Я вижу свет

      Расслабленно опустив голову, Трандуил стоял у высокой ограды, что по широкому кругу опоясывала небольшую ровную поляну. Рослая вороная кобыла застыла за его спиной, вытянув шею и все свое могучее тело в одну прямую линию. Потянулась к принцу через его левое плечо, но Трандуил так и не разжал ладони. Заглянула за правое — он опустил руку, снова пряча что-то. Тогда она сунула голову ему под мышку, прижав уши и втолкнувшись между телом и рукой, и наконец заполучила вожделенную подачку, но ею не удовлетворилась и принялась тянуть принца за рукава, будто думала, что оттуда вдруг повалятся яблоки.       Яблок не повалилось, но Трандуил взял обеими руками большую лошадиную голову и что-то тихо сказал кобыле в ухо, поглаживая ладонью смоляную морду, бережно обходя пальцами выпуклые глаза и нежные бархатные веки, опушенные длинными ресницами, а Норта замерла, слушая его голос.       — Изумительно, — сказал Трандуил вдруг. — Таким взглядом можно убить.       — Я смотрела не на тебя, а на лошадь.       — А лошадь-то за что?       Трандуил не то ухмылялся, не то улыбался — на его лице, повернутом вполборота, Итариль видела лишь часть скулы да собравшиеся в уголке глаза морщинки. Итариль было ощетинилась, но быстро сама себя успокоила.       — Знаешь, чему прежде всего учат боевых коней? — спросил принц.       — Чему?        Итариль зябко пошевелилась на жесткой и холодной жерди, на которой сидела, и укрыла полой плаща ноги. Трандуил же, без привычной чернобурки, в одной рубахе с широкими рукавами и накидке вовсе без оных, замерзшим не выглядел совершенно.       — Не останавливаться и не отклоняться от заданного им направления, что бы ни случилось. Если кто-то окажется на пути — лошадь сшибет все, что сумеет. Любой ценой, и ты ее не остановишь.       — И какой с этого прок? Убиться, несясь куда-то без разбору — большого ума не надо.       — Ты ничего не поняла. Нужно лишь выбирать верное направление. Чтобы жертвы, даже если они будут, не стали напрасными, — ответил Трандуил и сделал легкий жест рукой. Кобыла вскинула голову и отошла, оскалилась отчего-то на Итариль, но потом подумала и все-таки пошла к ней клянчить. Но та ее ничем не обрадовала, и Норта, окончательно убедившись, что она ей не друг, вновь вернулась к принцу.       — Хочешь сказать, что твой «боевой конь» сшиб Этира во благо чему-то?       — Что хотел — я сказал, — надменно ответил Трандуил. — Твой юный друг, уверяю тебя, уже в полном порядке: поднимается с постели и не теряет времени даром. Не удивлюсь, если он уже способен покинуть целительские палаты, но весьма интересно проводит там время и потому не торопится возвращаться.       Тут Итариль не могла с ним поспорить — Этир со свойственной ему изящной простотой обаял кругом всех, не прилагая никаких усилий — одной улыбкой, метким словом или заразительным смехом.       — Пусть уж лучше вовсе оттуда не выходит, чем опять окажется на грани смерти.       — Это просто смешно, — заявил Трандуил. — Ты полна решимости оберегать его, и будь вы хотя бы обручены, я бы понял. Но вы никто друг другу.       Трандуил так и стоял — в пол-оборота, и казалось, говорил со своей слепой пустотой, а не с Итариль. Но потом все-таки повернулся и подошел, натолкнулся ищущей ладонью на ограду и оперся на нее обеими руками. Итариль полюбовалась бликами солнца на бледном золоте его волос, в кои-то веки глядя на Трандуила сверху вниз — ограда была высока, и сидела Итариль почти на уровне лица принца.       — Я уже говорила тебе. Даже если мы еще не дали друг другу обещаний, Этир — все, что у меня есть, кроме отца.       — Мы говорили с ним. И он сказал, что уйдет через неделю, — с довольной улыбкой победителя сказал Трандуил, будто и не услышав последних слов. Итариль зло на него уставилась, забыв, что к взглядам, лицам и жестам ее собеседник равнодушен. Это начинало напоминать ей какую-то дурацкую игру, в ходе которой они перетягивали Этира друг у друга, но если у нее самой были на то причины, то мотивов Трандуила Итариль совершенно не понимала.       — Чего ты хочешь? Испытать его? Этир в этом не нуждается. Он древнего рода из Дориата, и его семья испокон века служила его королю и королеве. А для тебя, оказывается, он недостаточно хорош? Так лучше научи его тогда чему-то, вместо того, чтобы вышвыривать за порог! Сталкивая в воду со скалы, плавать не учат!       — Зато учат выживать, — многозначительно уронил Трандуил.       — Да, он действительно едва выжил! — Итариль соскочила с ограды — ругаться, сидя на жердочке, было неудобно, но Трандуил остудил ее пыл, коротким плавным движением повернув к ней лицо.       — Ты опять дерзишь мне, — холодно процедил он, и его губы неприятно искривились, но принц быстро успокоился и снова выпрямился, а потом подозвал лошадь. Норта, вскинув голову на звук знакомых щелчков, чеканным шагом подошла и встала к нему левым боком. Но садиться верхом принц не стал, а лишь хлопнул ладонью по ее лохматому зимнему плечу, и велел:       — Будь готова завтра к утру. Заседлай ее и Белку. - И направился прочь, отыскав себе путь руками вдоль ограды, прежде чем Итариль успела вызваться проводить.       — Подожди, — она догнала его, и Трандуил остановился, покладисто ожидая вопроса. — Куда мы едем?       — Отец прислал приказ. Ему сообщили о нападении, и теперь он велит королеве укрыться в убежище в горах. Завтра мы выезжаем — я буду ее сопровождать, а потом мы вернемся сюда. Еще что-нибудь? — поинтересовался Трандуил, выразительно изломив бровь. При его взгляде вечно-мимо всякая эмоция, отраженная на лице, была одновременно странной и удивительно живой, преображая его и сводя на нет впечатление от пустого выражения слепых глаз.       — Нет, я все поняла.       Трандуил ушел, привычно и отстраненно считая про себя шаги на дороге, слишком знакомой, чтобы уделять ей какое-то внимание или нуждаться в руке, что провела бы по ней.       А Итариль проводила его взглядом, и, подождав, пока принц скроется из вида, вернулась и посмотрела на Норту. Норта в ответ вызверилась на нее, и обе, судя по злым глазам у лошади, и раздосадованным — у Итариль, совершенно не желали общества друг друга.       — У нас нет выбора, — сказала она и пошла мириться, но кобыла снова оскалилась и прижала уши, но, хотя бы, больше не вертелась и не отбивала при попытках погладить, смирившись со своей участью и не смея противиться рукам, и предпочла вопиять теперь молча, одними глазами и вертящимися ушами. Норта даже со следами от ожогов была красавицей, но более дурного характера, чем у этой кобылы, Итариль видеть не приходилось еще ни у одной лошади. Погладив плотно опушенный черный бок, Итариль запутала пальцы в ровную мягкую гриву, чувствуя, как медленно и нехотя расслабляется железная шея, и глядя, как смыкаются веки и пропадают под ними белки глаз.       — Умница, — похвалила Итариль, прижалась щекой к ее шее, перебрала по ней руками, чувствуя запах свежего сена и странный, не присущий лошадям ягодный дух. Норта окончательно утихомирилась и стояла, помахивая едва обросшим хвостом.       — Это совершенно не мое дело, но я ничего не понимаю, — Итариль и не заметила, что Илин уже успела занять ее место на ограде. Рыжая стражница сидела там, и уже, наверное, долго наблюдала. Итариль отстранилась от кобылы; та ушла и принялась грызть столбик забора, уже и без того размочаленный сверху в мохнатую паклю.       — О чем ты?       — О тебе и о принце.       — Не понимаю, — растерялась Итариль.       Илин равнодушно пожала плечами.       — Любой на твоем месте давно бы с треском вылетел из его дома. Однако тебя он терпит. Обычно те, кто осмеливается разговаривать с принцем в таком тоне, надолго этой возможности лишаются, — пояснила Илин.       