Глава 18. Увидимся
16 апреля 2016 г., 13:17
— Покуда Минас-Итиль под тенью врага — мы не станем атаковать Черные Врата. Нас зажмут в тиски и вынудят отбиваться, и кто знает, сколько времени и сил мы тогда потеряем. Город полон орков.
Фернан, стоя по правую руку от Владыки Орофера, опустил взгляд на широкое полотно карты. Начертанные искусной рукой неизвестного каллиграфа, на столе военной ставки высились горы, гремели реки и темнели пятна топи, делящие не только Дагорлад и Итилиен, но и командующих, собравшихся вокруг стола, на две равные части.
— Если они переберутся через болото, — веско уронил лорд Элурин. — Топь — преграда не только для нас, но и для них.
Гил-Гэлад решительно двинул маленькую стайку зеленых флажков к кругам Лунной Цитадели. За ними последовали остальные; лишь очень малая часть осталась у Минас-Анора, и это в основном были люди.
— Мы ударим все и разом. У них не будет шансов. Саурон не ждет, что мы станем тратить время на Минас-Итиль.
Закованная в сияющий мифрил длань Верховного Короля простерлась над Мордором огромной темной тучей, бросив на горные гряды глубокую тень.
— Если только они не прячут там что-то кроме орков, — лорд Элронд взглянул на повелителя, а тот, явно понимая, о чем речь, но не считая нужным облекать это в слова и подвергать обсуждению, лишь решительно кивнул.
Фернан это видел; Орофер и тем более заметил.
— Что там могут прятать? — спросил Владыка Эрин Гален, считая флажки и фигурки, взявшие на себя роль армий, что с легкостью перемещала рука Верховного Короля по нарисованному полю боя. — В городе, наводненном орками, без как такового командования?
— Боюсь, на счет этого ты глубоко заблуждаешься.
— Разведке не проникнуть за стены, — не согласился Элурин, и Фернану показалось, что Гил-Гэлад оказался этим возражением крайне недоволен. — Теперь уже — нет. Мы не знаем наверняка, что происходит там теперь.
— И именно поэтому город будет нашей первой, а не последней, целью, — отрезал Верховный Король. — Мы отрежем его и от Итилиена, и от Кирит-Унгол. Никто не сможет бежать оттуда.
— Атаковав Минас-Итиль вместо Черных Врат, мы выдадим свое число, — Орофер не желал замечать поставленной в разговоре точки. — Пока же у нас есть возможность напасть внезапно и не оставить Мордору времени на подготовку.
— Все это уже давно было решено в Ривенделле.
Фернан, стоящий бок о бок со своим королем, вскинулся одновременно с ним, но в отличие от Орофера — молча. А вот тот вскипел мигом, не собираясь спускать эту попытку поставить себя на место и взбешенный невысказанным приказанием не вмешиваться и безмолвно слушаться.
— Не забывай, Владыка нолдор, — не скрывая яда, выговорил зеленоглазый король. — Что я — не твой вассал. Но твои слова многое прояснили мне. Думаю, и решили они теперь тоже немало.
Фернан тревожно переглянулся с Амарэт, которая, отражая самого арантаро, такой же молчаливой тенью стерегла своего владыку.
— Что значат твои слова, Орофер?
Фигура Гил-Гэлада, окованная железом и окутанная ночным небом, струящимся с широких плеч, будто возросла до самой крыши высокого шатра, не угрожающе — но грозно, и Владыка Эрин Гален на один краткий миг почудился Фернану тонким древом против скалы. Но лишь на миг. Светлый, как маленькая звезда, великий в своей живой стати и древней колдовской силе, серебряный чародей коротко и легко улыбнулся в лицо неукротимой мощи и твердой воле Верховного Короля Нолдор, лишь больше подчеркнув эту разницу и пропасть между ними.
