Я вижу свет

      На следующее утро Итариль отправилась к конюшням задолго до позднего зимнего рассвета. Проскользнула в маленькую дверку в широких распашных створках, сейчас крепко затворенных, чтобы не упустить драгоценное тепло, затеплила фонарики и по пути к Белке перездоровалась с каждой сонной мохнатой мордой, что высунулась посмотреть, кто явился раньше солнца. Белка, кобыла Илин, названная так не столько за гнедую шкуру, сколько за маленький рост и удивительную проворность, нашлась рядом со Старым Пнем, который даже не потрудился развернуться передом и дремал, уткнувшись мордой в угол.       Только взявшись за задвижку, Итариль поняла, что она тут не одна. В самой глубине длинного широкого провала полутемной конюшни что-то шевелилось и позвякивало, а в тусклом свете темнела высокая мужская фигура.       Итариль не долго гадала, кто там, прекрасно зная эту стать, и, решительно хлопнув задвижку обратно в паз, стремительно двинулась туда.       — Ты сошел с ума?       Этир замер, точно она застукала его за чем-то непристойным, а не за попыткой заседлать своего коня, и все, что сделал в ответ на гневную реплику — растерянно заулыбался. Он шел на поправку быстро, но выглядел после всех своих злоключений просто ужасно. Этир исхудал и осунулся до неузнаваемости, измученный раной, но в нем было слишком много огня, чтобы изнемогающее тело стало для него причиной долго оставаться в стороне от того, что происходит вокруг.       Итариль подошла, твердо посмотрела в его лихорадочно сверкающие глаза, под одним из которых еще виднелись следы не до конца сошедшего синяка, и решительно заявила:       — Не смей.       — Что — не смей?       — Кто тебе сказал, что мы едем? — хмуро спросила Итариль.       — Трандуил.       — И велел тебе ехать тоже?! — опешила она. Это было уже слишком даже для принца — Этир едва встал на ноги, и сажать его в седло сейчас было бы просто убийством.       — Нет, успокойся! — он рассмеялся, торопясь тушить занимающийся пожар. — Ничего он мне не велел. Просто предупредил, чтобы я тебя не искал. А мне подумалось, что скучно будет торчать тут в одиночестве, пока вы веселитесь.       — Трандуил тебя… что? — Итариль растерялась, недоумевая, с каких пор принц Эрин Гален отчитывается перед Этиром. — Не важно! Тебе нельзя никуда сейчас ехать, ты слышишь? Посмотри на себя!       Этир развел руками, будто предлагая наглядно в его словах убедиться, и беспечно сообщил:       — Со мной все хорошо!       — Ничего не хорошо. Поэтому просто подожди меня и не изнуряй себя впустую. Я вернусь, не успеешь оглянуться, обещаю.       — Прогулка мне точно не повредит, — Этир улыбнулся, снова беззаботно отмахиваясь. Скула, перечеркнутая алой полосой свежего рубца, от этой улыбки выступила еще четче и острее на его похудевшем, бледном лице. У Итариль сжалось сердце — она вдруг подумала, на один краткий страшный миг допустила, что он действительно мог от нее уйти, и его лицо осталось бы лишь непрочной и изменчивой игрушкой ее памяти.       — Этир, — позвала она тихо, протягивая к нему руки и прижимая ладони к запавшим щекам, осторожно трогая истощившиеся черты. — Упрямец! Что мне сделать, чтобы ты остался?       — Звучит заманчиво, но я поеду в любом случае. Не бойся — я знаю, что делаю.       — Зря ты вообще поехал за мной сюда! — в сердцах бросила Итариль, опуская руки и почти отчаявшись до него достучаться.       — Ты так думаешь? — Этир разом сник, и улыбка с его лица пропала, оставив после себя усталые горькие складки вокруг бледных губ. — Может, ты и права.       Итариль молча обняла его, осторожно сомкнув руки за спиной друга, помня, что ему все еще может быть больно, и зная, что этот гордец ни за что в жизни в этом не признается.       — Ты сам не свой после того, как вернулся, — тихо сказала она, прижавшись щекой к широкой груди, где ровно, спокойно и сильно билось сердце. — Что с тобой, мой милый?       