Итариль тщетно пыталась понять, к чему она завела этот разговор, но в упор не видела ни какой-либо провинности за собой, ни повода для тревоги за судьбу королевича для его стражницы, и с губ легко слетели едкие слова:       — Это ты знаешь по собственному опыту?       Илин мигом ощетинилась и бросила на нее злой взгляд из-под пушистого лисьего капюшона, почти равного по цвету с ее волосами.       — Прости, я не хотела, — соврала Итариль. В ответ на слова Илин ей действительно хотелось отпустить обидную колкость, и она себе это позволила — но, кажется, уязвила стражницу куда больнее, чем на самом деле желала.       Илин хмуро молчала, задумчиво глядя на нее, так, будто подбирала какие-то слова, но все или не находила, или не решалась их сказать.       — Можно мне взять твою Белку? Трандуил велел… — начала Итариль, но стражница ее перебила.       — Я слышала, что он велел. Бери.       Норте тем временем надоело грызть столбик, и она подошла к Илин, ища в пушистых мехах ее руки. Та тоже ее разочаровала, но на стражницу кобыла скалиться и не подумала.       — Спасибо, — Итариль примирительно улыбнулась, но холодность Илин это не растопило. Поэтому она, подумав, все-таки добавила. — Все дело в моем отце, и только. Трандуил держит меня при себе из-за лорда Элурина, не желая портить с ним отношения.       — Я знаю Трандуила на тридцать веков дольше тебя. Твой названный отец ему не указ. Что значат титулы, канувшие в прошлое? В Эрин Гален они не имеют веса. Здесь другой мир. Просто ты этого пока не понимаешь.       — Ты права. Я по-прежнему не понимаю, почему ты говоришь мне все это.       Илин ответила тяжелым сумрачным взглядом и надолго замолчала.       — Я командир его личной стражи. Я делаю то, что должна — охраняю, — наконец сказала она и соскочила с ограды. — Норту я завтра утром сама заседлаю. Она не любит чужих рук, хоть и терпит.

***

      Фернан встал в стременах и огляделся. По левую руку, сколько хватало глаз, размахнулась колючая пустая долина. Укрытая едва упавшим снегом, совсем еще невесомым одеялом, она оскалилась на небо тысячами черных обгоревших зубов. От садов не осталось ничего: ни единого дерева или поселения, ни единой живой души, ни зверя, ни птицы. Всю осень ветры гоняли серый пепел, и от него здесь было ядовито и мутно; лишь первый улегшийся снег прибил прах плодородных краев к земле, и воздух наконец прояснился, очистился ветрами, что раньше путались в кронах, а теперь тоскливо рыскали по сгоревшему дому, оплакивая черное пепелище и сгоревшие кости леса.       С правой руки сталью сверкал Андуин: река темная, будто налившаяся тяжестью, влекла свои воды вниз, к нетронутому югу, откуда день назад прилетели первые дурные вести: народ с Белых гор, заключивший союз с Исильдуром, предал Последний Союз. На горцев хоть и не возлагали больших надежд, но предательство их встревожило больше, чем обрадовала бы помощь.       Андуин не сопротивлялся, но переправа не обещала быть легкой и скорой. Большая часть армии все еще оставалось на западном берегу, а на восточном, аккуратно огибая пепельные болота и тесно сгрудившись вдоль воды под уцелевшим лесом, уместился лагерь Орофера, которому не нужно было преодолевать реку, и в него медленно вливались теперь силы, пришедшие с Ривендела и Лоринанда.       Где-то, среди этого бесконечного, истомленного ожиданием полотна легких палаток, трепещущих знамен, рядов голов и конских грив Фернану нужно было разыскать лорда Элурина. Он пересек реку еще вчера, и теперь Фернан отправился меняться первыми новостями.       