— Я пришел сражаться с врагом, а не слепо следовать за твоей рукой, лишь в самый последний миг узнавая, куда же она покажет. Так поступают со слугами, а не с союзниками, владыка нолдор. Если ты хочешь моей помощи — а лишь на помощь ты можешь рассчитывать — то не бросай мне таких слов. Я не присягал тебе.
— Твое упрямство обернется бедой для всех нас. — Никто не посмел ответить ему вперед Гил-Гэлада, а когда тот заговорил, кругом него завертелись сквозняки тихих шепотов, беспокойного звона и движений: воздух меж двумя королями сделался горяч и почти осязаем.
— Упрям здесь не я, — весело улыбнулся светлый витязь — точно маленькая молния сверкнула. — А ты, забывая истинный смысл союза. Ты можешь сам решить, куда идти, но не кому следовать за тобой.
— Что ж… — Верховный король оперся обеими руками на стол. — Упрямство — известное достояние твоего рода и дома. Тингол в великом Менегроте веками сидел в стенах, неприступных и полных блага. Когда тысячи тонули в реках пламени на севере, Дориат не помог никому, а его владыка заперся в своих пещерах! Если бы силы Элу присоединились тогда — исход был бы иным! Неужели ты не понимаешь этого? Не повторяй его ошибок! Ты за гордость свою готов погубить всех?!
— Ты забыл, отчего нолдор не пускали и на порог Менегрота, — огрызнулся Орофер, прянул вперед и оперся на стол, нависнув над картой прямо против Верховного Короля. Серебряная коса с кровавыми каплями обережных каменьев перелилась через плечо прямо на черный Мордор, как маленький, под стать нарисованной стране, водопад, и потопила начертанное в горных грядах имя проклятой земли. — Забыл, сколькими предательствами они заслужили такие дары и такое гостеприимство? Подчиняться братоубийцам — вот это действительно ошибка! И Тингол ее не совершил, и за благоразумие свое поплатился новым предательством, когда безумцы пришли за камнем!
— Даже сейчас ты готов цепляться за старые обиды. Я не оправдываю пролитой за камень крови, но посмотри, к чему все привело! Ты не страшишься повторения? Пока другие сражаются, ты будешь сидеть, упиваясь тем, что сделал по-своему, даже если не сделал ничего?! Да только вот сейчас у тебя нет великих стен Менегрота и зачарованных границ! У тебя лишь лес, глухой и дикий, и тысячи таких же глухих и диких воинов! Что будет с твои королевством, владыка Орофер? Огонь с севера тебя не достал, а теперь, с востока — не придет ли?
— Мой сын был там, на севере! Послушал свое сердце! Трандуил попал туда случайно, но смирил свою гордость и не ушел, хотя мог! Он остался помогать твоему отцу, и что он получил?!
— Твой сын калека по своей дурости, а не по чьей-то вине! — прорычал Верховный Король. — Наш разговор ведет к раздору, который мы сейчас себе позволить не имеем права. Слышишь, Орофер? Обратись к здравому смыслу, посмотри же, наконец, что полыхает на востоке, пока ты точно дитя исходишь обидой от того, что узнал обо всем не первым!
— Ты ни слова не понял из того, что я пытался донести до твоих ушей, — Орофер выпрямился. Фернан как стоял, мрачный и застывший, так и не шелохнулся. Амарэт подле своего владыки глядела тревожно, хмуро и тяжело, но не на него, а на карту. Арантаро видел — воительнице есть, что сказать, но встрять в разговор двух королей она не смеет. Никто не смел — кроме третьего владыки.
— Друг мой, решение это трезво и оправдано, как ни посмотри, — Амдир до сей поры молчал, точно ждал, чем все разрешится, но видя, что собеседники все глубже тонут в разладе, все же выбрал свою сторону. — В Минас-Итиле происходят страшные вещи, о которых мы лишь догадываемся. Вспомни, о чем я говорил тебе. Год назад я решился отослать в Итилиен своих следопытов. Из двух десятков не вернулся ни один, но я получил одно краткое письмо, и до сих пор не знаю, кто из моих воинов заплатил жизнью за эти строки. Лунная Цитадель должна быть очищена первой — это очевидно так же, как и то, что завтра солнце все-таки еще встанет.