Этир ничего не ответил и измученно вздохнул, словно сам сейчас что-то осознал, но едва ли это был страх смерти или тревога за себя. Итариль подняла на него глаза, и на миг ей померещилось в его взгляде что-то иное, темное, неприятное, загнанное на самое дно разума, что он никогда не объяснил бы вслух — из упрямства, или, чего хуже, от волнения за нее саму, опасаясь что-то этим разрушить или испортить, и поэтому упрямо утаивая что-то важное. Но его самого это грызло, жгло, свербело глубокой занозой, ввергая в смятение и затемнив всегда такие ясные глаза, в которых раньше никогда не было места тревоге.       — Что бы ни случилось, я тебя не брошу, ты меня понял? Я всегда буду рядом. Можешь молчать, сколько хочешь. Я знаю, что ты меня слышишь.       Не теряя надежды его отогреть, Итариль снова потянулась к лицу друга, вставая на носочки. Едва-едва касаясь, поцеловала скулы и лоб, уже чувствуя, как его лицо расслабляется, а он сам теплеет, отзываясь на ласку, и оживает, стряхивая с себя оцепенение. Этир наконец и сам спохватился, додумался обнять ее в ответ, перестав стоять столбом, и Итариль с улыбкой уткнулась макушкой ему под подбородок, чувствуя приятную тяжесть на затылке и крепкую хватку сильных рук на теле.       Далеко позади них хлопнула деревянная дверца, и в белом проеме вспыхнула огненная макушка. Итариль нехотя выпустила Этира, и тот отвернулся, как ни в чем ни бывало, возвращаясь к прерванному делу.

***

      — За тридцать шагов, не меньше.       — За двадцать, — уверенно заявил Трандуил, довольно ухмыляясь.       — В прошлый раз было за полсотни, — напомнила леди Хельвен.       — Она быстро учится.       Итариль переглянулась с другом. Бледный Этир, измотанный дорогой, но сидящий в седле прямо и стойко, лишь пожал плечами — он тоже понятия не имел, о чем шла речь.       Этиру было худо, но укорять его нудным «я же говорила!» ей совсем не хотелось, и Итариль, хоть и страшно злилась на его бестолковое упрямство, молча берегла гордость друга, не опускаясь до пустых упреков.       Помимо них, принца и Владычицу сопровождала ее свита и личная охрана. Большой отряд, и пешие, и конные, длинной вереницей растянулся по узкой тайной тропке, где едва помещались бок о бок две лошади, а порой всадникам и вовсе приходилось двигаться друг за другом по одному.       Слева скалились горы, справа ощетинилась чаща. Пасмурную тишину нарушали лишь путники, вплетая в мерное дыхание леса редкие разговоры, топот копыт и звон сбруи. Солнце уже клонилось к закату; они провели в дороге весь день, лишь однажды остановившись на краткое время, и застывший воздух начинал медленно темнеть и стекленеть, уже стирая далекие очертания.       — Я же говорил.       Принц выпрямился в седле и повернул голову влево. Итариль глянула наверх и они с Этиром одновременно вскинули луки, но Трандуил остановил их жестом и резким окриком, услышав, как за его спиной скрипнули две тетивы.       Итариль уже и сама рассмотрела, кто сидел там в засаде, и поспешно спрятала стрелу обратно в колчан; Этир тоже опустил лук.       Покинув свое убежище в мелкой расщелине, тоненькая юркая фигурка ловко запрыгала вниз по скалам. Трандуил придержал Норту, терпеливо дожидаясь, пока маленькая эллет, совсем дитя, еще даже не перешагнувшее порог ранней юности, спустится к тропе. Не нуждаясь ни в приглашении, ни в разрешении, она прямо с невысокого уступа легко прыгнула на широкий круп черной кобылы и уселась там спиной к спине принца.       Норта снова двинулась вперед, даже не посмотрев, кто там уселся на ее круп, а Итариль, что ехала сразу за нею, теперь изумленно разглядывала светлое детское лицо, румяное от мороза. Дитя было ясноглазым и темноволосым, и, как ей показалось, самую малость схожим с Владычицей Хельвен некоторыми чертами своего юного прекрасного личика.       — И как это понимать, леди Альфирин? — поинтересовалась королева. — Что же это было — встреча, или засада?       — Засада так точно снова провалилась, — ухмыльнулся Трандуил, безмятежный, как скала — точно то, что произошло сейчас, происходило всякий раз и уже стало доброй традицией.       — Ты заметил меня в последний момент, лорд Трандуил! — заявила уверенно маленькая эллет, отбрасывая с раскрасневшегося лица волосы, выбившиеся из-под съехавшего на макушку капюшона.       — А стражу твою не слышал вовсе.       — Так-то — стража, — протянула она уныло, а потом вдруг уставилась на Этира, широко распахнув глаза. Тот лишь вяло улыбнулся; Итариль видела, что он уже совсем измучен, и поэтому даже не удивилась такой скупой реакции.       — Лорд Трандуил!       — М?       — Можно мне поводья? Пожа-алуйста!       — Перебирайся вперед, — велел принц, подставляя ей руку. Альфирин ловко и легко перескочила в седло перед ним, утвердилась там и лихо собрала повод, а Трандуил выслал Норту вперед. Вороная кобыла сорвалась с места, загрохотала копытами по камням, проскакав сквозь раздавшийся в стороны отряд, и канула в сумерки.       Никто не поехал следом, а королева, заметив удивление Итариль, с улыбкой пояснила:       — До убежища осталось всего ничего. А юная княжна всегда встречает нас и прячется в горах, если ей удается прознать о скором визите. Нужно было вас предупредить.       Итариль поблагодарила ее и придержала Белку, вновь поравнявшись с Этиром, а тот тихонько ухмыльнулся себе под нос.       — Видела бы ты свое лицо!       — Что с ним не так? — хмуро спросила Итариль, глядя на веселящегося друга, но тот и не подумал ей что-нибудь пояснить, и еще долго посмеивался над чем-то сам с собой, пряча под капюшоном нахальные глаза.       В отличие от Орофарнэ, что издалека звал множеством огней, здесь ничто не выдавало близкого дыхания жилья. Ни костров, ни строений — кругом простирался нетронутый лес и дикие, непролазные горы, а всякий звук глотала и уносила в быстрых водах бурная горная река, летящая со скал в глубокое ущелье. На самом его краю из мрака выступили невидимые доселе стражи, сопровождавшие их весь последний отрезок пути, и повели по узкой и крутой тропе на самое дно, сокрытое густым холодным туманом. И лишь там, оказавшись глубоко внизу и с головой окунувшись в густой молочный воздух, Итариль разглядела за грохочущим водопадом черный провал, в самой глубине которого теплился свет.       — Да уж, не знаешь, куда идти — ни за что не найдешь. Сверху даже дна не видно, — Этир немного взбодрился и теперь удивленно крутил по сторонам головой и смотрел во все глаза.       Стараясь не вымокнуть под ледяными брызгами, прибывшие один за другим проскользнули меж водой и камнем под широкие своды сокрытого входа. Пещера не уступала размерами гроту Орофарнэ, но здесь был потолок, и ни единый луч света не проникал сюда извне. Горячие очаги и целые грозди фонарей гоняли тьму из угла в угол, и она трепетала там напуганными тенями, но в самом центре все горело и сияло от яркого света, дышало теплом, и в нем неподвижный подгорный воздух оживал и обращался тихими ветрами. Отсюда дальше под гору вела широкая глотка единственного прохода, и Итариль, заходя глубже, все сильнее ощущала на своих плечах вес огромной толщи, первый раз в жизни спускаясь так далеко под землю. Ей, привыкшей к морским просторам, к домам, насквозь дышащим солеными ветрами, это было чуждо и почти страшно.       — Надеюсь, мы тут ненадолго, — тихо сказала она Этиру. Их вели все глубже — сначала вниз по глотке, в которой были вырублены крутые ступени, а потом по одному из многочисленных ответвлений, на которые она развалилась в самой своей глубине. Этир столь впечатлительным не оказался, и в ответ на ее слова только пожал плечами — его гора не тревожила. Их короткое путешествие кончилось большим круглым залом с настоящим лесом высоких узловатых колонн, что будто живые стволы вросли в скалу грубым подобием корней и крон, вытесанных из несговорчивого камня.       Там уже был Трандуил. Итариль еще издалека услышала его звучный низкий голос, и поняла, что принц был чем-то очень недоволен.       — Я приказал прорубить этот проход еще в начале осени, и сейчас узнаю, что до сих пор не сделано ничего.       Трандуил не изменил себе: едва появившись, принялся наводить свои порядки.       