В здешнем стане громыхала сталь и ярче солнц сверкали панцири, которые отливались и ковались в неспящих кузнях Линдона и Ривенделла последние годы, пока собирались части союза. Леса копий напоминали Фернану камыши у речного берега — такие же густые, бесконечные, и они колыхались все вместе, ровно по команде, точно от ветра. Влево, вправо, взмывали вверх или падали вниз, вмиг сотворяя утыканную остриями стену, ловили на широкие плоские острия тусклый зимний свет и горели огнем так, что смотреть было больно.       Норо под Фернаном тревожно всхрапнул — ему не нравились страшные блики, —но с пути не отклонился, и арантаро по широкой дуге объехал тренирующуюся сотню.       Даже кони здесь были в броне. Когда Фернан добрался до палаток командования, черный жеребец совсем пришел в уныние, не понимая, что же за странная железная лошадь стоит с ним рядом: точно отлитая из серебра статуя, рослая каурая кобыла зябла под тяжелой попоной и слоем пластинчатого железа на широкой груди и круглом крупе. А на ее спине, в массивном седле с высокими луками, еще одной статуей высился всадник в легком черненом панцире и тяжелом плаще, синем как ранняя ночь.       — Ты что-то потерял ? — спросил вдруг он, и оказалось, что это не всадник, а всадница. Сняв с головы свой шлем, увенчанный острым гребнем, она освободила из-под него темные кудри и косы, перевитые такими же, как плащ, синими лентами, и теперь удивленно смотрела на Фернана.       — Нашел уж, госпожа, — ответил он, глянув на нее мельком. Глаза у нее были темные, наполненные присущей нолдор сталью и блеском из самой глубины. — Лорд Элурин ведь переправлялся первым. Ты из его стана?       — Нет, Гил-Гэлад прислал меня к нему, — ответила та. — Что ж, идем вместе. Как твое имя?       — Фернан.       — Я — Амарэт, — она легко соскользнула на снег, и ее железные одежды тонко зазвенели в морозном воздухе, словно под тугими сочленениями ее брони прятались серебряные бубенцы. Она была вооружена лишь одним длинным изогнутым клинком, который носила у пояса, и ни лука, ни иного оружия Фернан у нее не разглядел.       Коней у них забрали и указали дорогу к палатке лорда Элурина — она оказалась крайней, у самой границы, отмеряющей пожарище от живой земли. Ее никто не сторожил, и они вошли сразу.       В последний раз Фернан видел канувшего в неизвестность наследника Тингола в заброшенном замке Эола посреди застывающего в зиме Нан-Эльмота, куда удача или случай завели Элурина с Трандуилом, но после — оставили замерзать, заброшенными и потерянными. Он видел там ребенка, измученного, истощенного многодневными страданиями в черном холоде и страхе, и почти не помнил теперь его лица.       И поэтому сейчас, когда из обогретой углями огненно-оранжевой глубины палатки ему навстречу вышел Тингол, Фернан от неожиданности вздрогнул и отступил назад, пораженный удивительным сходством при взгляде в белый и ясный лик, будто оживший и вставший из могилы.       Элурин был ниже, меньше, не обладал той легендарной статью своего прадеда, что прославила того как самого высокого из эльдар, но лицо его сохранило множество черт своего родича. Фернан изумился тому, как можно было веками — даже тысячелетиями! — прятать его происхождение. По развернутым плечам лорда струилось жидкое серебро волос, мягкое сияние которых не исказил даже свет огня; а глаза, темные, в отличие от светлоокого прадеда, были точно ночное небо — в матовой густой глуби таинственного мрака сияли крохотные искорки света, венчая зрачок драгоценной короной из горящих звезд. Ресницы и брови его были темны, а лицо, белое, с будто бы прозрачной, сияющей кожей — как лед, облитый лунным светом.       