Орофер устало провел рукой по лицу. Гнев улегся, но негодование в нем все еще кипело. Фернан едва сдержал вздох облегчения, слишком хорошо зная и сына, и отца. Трандуил был хитрее, изворотливее — он бы уколол Гил-Гэлада куда острее и не остановился бы так легко, и едва ли все закончилось бы столь скоро и тихо. Но Орофер, к счастью, был умнее.
При всей правоте Владыки Эрин Гален, правда Гил-Гэлада сейчас была куда как более веской: разобщенными сгинут все.
— Впредь о решениях, подобных этому — я не должен узнавать, — выплюнул Орофер. — Я в них должен участвовать. Это мое последнее слово, владыка нолдор.
Лорд Элурин беспокойно взглянул на короля Эрин Гален, долго колебался, но так ничего и не сказал.
«А ведь еще не явились люди, — подумалось Фернану, — и этот совет — лишь первый».
— Это решение из тех, что обсуждать не стоило вовсе. — Гил-Гэлад выпрямился и улыбнулся уголком губ. — Но я рад, что мы наконец договорились. Переправа скоро завершится; как только армии будут на этом берегу, мы выступим к Итилиену.
Когда совет был завершен, Фернан был рад наконец покинуть королевский шатер, воздух внутри которого трещал от напряжения до самого последнего сказанного слова, но Орофер не дал своему арантаро радоваться долго.
— Ты останешься здесь, — велел он. — Что говорить — ты знаешь, что повелят передать — привезешь немедленно: письмо ли, весть. Мне нужна трезвая голова и надежная рука в этом гадючьем логове.
— Постой, — Фернан понизил голос: даже когда Орофер стал выше на одну корону, в редкие и краткие моменты король и арантаро еще вспоминали, что три тысячи лет назад были друг другу куда ближе и не прятали друг от друга ни гнев, ни радость, ни мнения. — Положение Гил-Гэлада не так уж отличается от нашего, и мы ему нужны. Ты и сам это прекрасно видишь. Но лучший совет — свой собственный.
— О чем ты? — хмуро спросил Орофер.
— Поставь себя на его место, и оттуда посмотри на восток.
— Следи за своим языком! — высокомерно отрезал Владыка Эрин Гален, и, смерив арантаро гневным взглядом, стремительно удалился.
Фернан ухмыльнулся краем рта, глядя, как король со свитой скрывается в сумерках, уезжая туда, где стан лесных эльфов отражением звездного неба растянулся вдоль реки, мерцая огнями костров. Он знал, что его услышали — останься Орофер глух к словам своего арантаро, его ответ таким резким бы не был.
Вслед за королем ускакал и Амдир; один Фернан остался в чужом стане.
— Как же все-таки не хочется на войну!
Размышляя о том, с чего ему теперь начать свое здесь бдение, Фернан не услышал серебряного перезвона за своей спиной. Амарэт подошла, встала рядом, положив окованную руку на рукоять меча у пояса; голос ее был беззаботным и веселым, как и лицо — точно не было сейчас едва не окончившегося дракой совета, а оба они присутствовали при дружеской беседе двух королей.
— Я думал, нолдор только и делают, что воюют, — Фернан покосился на нее, беззлобно усмехнувшись.
— А синдар только и делают, что танцуют и поют, — не осталась в долгу та.
Обмен давно сложившимися стереотипами успешно состоялся, они переглянулись и одновременно развернулись к коновязи, где арантаро ждал Норо, а Амарэт — каурая кобыла.
— По правде говоря, песни все-таки действительно лучше войны, — сказал Фернан.
— Что ж, едем, — Амарэт вскочила в седло. — Песен я тебе не сулю, но вот на ночлег устрою. А завтра покажу тебе все и со всеми познакомлю.