Его собеседница стояла к ним спиной; она была темноволосой и довольно высокой, но на его фоне совсем терялась. Подле нее Итариль заметила Альфирин, но дитя быстро куда-то пропало, затерявшись в лесу колонн. Отвечали принцу негромко, но Итариль все-таки расслышала обрывок фразы:       — …начали работы, но камень в той части скалы оказался слишком крепок. Удалось проделать лишь небольшую дыру…       Прислушавшись, Итариль было собралась занять свое место около принца, но их провели сквозь зал, а потом и дальше; осталась лишь королева, а все сопровождение, те, кто должен был остаться с Владычицей и те немногие, кто возвращался обратно с принцем, рассредоточились по сложной паутине маленьких и больших залов. Их с Этиром определили на ночлег под высокими сводами нерукотворных палат вместе с остальными; там же и накормили, хотя Итариль, которой до сих пор было не по себе от ощущения, что она погребена в глубокой могиле под слоем камня, кусок не лез в горло, и не влекли разговоры и рассказы за столом, и она сидела, хмурая и молчаливая, пока глубокой ночью все наконец не разбрелись на краткий отдых перед обратной дорогой.       — Иди сюда, — Этир, устроившись на теплом и мягком ложе на полу пещеры у самого очага, приглашающе откинул одеяло и подвинулся к краю. Итариль, выхваченная его голосом из своих мыслей, огляделась по сторонам: все остальные уже легли, кто-то и вовсе спал, одна она сидела, ковыряя прутом жаркие красные угли, испускавшие бездымное тепло.       — Спи, — шепотом велела она, улыбнувшись. — Я не хочу.       — Пойдешь к Трандуилу? — догадался Этир.       — Да, если не заблужусь в этих каменных кишках.       — Не вздумай являться ко мне потом в кошмарах и стенать, что я тебя не уберег и не отговорил, — Этир зевнул во весь рот, поерзал, устраиваясь удобнее, укрылся по самый нос и затих, смыкая веки и мигом проваливаясь в сладкие сонные грезы.       Итариль еще долго сидела у очага, тревожа угли, огрызающиеся колючими искрами, а потом тихонько подсела к Этиру. Укутала потеплее, уберегая от сквозняков, поцеловала в теплый лоб и осталась рядом. Его это не будило, и Итариль еще долго предавалась своим собственным грезам, пока ее одинокое бдение не прервали звуки чьих-то легких шагов. Она подняла голову и улыбнулась: из-за края широкого прохода выглядывало настороженное детское лицо.       — Привет, — поздоровалась Итариль, и Альфирин тихо проскользнула внутрь, аккуратно переступая через спящих. Села рядом и посмотрела на Этира долгим и очень внимательным взглядом светлых глаз.       Итариль очень хорошо помнила его самого в этом возрасте, и сейчас будто смотрела в те самые глаза, полные огня, не потревоженного пока ни единой заботой или горем. В них горело лишь желание знать, искать, сотворить что-то, познать кругом себя всякую деталь мира, да покой — нетронутый, неомраченный. Невозвратимый.       — Это ты — Итариль? — спросила она ее, но смотреть продолжала на ее друга.       — Да, это я, — улыбнулась она. — А его зовут Этир.       — Я знаю. Лорд Трандуил мне сказал.       — Он меня не искал?       — Нет. Сказал, чтобы ты его сама нашла.       Итариль не самым добрым словом помянула про себя принца и его причуды, и встала, подхватив маленький светильник — по привычке.       — Даже не сказал, где он? Я ведь тут заблужусь.       — Ну хорошо. Я отведу.       Альфирин поднялась, нехотя отрывая серьезный и задумчивый взгляд от лица Этира, и было собралась что-то спросить — даже рот уже открыла, но потом передумала и сжала губы в упрямую тонкую полоску, нахмурила брови и решительно попрыгала к выходу. Итариль крадучись двинулась за ней, стараясь никого из спящих не потревожить, и выскользнула из пещеры в долгий темный проход.       Маленькая княжна провела ее по запутанным подгорным дорогам: где-то это были совсем дикие, холодные пещеры, где-то — жарко натопленные залы с причудливыми сводами и колоннами, где неуступчивый камень все-таки удалось укротить и облечь в грубые формы. Убежище было спрятано надежно, но за свою безопасность глубокая подгорная твердыня платила дорогую цену.       — Мы пришли, — ее маленькая проводница довела Итариль до прохода, который вел куда-то вниз, и там остановилась. — Ты найдешь дорогу назад?       — Найду. Спасибо, леди Альфирин, — с улыбкой поблагодарила Итариль, и нырнула в темную дыру.       Коридор сначала сомкнулся узко и тесно — Трандуилу тут точно приходилось пригибаться, раз уж даже ей хотелось втянуть голову в плечи, а потом вдруг резко раздался во все стороны, наполнился воздухом, прохладным и до того чудным и сладким, что от него на миг закружилась голова. Неясный шум, похожий на тихий гул и шепот, вернул ее в реальность, и Итариль пошла на этот звук, различив в нем говор воды.       Чарующая нерукотворная музыка, собравшаяся из разноголосого звона разбивающихся о камень капель, вывела ее к подгорному озеру. Вода, никогда не знавшая солнца, чернела под высоким потолком осколком разбитого зеркала, почти неподвижная, едва живая; но она говорила, и она дышала. Легко и нежно, едва касаясь, слабое волнение ласкало отполированный каменный берег, а прозрачная как воздух толща прозревалась насквозь до самого пустого, необитаемого дна. Ни растения, ни рыбы — в каменных горстях было тихо и безмятежно.       — Иди сюда, — велел голос с того берега. Озеро было невелико, но здесь, глубоко под землей и горой, показалось целым морем. Итариль посмотрела через темное зеркало и на другой его стороне увидела Трандуила; принц сидел на невысоком ровном выступе прямо над водой, и в ней маленькой размытой луной отражался самый край его светлой макушки.       — Чудны твои покои, мой лорд, — подивилась Итариль, осторожно перебегая на другую сторону по узкой кромке сухого камня вдоль стены.       Трандуил ухмыльнулся; она наконец добралась до его уступа и легко на него вскочила, сдвинув в сторону остатки его ужина и небрежно брошенный рядом плащ.       — Тебе они не по нраву?       — Под горой мне не по себе, — честно ответила Итариль. — Я не понимаю, как можно жить под этой страшной толщей, совсем не видя неба и солнечного света.       Трандуил вдруг рассмеялся. Смех рождал эхо, которое быстро глотала вода, но до этого оно успевало пометаться под сводами среди причудливых каменных наростов, искажаясь и множась. Наконец принц успокоился, повернул голову, собираясь что-то сказать, но, будто увидев ее растерянное лицо, тут же рассмеялся снова.       Итариль причину его веселья поняла не сразу, а когда поняла, ей смешно почему-то не сделалось.       — На самом деле мне нравится, когда ты забываешь, — наконец сказал Трандуил. — Альфирин привела тебя?       — Да. Иначе ты ждал бы меня куда дольше.       — Ей приглянулся твой друг, — заметил Трандуил в своей обычной манере, насмешливо и надменно.       — Мало кого миновала эта участь, — согласилась Итариль, с невольной улыбкой вспоминая, как юная княжна смотрела на Этира. — Она ведь с тобой в родстве, я права?       — Ее мать — кузина королевы, — пояснил Трандуил. — Но это дитя в большем родстве с лесом, чем с кровью синдар.       Принц снова замолчал, думая о чем-то своем и откинувшись спиной на камень. Итариль заметила чуть дальше на том же уступе широкое ложе из шкур и одеял, и жизнь в Орофарнэ, в деревянных домах, теперь не показалась ей такой уж дикой по сравнению с этим странным приютом. А Трандуила это совершенно не трогало — ни пещера вместо королевских покоев, ни толща мертвого камня над головой, ни страшное гулкое дыхание из глуби земли.       Итариль посмотрела в высокий потолок, на котором вяло шевелились тусклые блики, рожденные слабым светом и едва заметным волнением водного зеркала, и с трудом сдержала дрожь.       — Если ты чего-то не видишь, это не значит, что этого нет, — сказал Трандуил.       Голос у него сделался негромким и растянутым, приобретя глубину и певучесть, будто он намеревался рассказать древнюю легенду, потешить не только славной историей, но и очаровать самой речью, превратив ее в колдовскую песнь, которую плел из собственной памяти. Им случалось иногда так говорить; вернее, Итариль случалось слушать. Они коротали многие вечера вместе, чаще тихие, почти напряженные, и она сидела при нем молчаливым стражем, приставленным к принцу лишь для того, чтобы быть на побегушках, но порой Трандуил брался что-то рассказывать, когда погружался в собственные воспоминания настолько, что держать их лишь в уме был не в силах, и они обращались в речь. Итариль внимала, не дыша, не зная, что увлекает ее больше — рассказ о временах, канувших в море, или голос, что вылавливал их из небытия в реальность, на краткий миг облекая в осязаемый, настоящий образ; и Итариль видела, закрывая глаза.       