Даэрон снова зашелся кашлем, и она прижала его к себе, пока тяжелое тело не перестало содрогаться в жестоких судорогах, и совершенно не заботилась о том, что он пятнает кровью ее светлые одежды. А потом опустила обратно, и долго по чуть-чуть поила прохладной сладкой водой, заговаривая каждый ее глоток, и она лилась в горло жидким серебром, разбегаясь по крови горячим трепетом до самых кончиков пальцев.       Когда он успокоился и затих, Нимродэль укутала наконец расслабившееся тело одеялами и шкурами, тщательно сберегая под ними драгоценное тепло, а сама осталась на краю, положив голову на подушку с редкими пятнами темной крови, и замерла, не сводя глаз с бледного лица своего спящего гостя.