***
Итариль замедлила шаг, неожиданно привлеченная ярким пятном прямо у себя над головой. На высоте двух ее ростов краснели укрытые снежными шапочками мелкие сморщенные яблоки, что дикая яблоня каким-то чудом сумела уберечь аж до последнего месяца холодов. Даже скукоженные и наверняка насквозь промерзшие, здесь, в скупой на любую жизнь зиме, эти яблоки мигом лишили ее покоя и зажгли в душе жгучее желание их добыть. Этир бы туда полез, не раздумывая ни минуты. Но друг ее ушел, едва они вернулись из пещер, и она не сумела уговорить ни его, ни Трандуила. Первого — чтобы подождал хотя бы еще немного, а второго — чтобы он ему это приказал, и Этир покинул Орофарнэ. На этот раз — один, и здесь Итариль тоже не смогла ничего поделать: он наотрез отказался кого-то с собой брать. Прощание у них вышло отвратительным. Этир ушел страшно на нее обозлившимся и совершенно непонятым, а она осталась с гнетущим чувством обиды и вины. Трандуил игнорировал это с высокомерной отстраненностью, будто не он был виной их раздора, и молчал, слушая, как они меж собой грызутся. Итариль посмотрела в широкую спину, что медленно удалялась от нее, и все-таки решилась. — Подожди. Трандуил остановился и повернулся к ней с удивленным видом, а Итариль, расстегнув плащ, бросила его на ветку, а потом ухватилась за нее сама. Взбежала по стволу, как по хрупкой лесенке, даже не потревожив дерево поступью легких ног, и в мгновение ока добралась до яблок. — Что ты делаешь? — в недоумении спросил принц, не поднимая головы и глядя в свою пустоту. — Протяни руку, — Итариль пропустила его слова мимо ушей, осторожно срывая мелкие красно-желтые яблоки, сморщенные, мягкие, но все-таки не совсем промороженные. Трандуил помешкал, и на его лице отразилась откровенная скука, но потом все-таки вытянул вперед ладонь, а Итариль, прицелившись, метко сбросила яблоко точно в нее. Рука принца качнулась вниз, а пальцы сомкнулись на холодных боках пахнущей медом дички. Итариль проворно соскользнула вниз, бесшумно спрыгнула на землю прямо перед Трандуилом и выпрямилась, вытащив изо рта свое яблоко. — Не смогла удержаться, — пояснила она с улыбкой. — Они так заманчиво краснели на фоне снега и неба. Сладкие — померзли… — В погребах полно яблок, — безразлично напомнил принц и продолжил свой путь. Итариль схватила свой плащ и поспешила следом, набрасывая на плечи тепло и тяжесть. — Сколько же добираться до Итилиена от Садов? — спросила она, нагнав принца и поймав его шаг, неспешный и лишь потому не вынуждающий ее бежать. Недавние вести о Лунной крепости ее взволновали, Трандуила тоже: принц был уверен, что Черные Врата будут первоочередной целью. О причинах таких перемен гонцу известно не было, а писем, опасаясь перехвата, почти не писали ни те, кто ждал дома, ни те, кто ушел. Лишь краткие вести — куда вести обозы, припасы, и откуда после начала боя ждать раненых. Итариль видела, как оторванный ото всего Трандуил каждый раз разбивается вдребезги об собственную беспомощную ярость. Ее же саму не покидало ощущение, что он чего-то ждет. Ждет со свойственным ему упрямством, становится все более молчаливым и будто совсем застывает; и что-то подсказывало ей, что причина тому — не только ветер с далекого востока. — Думаю, они рассчитывают быть там не позже, чем к концу месяца, — отстраненно ответил Трандуил. — Армии уже в пути. Принц замолчал, Итариль тоже. Попытка вызвать его на разговор провалилась — отделавшись краткой информацией точно по делу, Трандуил ушел обратно в себя, так ничего ей больше и не пояснив. Но на этот раз тревога, подогретая каким-то странным предчувствием, все-таки взяла верх и Итариль озвучила наконец то, что раз за разом