Он показывал ей леса Дориата под другим, по-иному звездным небом. Менегрот, о котором совсем не помнил ее названный отец, в памяти принца возносился к рукотворному небу взращенными из камня колоннами, в которых прятались драгоценные звериные глаза из алых рубинов, и топазов, желтых, как солнце. Трандуил бродил среди них сам, быть может, и не зная, что водит Итариль за собой, околдованную жаждой прозреть время; и тогда она почти любила этот голос.       — Над нами гора, — молвил он снова. — А над нею — небо. Оно никуда не делось. Ни для тебя, ни даже для меня.       Итариль посмотрела в его лицо: Трандуил улыбался. А ей вдруг стало спокойно, и она ясно и твердо осмыслила, что камень на нее больше не давит.       — Под твоим домом в Орофарнэ — вода, и здесь ты тоже ложишься отдыхать у озера, — Итариль посмотрела в темную воду, непроницаемую, как и запятнанный слабыми бликами лик принца, сейчас лишь немного оживленный памятью о недавнем веселье.       — Ты права — это неспроста, — задумчиво уронил Трандуил, помешкал немного и заговорил, вплетая голос в звенящий говор воды. — Озера — будто глаза. Иногда они открыты и смотрят в небо, широкие и ясные. Иногда они сомкнуты тяжелыми каменными веками в глубоких ущельях, и щурятся, пытаясь поймать хоть немного солнца. Иногда они и вовсе слепы и никогда не видели света, кроме того, что приносят с собой приходящие к этим берегам. Это крошечные, редкие, драгоценные искры, которые черная вода глотает жадно и быстро, зная, что следующие придут не скоро. Через тысячу лет, или две, или вообще никогда. Понимаешь, о чем я? Она все помнит, все хранит. Вода течет повсюду, но то, что бежит по ней, не всем дано увидеть. Ее не подчинить чарами, но порой можно упросить показать что-то из того, что она видела, или что видит сейчас над собой, или что подняла из самых недр земли и времени. Или же тень грядущего, что вдохнет в нее ветер, пришедший с неба и принесший с собой волю тех, кто еще, быть может, наблюдает за нами из-за границ, что они возвели между своими творениями и собой. Но в этом я сомневаюсь — мы давно сами по себе.       — И ты видишь в воде? — спросила Итариль тихо.       — Нет, я не вижу нигде — ничего, и даже в ней, — ответил принц. — Мне на это не хватает сил. Более сведущие и древние, видевшие Аман, быть может, могли бы обуздать эту воду. Свить ей драгоценную оправу из чар и собственной воли, обратить ее зеркалом и разверзнуть с его помощью пространство и обнажить судьбу — так когда-то говорила Тари Мелиан, и она умела творить это. Но не я, нет. Мне вода порой лишь дарит мысли и грезы, но ими нельзя управлять. Не узнать, что правда, а что ложь. А иногда она молчит вовсе и не жалует ничего, кроме тишины и жажды обладать недосягаемым. Мне доступны лишь крохи, лишь слабая связь тоньше волоса.       — Как с лесом? — спросила Итариль, не сводя взгляда с его лица, с глаз под тонким покровом бледных век, за которыми он прозревал тьму внутри своей головы.       — Нет, это совершенно иное. К лесу я прихожу как собеседник. К воде я приближаюсь как гость и проситель. В одном она всегда верна и неизменна: вода успокаивает огонь. За это ей можно простить любые причуды и страшные сказки, которыми она способна наполнить голову.       Итариль еще очень живо помнила собственную страшную сказку, что приснилась ей тогда, у постели Этира. Сон, в котором она утонула и которым она не управляла, и, вопреки обыкновению, его так и не смыло время — она и сейчас видела все подробно и ясно, будто только проснулась, или вовсе пережила это взаправду. И ей нечем было объяснить эти злые игры собственного разума — до сего момента.       — Мне однажды приснился сон, — выговорила Итариль. — Он был будто не мой. И словно вовсе — не сон…       — Вот и тебе вода послала грезы, — рассмеялся Трандуил. — А ведь Фернан предупреждал — не трогай эту воду. А ты все-таки не удержалась. Да он и сам на этом обжигался, но так мне и не признался, что же ему является.       — Это были ее грезы?       — Вот уж не знаю. Ты мне это скажи.       Тихий хруст косточек в чьей-то пасти, топь, наглотавшаяся мертвых тел, яма без дна, в стенах которой таится и шипит страх сильнее разума. Огромный белый глаз прямо над ними, заливающий эту яму ярким светом, но пугающий куда больше любой тьмы.       И тепло живой руки под рукавом.       — Я видела тебя. Но ты был там совсем иным, — произнесла Итариль, чувствуя перед собой пропасть, и зная, что назад дороги нет — она ее или перепрыгнет, или рухнет вниз, и на этом — все.       Трандуил легко и бесшумно встал и приблизился к самому краю нависшего над водой уступа. Опустился на колени, наклонился, дразня воду кончиками волос, и взволновал ее рукой; темная толща жадно проглотила светлую кисть, точно обернувшуюся на миг одинокой белой рыбкой в огромном каменном сосуде. Итариль подошла, взглянула через плечо; в беспокойных кругах колыхалось светлое пятно его размытого лица, но вскоре они утихли, сравнялись с неподвижной поверхностью, и на ней на один краткий миг проступила чья-то чужая, страшная личина. Размытая, мутная, почти растворенная в темной воде и вся иссеченная и изорванная. На левой ее половине рубцы и шрамы, словно старый стылый пепел, укрыли и спрятали когда-то тлевшие там ожоги, перемешав и пережевав точеные черты в одну сплошную старую рану, что в своем центре глубоко и влажно расцвела нежным трепещущим нутром, что так и не сумело потухнуть и до конца исцелиться. Внутри что-то шевельнулось, сократилось судорожно и агонично, приводя лицо в движение и подтаскивая куда-то в проеденный огнем провал уголок нетронутых губ. С этого изувеченного лика на нее смотрели мутные глаза из ее сна; и лишь по ним Итариль узнала, кому принадлежит отражение, и отпрянула, в ужасе глядя в лицо настоящее. Трандуил выпрямился; на нем — живом — не было ни следа, а изорванный пламенем двойник утонул в темных водах, даже не всколыхнув их поверхности.       — Это было в твоем сне? — безразлично спросил Трандуил, стряхнув с пальцев капли воды.       Итариль сжала руки в кулаки. Он ждал; она молчала, пока наконец не решилась.       — Да. Там все было почти таким. Но там было и то, отчего я этого не замечала.       Принц ухмыльнулся, ни капли не тронутый ее смятением — так, будто наслаждался удачной шуткой, пусть и смешной только ему одному.       — Не верь воде до конца никогда, — снисходительно посоветовал он. — Ни той, ни этой.       Итариль почти смогла его сейчас возненавидеть за эти дурацкие игры, но ее попытка в очередной раз провалилась. Как и первая, из-за Этира. И за эту слабость она почти ненавидела себя, но продолжала упрямые попытки объять искаженный мир внутри этой головы.       — И что из того, что я видела — правда?       Трандуил встал и приблизился. Из-за разницы в росте их лица были слишком далеко друг от друга, но Итариль подняла голову, а он наклонился.       Помешкав, она взяла его руку и решительно поднесла к своему лицу.       «Что ж, мой черед» — подумала Итариль, и вслух сказала:       — Посмотри на меня.       Трандуил забрал у нее ладонь, и на краткий миг ей показалось, что он сейчас привычно ухмыльнется и уколет какой-нибудь злой правдой, что после будет еще долго ее грызть, гранясь на обиды и догадки, но вместо этого он лишь молча поднял к ее лицу обе руки, а Итариль подалась вперед, доверчиво нырнув в теплые светлые горсти и закрыв глаза.       Ее лица коснулось слабое дуновение, как далекий слабый вздох, и обратилось, осмелев, осторожной незрячей лаской, которой Трандуил собирал в пустоте перед собой ее лицо — так, как привык, но, вероятно, делал не так уж часто, потому что дотронуться — это много больше, чем взглянуть. И потому их очень, очень мало — тех, кто имеет лица.       