Элурин вдруг улыбнулся, а потом и вовсе тихо и беспечно рассмеялся — у Фернана, глядящего на него, лицо было до того удивленное, что от веселья трудно было удержаться. Все колдовское наваждение волшебного облика, восставшего прямиком из сгинувшего Дориата, от этой светлой улыбки разом рассыпалось, и околдованный арантаро растерянно моргнул, стряхивая с ресниц последние пылинки морока. Элурин больше не казался ему вставшим из могилы прозрачным мертвецом и стал настоящим. Время почти стерло из головы Фернана черты его первого короля, но теперь память об Элу воспряла и ожила: он увидел ее прямо перед собой, живую, во плоти. Разную с ним — чертами, деталями, но в то же время безошибочно схожую.       — Я знаю тебя, — сказал Элурин, в приветствии прикладывая руку к груди. — Ты — Фернан.       — Да, — ответил Фернан и повторил его жест. — И я очень удивлен, что ты меня помнишь.       — Я помню лицо каждого из тех, кто верхом на метели ворвался тогда в заброшенные развалины, которым не случилось стать для нас могилой, — ответил Элурин. — И знаю, что в живых остались ныне немногие. Жаль, что с лордом Трандуилом я не увижусь.       Фернана это «увижусь» коробило вот уже тридцать пять веков, но он лишь напомнил себе, что это фигура речи — не больше.       — Тревожное время вынуждает принимать тяжелые решения. Не думаю, что оставаться ему было легче, чем нам — уходить из наших домов.       — О, я думаю, это было стократ сложнее, особенно, учитывая причину, — Элурин повернулся к Амарэт, но ее, видимо, прекрасно знал, так что оба ограничились лишь кивками. — Я буду надеяться на скорую встречу. Говорят, Эрин Гален — чудесное место.       — Твоя названная дочь считает так же, — Фернан не был уверен, что не соврал сейчас, но иного сказать был не в силах. — Она просила передать, что с нею все хорошо. Она ждет встречи, и пообещала вернуться домой, если туда вернешься и ты.       — Я знал, что она делает верный выбор! — он улыбнулся, явно обрадованный этими словами.       — Конечно, и у нас не все спокойно, — осторожно заметил Фернан.       — О, я знаю. Что за новость? Мы на войне! — воскликнул Элурин. — Я не удивлюсь, даже если мне всадят нож в спину в собственной палатке в окружении тысяч воинов. Удар может прийти с любой стороны, по любой голове. Сейчас нигде не может быть до конца спокойно.       Фернан в ответ лишь изломил бровь и легко простер вперед руку, уступая Амарэт право первой исполнить то, зачем ее сюда прислали. Но Амарэт лишь отдала лорду письма, карты и какой-то сверток, и ничего не сказала.       — А что же Орофер? — спросил Элурин, не торопясь ее отпускать. Маленькая палатка была почти пуста — лишь стол, до самых краев заваленный бумагами и мелочами, да стул. Здесь, в сожженных Садах, останавливаться надолго не планировали, хотя изначально именно в этих землях был задуман долгий лагерь, в котором армии смогут совершить последние приготовления, а главное — пополнить припасы. Но всего за несколько месяцев до выступления Сады сравняли с землей, и теперь мертвые земли нужно было как можно быстрее миновать, чтобы не растрачивать драгоценные припасы и силы. Дело было за Андуином — ни днем позже после того, как последняя лодка перевезет последнего воина, Гил-Гэлад не собирался стоять здесь.       — Орофер встретится с Гил-Гэладом, когда он переправится через реку, — Фернан сказал, что было велено, и в памяти жива была еще неприятная и ядовитая ухмылка Владыки Эрин Гален, с которой он приказывал своему арантаро это передать. — Для того, чтобы обсудить дальнейшие действия обеих армий.       — Обеих армий? — изумился Элурин. — Главнокомандующий — Верховный Король, не может быть никаких «двух армий», Фернан. Что за странные вещи ты говоришь?       — Я ничего не добавил от себя. Слово в слово — как сказал мне Владыка Орофер, — отчеканил Фернан, разглядывая пластинчатый нагрудник, крепко сжимающий в стальную оболочку прямой стан высокого лорда. Черненая сталь мерцала тускло и матово, глотая внутрь себя и без того тусклый свет, отчего казалось, что Элурина обняла и укрыла заботливая тень. Его плечи укрывал плащ, темно-серый и струящийся, точно воды холодного зимнего Андуина, а голову обнимал тонкий серебряный венец, путая острые грани витого плетения в волосах.       — Что ж, ты прав, не нам с тобой это обсуждать, — согласился Элурин. — Но скажу тебе прямо — я прекрасно знаю, как обстоят дела Последнего Союза и абсолютно всех его частей, хоть я лишь один из военачальников, и под моей рукой — совсем мало воинов. Война — вообще не та стезя, в которой я сведущ, да простит меня мой прадед. Я знаю, что стоит за твоими словами, и если ты хочешь моего честного мнения — я вас понимаю и даже почти поддерживаю. Из Эрин Гален и королевства Амдира пришло больше, чем есть у нас всех вместе взятых, но это значит лишь одно: и умрет вас тоже — больше. Так, или иначе. Гил-Гэлад это знает тоже, но есть ли у него выбор?       — Лесные эльфы — искусные лучники, — Амарэт, доселе молчавшая, наконец подала голос. — Пехота, конница — за Верховным Королем. Все, что нужно детям леса — лишь слушаться. Орофер должен понимать, что одним лишь числом он не возьмет верх ни над врагом, ни над союзником. Он утверждает, что пришел как вольный помощник, а не подчиненный. Никто и не посягает на его владычество, но ему придется следовать за рукой Гил-Гэлада, хочет Владыка Эрин Гален того, или нет.       — Я не буду обсуждать это здесь и сейчас, — упрямо отрезал Фернан. — Что мне велено было сказать — я сказал. Совет будет — там все и решится.       — Не держи на меня зла, друг, — Элурин приблизился и положил руку на его плечо. — Скоро все мы забарахтаемся в одном огромном кипящем котле. Я совру, если скажу, что меня не страшит и не тревожит будущее. Мы идем на войну, которая так или иначе станет последней на многие сотни лет вперед, и вопрос лишь в том — для нас ли, или для Врага. Обе стороны собрали ныне все, что смогли.       Фернан молча кивнул, и уже собирался распрощаться, но Элурин догадался о его намерениях и улыбнулся, склонив голову набок.       — Амарэт! Я первый гость на этом берегу — давайте же согреем сердце глотком вина, раз жадная судьба кинула нам такую подачку — пару часов покоя! Фернан, оставайся сегодня при мне, если твой Владыка не велел тебе вернуться к нему немедленно.       Амарэт по-хозяйски водрузила свой шлем на стол прямо поверх бумаг и вещей лорда Элурина, и выглянув из тесной палатки, кликнула посыльных, велев принести вина и еды, и Фернан услышал лишь краткое «да, госпожа» снаружи. Воительница вернулась обратно, и Фернан вновь различил едва слышный ледяной перезвон вместо тяжкого скрежета железа на ее сильном тонком теле. Он не видел в ее глазах печати многих лет, но не брался угадывать, насколько нолдорская дева молода.       Фернан был с ней приветлив, но внутри был тверд в своем нежелании забыть неприязнь к нолдор, что выросла из ненависти к тем, кто погубил Дориат. Тингол ограждал Менегрот от сынов Феанора и всего их народа, точно каждый из них служил врагу — и оказался бесконечно прав, хоть это и не спасло от предательства. И Орофер продолжал его дело с тем же тщанием.       Элурин будто бы простил. Орофер - нет.       Фернан же имел свои собственные причины еще больше, чем Владыка Эрин Гален, не любить нолдор.       — Я могу остаться лишь ненадолго, — сказал Фернан. Амарэт не разоружалась, он тоже не стал. Клинок Элурина Фернан приметил на столе: длинный, с причудливо изогнутыми в противоположные друг от друга стороны рукоятью и клинком — арантаро раньше таких не видел, ни в Дориате, ни после, кроме единственного — Аранрута, принадлежавшего Тинголу и сгинувшего во времени.       — Что ж, держать тебя я не смею, мой друг, — Элурин кивнул и принял из рук Амарэт кубок. Второй она протянула Фернану, держа обеими руками, и он взял его, благодарно улыбнувшись в ответ на ее добрый взгляд. — А пока ты здесь — расскажи же мне наконец о моей дочери.