всплывало в памяти с той самой ночи. — Ты сказал мне как-то, что мы тут оба невольники — до поры. Чего ты ждешь? К чему готовишься? Молчание было долгим — они дошли до древесного дворца принца. Итариль уже доела свое яблоко, а то, что она отдала Трандуилу, так и краснело в его руке: он не знал, что с таким даром делать, но и выбросить не торопился. — Мы с тобой оба ждем одного и того же, — нехотя пояснил Трандуил, когда Итариль уже решила, что он снова отмолчится. А она почувствовала себя гадко, как никогда. Она помнила ясно, как вчера, не только его слова о невольниках, но и ту ночь в деревне лесовиков. Помнила, как ей в спину грохотало его безумное сердце, а в ухо шипел дрожащий от ярости голос. Последняя надежда и была той самой цепью, что держала его тут, вопреки его собственным словам о приказе отца. И надежду эту — быть может, тщетную — дала ему она сама, рассказав о Фимбретиль, а Трандуил уцепился за нее, как утопающий. Итариль казалось, она осознавала это всегда, но теперь, когда он сам признался, в сердце острыми когтями вцепилось чувство вины: и перед ним, и перед Этиром. Ее друг ведь не только выслужиться стремился — слишком уж просто это было для его горячего сердца и доброй души. Юнец хотел помочь, так же, как и она сама, представляя себе тесную клетку принца и страшась ее отчаянно, будто она как-то его касалась. — Быть может, она давно мертва, — тихо сказала Итариль, отворяя принцу двери, пропустила его и снова заняла место рядом. Итариль не помнила, когда последний раз бывала на своем буке. Бегать меж ним и дворцом Трандуила было долго, холодно и бессмысленно. А древесная твердыня едва ли ощутила себя чуть более обитаемой из-за еще одних протопленных покоев. Итариль нашла себе маленькие палаты над теми, где принц Эрин Гален обычно коротал свое время за вином и дремой, под самой крышей, где близкое соседство с верхушкой леса дарило тихие ветряные напевы. Комнатка была невелика и протопить ее оказалось проще простого, Итариль перенесла туда вещи, устроила себе постель, и там проводила краткие часы отдыха, а спускаясь вниз, превращалась обратно в тень Трандуила, в его руку, и иногда — в его глаза, как привычная часть не самой обычной жизни теперь уже для них обоих. Принцу было, кажется, все равно, откуда Итариль берется: приходит снаружи или скатывается откуда-то сверху из-под его собственной крыши. Трандуил долго молчал, а потом решительно сказал: — В первый день весны я уеду, найдет ее Этир, или нет. С этим пора кончать. Итариль сбилась с шага. Трандуил прошел мимо нее, положил ладонь на перила лестницы и неторопливо побрел наверх, в свои покои, а его спутница наконец отмерла и поспешила следом, едва не наступая на волочащуюся полу его тяжелой мантии. — Ты останешься, — коротко добавил принц. — Но твоего друга я заберу. — Тогда я поеду точно. Трандуил промолчал и легко улыбнулся, и, проходя мимо стола, оставил на нем свое уже надкусанное яблоко.***
Прямо над головой прогрохотали торопливые шаги, зазвенела сталь, заскрипела сырая крепкая кожа. Резкий грубый толчок вырвал Итариль из омута краткой дремы, выбрасывая из ощущения тепла и покоя в холод, смерзшийся над неукрытой головой. Очаг потух в ночи, и дыхание теперь обращалось слабым паром, но скопленное под одеялами и шкурами тепло берегло сжавшееся под ними тело. Итариль взглянула на зловеще нависшую над ней темную фигуру, различив в потемках бледное лицо, волосы в страшном беспорядке и слипшийся иглами мех на плечах. — Этир?.. Итариль вскочила, растрепав одеяла и драгоценное тепло, и Этир от неожиданности даже попятился. Еще несколько кратких мгновений Итариль не покидало ощущение нереальности происходящего и