Итариль и сама вся обратилась болезненным, трепещущим осязанием. Почувствовала, как Трандуил отдернул руку, уколовшись об ресницы, но понял, что веки ее сомкнуты и вновь коснулся их, читая кончиками осторожных пальцев движение глаз под тонким покровом. Вслед за веками, от бровей — к вискам, и там он задержался на краткий миг, осязая трепет крови под теплеющей кожей. Итариль вздрогнула: по скулам полыхнуло неожиданным жаром, и он тоже это почувствовал, легко различая разницу температур спокойной и опаленной смущением кожи.       От его рук было почти больно. Он касался легче воздуха, но жег, как раскаленное железо, и Итариль едва заставила себя разомкнуть сжатые в одну полоску губы, но до них он дотронулся так, будто под его пальцами была открытая рана; и от этой удивительно чуткой, понимающей осторожности ей стало еще хуже.       Трандуил смотрел, потому что она попросила, но Итариль на краткий миг позволила себе представить, что ему тоже было это нужно, чтобы не спотыкаться о безликую невидимку, а создать ей лицо, увидеть, насколько позволяют слепые руки, додумать остальное, сотворить ее пусть не ясно, но близко; и лишь тогда она сумеет обрести личность и возможность попробовать затронуть грань между «подле» и «рядом».       Принц отстранился, оставив на ее коже лишь призраки прикосновений, что еще долго фантомно вспыхивали по всему лицу. Вместе с его руками ушел и жар, а быстрый ритм сердца сразу скатился в тихое и редкое биение взамен барабанного грохота.       — Ты спрашивал Фернана про Этира. А про меня?       — И про тебя, — признался принц. — А он ничего мне не сказал.       — Если хочешь, я могу…       — Нет. В этом нет нужды. Я ведь тоже вижу сны.       Трандуил поднялся и ушел к своей нехитрой постели в нетронутых ничьей рукой подземных покоях, что сотворила для него сама гора.       — Близится утро, но время еще есть, мы никуда не поедем раньше рассвета, — сказал он.       — Если хочешь, я останусь с тобой.       — Тогда иди сюда.       Оглянувшись на Трандуила, Итариль присела у воды и бесшумно погрузила в нее кисть, всматриваясь в темные глубины, в ночь без дна.       И едва рожденные ее вторжением круги разбежались и растаяли, Итариль отпрянула от берега, а Трандуил сел, потревоженный ее тихим испуганным возгласом.       — Я поскользнулась, — соврала Итариль, поспешив оказаться от воды как можно дальше. Села на самый краешек ложа, разулась и подтянула ноги в теплый, густой мех. Принц равнодушно промолчал и откинулся обратно.       Перед глазами Итариль все еще стояло ее собственное лицо, поднявшееся из колдовской глубины совсем другим, будто вода в насмешку решила изуродовать заодно с королевичем и ее. Но не шрамами и слепотой, а чем-то совсем иным. На нее взглянул истаявший дух, призрак, перепутавший тьму со светом и истлевший дотла. Даже отражением он не смог просуществовать дольше одного вздоха и растворился, точно капля молока, не оставив в воде ни мути, ни движения, ни единого следа своего краткого существования.       Остаток ночи они провели в привычной им обоим тишине. Итариль бы сейчас куда охотнее прижалась спиной к теплому боку Этира, нырнула бы под нагретое другом одеяло, но, раз уж сама вызвалась, вместо этого одиноко свернулась на краешке чужого широкого ложа, пытаясь поскорее утопить себя в дреме и надеясь, что злых шуток зачарованных озер сегодня больше не будет.       Ей показалось, что она едва успела сомкнуть глаза — и вот уже открыла их вновь. Гора стерла разницу между днем и ночью, но разум по привычке потянулся к рассвету, что загорался на невидимом небе. Трандуила и след простыл, и Итариль в одиночестве покинула его покои и вернулась к Этиру. Его постель оказалась пустой и уже холодной, и Итариль, недоумевая, где носит ее друга, когда остальные только встают, уже собралась идти его искать, но Этир вскоре явился и сам, бледный и сонный, будто и не ложился.       — Где ты был?       — А ты?       Они уставились глаза в глаза долгими тяжелыми взглядами, и не один не собирался уступать в привычной перебранке, что всегда начиналась в таких случаях.       А потом — разом друг другу заулыбались.