мысли, что озеро про нее вспомнило и вновь решило забросить в ледяное болото, яму, или иное исковерканное во все стороны место, но потом ясно поняла: она не спит, и ее друг действительно стоит здесь, перед ней, в доме Трандуила. Живой, насквозь пропахший дорогой, лесом, и глядящий на нее отчего-то так страшно и лихорадочно, что ей сделалось здорово не по себе. — Что случилось?.. — тихо спросила Итариль с упавшим сердцем. — Вставай. Утром едем. Этир развернулся, бесшумно выскользнул в неплотно притворенную дверь, тихо зашелестел вниз по ступеням. Итариль взвилась с постели, не чуя мороза, стремительно оделась, обулась и сбежала вниз, путаясь в неубранных волосах и на ходу плетя их растрепанной косой. Но, оказалось, зря так спешила — в покоях принца было тихо, светло и умопомрачительно пахло жареным мясом. Только что принесли ужин, и молчаливая эллет покинула покои одновременно с тем, как Итариль в них вошла. Трандуил неспешно и задумчиво наливал вино, касаясь кончиком пальца края кубка, чутким осязанием отыскивая опасную близость холодной жидкости к краю. Этир, едва успев стащить перчатки, торопливо ел. Принц являл собой его зеркальное отражение: игнорируя еду, расслабленно развалился в своем кресле, укрыв плечи светлыми мехами, все свое внимание обратил к вину и молча чего-то ждал. Но, едва Итариль подсела к принцу, ее окатило исходящим от него зловещим напряжением, сокрытым за расслабленной позой и спокойным лицом. Еле заметно дрогнувшее веко, уголок губ, сломавшийся в напряженной судороге — мельчайшие движения выдавали его бешенство, умело хранимое за начертанной на неживом лице пустотой. — Я налью, — тихо сказала Итариль, мягко отстранив руку принца, когда он вновь потянулся к столу: первого кубка не хватило даже дождаться, пока Этир прожует свой кусок. — Мы просто должны попытаться, — спохватился Этир, продолжая явно прерванный его беготней и принесенным ужином разговор. Итариль перевела на него глаза и ахнула — вид у Этира при свете оказался такой, будто он без передышки бежал в Эрин Гален от самого Мордора. Лицо было расцарапано и бледно, отчего длинные алые ссадины выделялись глубоко и ярко, одежда грязна и кое-где изорвана; а запавшие глаза сверкали, как у больного — тревожно, влажно, мутно, будто нетрезво. — Что с тобой случилось?.. — Итариль, рассмотрев друга, перепугалась, решив, что он ранен. Но Этир только мотнул головой, раздраженно отмахиваясь, и она покорно отстранилась, не став его трогать. Упрямец и не подумал забыть и остыть, и глядел, точно как в день, когда уходил — зло, решительно и холодно. Трандуил все еще молчал. — Мой лорд, ведь одеревенела — еще не мертва, — сказал Этир. — Не мертва. Но если в ней не осталось разума, она лишь… дерево, — принц неохотно ожил. — Безумный хуорн. Ты помнишь тех, что метались по лесу? — Да, но те — древнее самой чащи, и давно забыли кто они есть. А она, быть может, еще теплится искрой разума. — Этир даже есть перестал, облизнул пальцы и посмотрел на Трандуила. Тот приоткрыл глаза. Из-под неплотно сомкнутых век тускло и устало сверкнула мерзлая голубоватая вода, холодная, чистая и абсолютно безжизненная. — Быть может, ее можно доставить сюда? — тихо предположила Итариль. Березка нашлась — это все, что сейчас имело значение. — Энт — не пень, что можно выкорчевать, — уронил Трандуил, едва заметно подняв уголки губ, но вышла не улыбка, а лишь глубокие горькие морщинки у бледного рта. Итариль сомкнула его ладонь на новом кубке, и содрогнулась, вспоминая, как хрупкая, тонкая Фимбретиль несколькими ударами убила десятерых в лагере южан, и тем не помогли ни факелы, ни топоры. — Она на тебя напала? Этир в ответ молча и хмуро уткнулся в тарелку, возвращаясь к своей торопливой трапезе. Трандуил встал. Задел стол; громко зазвенело, задрожав, серебро и стекло, а принц зло сцепил зубы. — Найди Илин, пусть соберет тех, кого посчитает нужным. — Я все понял, мой лорд. Итариль, понимая, что весь разговор проспала, беспомощно поглядела на Этира. Тот словно и не заметил, продолжая глотать куски жареной оленины так жадно, будто голодал много дней. Наспех наевшись, он стремительно умчался, оставив после себя разгром на своей половине стола, пятно от мокрых и грязных одежд в светлых шкурах на кресле, да звенящую тревогу и неопределенность. Трандуил было поставил нетронутый кубок на стол, но промахнулся, и тяжелый серебряный сосуд стукнулся о край и опрокинулся. Светлые шкуры, берегущие тепло у пола, расцветились кровавым пятном, слиплись сосульками, как трава в грязи, и мокро глотнули наступившую в красное болотце ногу. Трандуил, не обратив на это внимания, прошел мимо, и Итариль молча двинулась следом. — Мой лорд… Ответом ей послужило тяжелое, раздавленное молчание. — Трандуил? Итариль зажгла светильники — себе. Не стала больше звать, подошла и молча потянула с плеч принца светлый тяжелый покров, погрузив озябшие пальцы в облако белоснежного меха, в котором бледными золотыми жилками поблескивали разметавшиеся в беспорядке волосы. — Сядь, — мягко попросила Итариль. — Я сама все сделаю. — Он удивил меня, твой друг, — уронил Трандуил. Итариль тихо толкнула его назад на полшага и мягко нажала на напряженно собранные плечи, заставив опуститься на край постели. Он сел с прямой спиной, гордо вздернув подбородок, и Итариль улыбнулась: Трандуил стал собой, а значит, успокоился. Что-то обдумал, что-то решил, обратился в себя и нашел ответы, погрузившие взбудораженный разум в почти осязаемую тишину. — Он и меня удивил. Итариль приблизилась, шагнув вперед и осторожно уместила свое тоненькое тело меж его колен. Одежда не скрадывала близкого тепла: сквозь легкую ткань подола собственного платья Итариль жарко осязала его озябшей кожей. Склонившись над принцем, она распутала ворот его свободной широкой рубахи, но Трандуил отстранил ее руки, и Итариль, отступив, просто принесла ему другую и положила под незрячую руку вместе с плотными штанами из темной замши. Он переодвался быстро и совершенно безразлично к ее присутствию, будто, живя в темноте, разучился представлять, что в отличие от него другие могут видеть. Взялся за пояс, встал, и Итариль тут же смущенно потупилась, уставившись в пол и слушая шорох одежд. Когда Трандуил сел снова, она молча вернулась, чтобы продолжить, и прежде чем новый покров плотного темного шелка спрятал под собой светлый торс, Итариль успела прочитать на нем еще несколько историй. На груди, почти над сердцем, ровную бледную кожу уязвляла рваная полоса старого рубца. На животе слева, рисуя рядом с полоской темных золотистых волосков еще одну черту, от самых ребер и под пояс, вниз к паху, нырял шрам уже узкий, ровный и уверенный. Первый — от огня. Второй — от клинка. Пламя укусило не опасно, но оставило уродливый рубец, глубоко проев кожу. А роспись клинка была почти красива, рассекая живот прямо и резко и дразня жгучим желанием узнать, где же она кончается; но осталась эта память от глубокой и очень дурной раны. Итариль страстно захотелось спросить, и Трандуил, скорее всего, даже ответил бы, но отчего-то она промолчала и просто дождалась, пока он оденется, а она сможет продолжить. Ткань плотной нижней рубашки скользнула вниз, укрыв статное, наработанное тело. Сейчас расслабленный рисунок сильных мышц был мягок и безобидно сглажен, но Итариль знала: будет нужно — и они вмиг отвердеют, нальются и проявятся сталью. Его внешняя призрачная легкость и плавность движений вмиг обращалась неудержимой мощью и тяжестью удара, способного разом убить; и Итариль тем горше было это видеть, зная, что яростную душу и выносливое, закаленное тело изгрызла в точеную, идеальную и бездеятельную статуэтку слепота. Увечье, не сказавшись на его теле, загнало его вместе с разумом в черную яму, из которой выбраться не могли помочь ни сила, ни стойкий дух. Итариль села перед Трандуилом на пол и неторопливо обула, втиснув поочередно сильные ноги в узкие голенища высоких сапог и старательно расправила каждую складку. Поставила ногу принца на свое колено и зажала крепкую икру жесткой кожаной крагой от колена до щиколотки. Спереди нехитрая защита была окована тонким, до черноты исцарапанным металлом, на котором под росчерками многочисленных ударов и царапин уже давно затерся и стал неразличим какой-то смутный герб. Итариль, как ни старалась, разглядеть его так и не сумела. Протиснув пальцы под ремешки, убедилась, что все сидит крепко, не болтаясь и не передавливая, и вдумчиво и неторопливо проделала то же и со второй его ногой. Трандуил незряче глядел куда-то перед собой поверх ее головы и просто молча ждал. Итариль закрыла глаза, положив ладонь на его колено, чувствуя, как где-то глубоко внутри мягко приходит в движение живой сустав. Комната и принц превратились в ощущения и звуки: его тихое дыхание, различимое лишь потому, что было близко, тихий хруст перины под тяжелым телом, и вдруг — шелест одежды, раздражающе громкий, и дуновение по лицу, как пощечина. Спохватившись, Итариль открыла глаза и поднялась. Трандуил тоже встал, оправляя на плечах тонкий поддоспешник, и она принялась путать тесемки в крепкие аккуратные узелки, стоя так близко, что почти касалась макушкой подбородка принца. Закончив, Итариль сняла с подставки тяжелый кожаный нагрудник, помогла принцу его надеть и зашла за его спину. Трандуил стоял, неподвижный и прямой, пока она пересчитывала пальцами пряжки, замыкая их по мягким вытертым полоскам на ремешках. Когда легкая броня слилась, слиплась с телом и задышала, тихо похрустывая и поскрипывая, Итариль бережно выпутала попавшиеся в ловушку волосы и занялась руками, разгоняя каждую складочку на рукавах, и лишь после этого застегивая на жестких жилистых предплечьях толстые нарукавники. Кисти, светлые, все исписанные памятью, сейчас были напряжены до едва заметной дрожи в пальцах, и Итариль торопилась закончить, не зная наверняка, что это значит. Затянув последнее крепление, Итариль втолкнула в слепую руку перчатки и вернулась к подставке за самым главным. Широкую грудь принца стиснули и оплели ремни портупеи, и Итариль, расправив и разобрав хитрую паутинку, застегнула ее и соединила с поясом. А потом убрала в парные ножны тяжелые сабли-близнецы, дала Трандуилу возможность проверить и подправить вес на теле, и укрыла его плечи тяжелыми черными крыльями, замкнув под горлом застежку из потемневшего серебра. — Вот и все. Сейчас я соберусь, найду Этира, помогу ему тоже и вернусь к тебе. — Итариль отступила в сторону; Трандуил, будто выросший еще выше и ставший еще тяжелее и больше в своем доспехе, тут же отмер и прошел мимо, словно ее тут вовсе не было, и вернулся к столу. Безынтересно принялся есть, даже не садясь, и Итариль не стала мешать, лишь убрала со стола остатки трапезы Этира и налила Трандуилу вина, а потом заторопилась к себе наверх. — Ты остаешься. Итариль замерла на первой ступеньке лестницы и повернулась, разом закипая от злого недоумения и негодования. — Что? — Ты останешься здесь, — повторил принц, даже не потрудившись обратить в ее сторону своих неподвижных глаз. — Это приказ.
