Я вижу свет

      В непроглядной черной ночи вороний крик был подобен реву рога. Лязгая перьями о воздух, тяжелая птица пролетела над самой головой, задела левое ухо слабым дуновением звука, а правое — громким и понятным ударом широкого крыла, и пропала где-то во тьме впереди. Слева всегда было слышно хуже, но Трандуил к этому давно приспособился, и это не мешало ему ткать полотно своего причудливого мира.       Для его спутников одна за другой минули четыре ночи. Для него влачилась одна, разноголосая и разнозвучная, холодная и бессонная. Как и подобало последнему отрезку пути, она казалась особенно темной и трудной, и впервые за века и даже тысячелетия Трандуил чувствовал, что снова вязнет в собственных страхах, которые еще в Дориате забил куда-то вглубь своей головы, сделав их своей силой и наконец перестав бороться с тьмой. Он открылся ей широко и доверчиво, познав, что в ней можно существовать, и та с радостью проглотила в себя его жизнь и разум. Оказалось, в ней растворялись всякие границы, по-иному звучали желания и перестали существовать запреты. Она не несла ни добра, ни зла, перемешивая в разуме и то и другое в одно причудливое безумие, сквозь которое он связывался с миром. Потеряв одно, взамен он приобрел другое, и порой Трандуилу казалось, что он не приспособился, а развился.       Но теперь, на слабый свет даже не надежды, а почти невозможной возможности, которая едва существовала, все загнанное на самое дно головы снова выползло наружу, возродив вытравленную из головы жажду видеть, а не представлять, не вылавливать горстями из памяти и не искать, подолгу водя руками в ночи без дна и цедя черноту сквозь пальцы в поисках крохотной крупицы действительности.       Тьма давным-давно не казалась ему страшной, покуда он не вспомнил, что существует и свет.       Четыре дня они шли, лишь иногда давая отдых коням, и Трандуил не исключал возможности, что их вскоре придется оставить и идти пешими. Поиски Фимбретиль вывели Этира из леса и провели заснеженной равниной до самого Андуина, который здесь, на севере, все-таки поддался льду, сцепившему меж собой далекие берега. Покалеченная березка бежала из леса и последний свой приют нашла у скалистых отрогов, где вросла разбитыми ногами в камень, истощив свои последние силы и отвернувшись от жизни.       Они выступили совсем малым числом, и помимо Этира и Илин принца сопровождали всего трое. Мальчишка ехал впереди, и Трандуил давно не слышал от него ни слова, но чувствовал его перед собой, и ощущал его странное, непонятное Трандуилу смятение. Илин вела его самого, а остальные держались позади, как три его тени. Ни звука, ни слова.       Трандуилу это до мерзкой нервной дрожи напоминало похоронную процессию, и тем более отвратительно было это ощущение от понимания, кого они все провожают.       — К ночи мы покинем лес, — негромко сказала Илин. Она ехала по правую руку, служа ориентиром для Норты и ее слепого седока, и Трандуил почти бросил повод, устало позволив себе быть ведомым, почти тащимым, по неровной темной дороге.       — Остановимся на всю ночь, — помедлив немного, сказал Трандуил. — Реки мы достигнем быстро. Время еще терпит.       — Хорошо. Я проеду немного вперед, посмотрю, пройдут ли кони, — предложила стражница, и принц лишь равнодушно кивнул.       — Нет нужды. Я был там — снег неглубок, — Этир очнулся, появился где-то впереди, напомнив, что существует.       — Снег — не самая большая наша беда, — уронил Трандуил спокойно, но прозвучало это уверенным приказом. — Езжай.       Илин коротко попрощалась и отпрянула за границу вытянутой руки. Хруст снега и глухой перестук копыт унес стражницу куда-то вперед, и Трандуил устремил ей вслед слепые глаза, покуда расстояние не растворило последний звук где-то далеко впереди.       — Мой лорд?        Рядом вместо нее возник Этир. Трандуил соскользнул в снег и обратился лицом туда, откуда слышал голос юнца. Тот молчаливо и понятливо подставил руку, и принц сомкнул пальцы на его локте.       — Идем, — велел Трандуил негромко, протиснув кисть глубже и утвердив ее на предплечье Этира. Под пальцами тонкими понятными линиями выстроился рисунок, оттиснутый на наруче: даже на руках у линдонца было море.       Соображал Этир куда быстрее своей соратницы: не спрашивал, не колебался, просто делал. Этира не тревожила слепота принца, в то время как Итариль боялась его тьмы куда больше, чем та заслуживала.       — Я покараулю первым. — Этир отвел Трандуила вдоль промерзшего ручья, который едва шептал в правое ухо, покуда шелест снега под ногами не сменился почти тишиной и неверным ощущением покрытого ломкой ледяной корочкой камня. Невысокая скала простирала над берегом широкий навес: Трандуил затылком почувствовал над головой неровный низкий потолок, но все же достаточной высоты, чтобы они с Этиром оба не наклонялись.       Трандуил осязал туман, стелящийся у русла: воздух был мокрым, тяжелым и густым, лез под одежду холодными пальцами, горел в горле глотками студеной воды. Но вскоре слабым вздохом позвал костер, разбуженный на заледеневших, нехотя поддавшихся огню дровах. По камню вокруг поползло робкое тепло, но постепенно раздышалось и сменилось уверенным жаром. Трандуил протянул в пламя руки, чувствуя, как оно все сильнее кусает кончики пальцев, отогревает застывшую кровь и уже начинает подбираться к лицу, и от этого делалось мутно и сонно. Разум, уставший за многие бессонные ночи, погруженный в тяжкие размышления и измотанный ненавистным ожиданием, начал плавиться в этом тепле, точно лед. Медленно потек непрошенными грезами сквозь явь, которую сейчас собой представлял лишь чем-то звенящий рядом Этир да далекие негромкие голоса остальной маленькой свиты: те тоже устраивались на краткий отдых, кутаясь в плащи и тепло огня.       — Осталось недолго. — Этир сел рядом, совсем близко, легко задев Трандуила плечом. Голос его звучал хмуро и устало — мальчишка будто тоже о чем-то переживал, но молчал, а развлекать себя догадками Трандуил не собирался. Вместо этого он просто поддался дреме, что заманчиво и тепло дышала в лицо, обещая недолгий покой. За закрытыми веками темнее не сделалось, но стало тише. Огонь с треском грыз поленья, но вскоре его жадная трапеза отдалилась, отодвинулась куда-то на границы слуха, а потом и вовсе растворилась.       — Ну и туман… откуда ему взяться вечером, да на морозе?       — Вина бы.       Голоса были далекие, глухие; Трандуил легко от них отрешился, даже не разобрав, кому они принадлежали. Рядом снова, легко толкая в плечо, зашевелился Этир, чем-то зазвенел, заскрипел, и принц слабо ухмыльнулся одними уголками губ, услышав тихий плеск в чьей-то фляжке.       «Осталось недолго», — повторил про себя Трандуил, осязая трепет пламени на лице. Здесь, в насквозь худом убежище у ледяного ручья, откуда дуло сыро и холодно, хотелось довериться даже ему, врагу. Откинувшись назад, на камень едва теплее льда за своей спиной, Трандуил вытянул к огню ноги, хоть немного уравновесив этот холод. Тяжелый капюшон упал на затылок и уши, окончательно отрезав от мира, и внутри этого узкого пространства сознание почти мгновенно укатилось в полную тишину.       Трандуил упустил ту грань, когда вместо пламени по лицу принялся мокро мазать сильный ветер, становясь все холоднее и холоднее. Так дуло с большой воды — с Андуина, или, может быть, даже с приснившегося моря. Но едва ли здесь, на севере, Великая река могла нести с собою запах соли, что горечью лип к нёбу и остро щекотал в носу, отчего там тут же поселилась неприятная тяжесть, мешающая дышать. Это было что-то иное.       Рядом кто-то тихо крикнул, но звук был размыт и неясен, словно призрачный хвост растаявшего сна.       Трандуил резко сел прямо, разорвавшись с ледяным камнем и вышвырнув себя в холодную реальность с потухшим огнем, запахом морской соли и какого-то гнилостного, сладкого духа, громкого и тошнотворного. Запах был ему знаком, но память упрямо молчала, отказываясь вытаскивать из своих глубин его источник.       — Этир?       Юнца рядом уже не было. Трандуил простер руку вперед, слушая тишину. В ладонь толкнулось еле слышное тепло углей, остывших настолько, что их можно было трогать голыми руками.       Вокруг было тихо. Не отозвался ни Этир, ни остальные. Трандуил вскочил на ноги, стискивая рукоять меча, готовый на любой звук выхватить клинок, но пока ему угрожала лишь кромешная тишина. Мир никуда не делся — принц слышал вялый говор ручья внизу, шум ветра и ломкий шорох ветвей, но больше — ничего.       — Я здесь.       Этир возник где-то впереди, тихо — будто по воздуху, не сопроводив свое появление ни единым шагом.       Трандуил услышал его голос — и мигом вспомнил. Запах ядовитого моллюска, что некогда жил в ракушке-талисмане, сладковатый дух старого тлена, что крепко прицепился к лабиринту внутри гладких твердых стенок.       — Где остальные?!       — Они тоже здесь.       Трандуил сделал шаг вперед, широкий и уверенный, и едва сумел сохранить равновесие, тут же на что-то налетев. Нога втолкнулась в нечто тяжелое, грузное и податливое; принц рывком наклонился, почти падая на колени. До носа только сейчас добрался иной запах, доселе заглушенный сладкой гнилью яда. Пальцы погрузились в холодное, липкое болотце, натолкнулись на опавшее и еще теплое лицо, разверстые губы и рот, полный слизкой холодной пены.       Трандуил вскочил и отшатнулся от тела, выхватывая из ножен меч и раздирая им пустой воздух перед собой, но поздно. В спину толкнулась тонкая ледяная сталь, с хрустом размыкая плоть, и остановилась где-то внутри, грозя самым кончиком сердцу.       Трандуил развернулся, пока тело еще слабо слышало его ниже стали, но Этир уже исчез во тьме, и бесконечная слепая зона вновь оказалась пуста. Принц сомкнул пальцы за спиной на холодном кресте рукояти, которую уже начала греть и поить кровь.       Этот клинок Трандуил держал в своей руке не первый раз. Схватка в его доме, раненый Этир, его разбитое лицо вдруг сложились просто и понятно. Только — поздно.       — Не кори своего слугу, эльф, — тонкий, чуть скрипучий голос, выпевающий слова где-то слева, возник в пустоте, родился ею беззвучно и заговорил с ним, когда Трандуил уже почти не слышал. За голосом вслед что-то тихо защелкало, будто сухие костяшки терлись и стучали друг о друга, сначала медленно, а потом быстрее, и звук был чужд и страшен - словно нечто неживое вдруг пришло в движение. Невидимый мир поехал, смялся и сместился, в нем осталась только эта страшная мертвецкая песнь и Этир, которого Трандуил еще чувствовал где-то рядом. — Его горячее и чистое сердце противилось долго. Тебе ведь будет легче от знания, что он любил тебя по-настоящему, горя жаждой служить? — Смешок — как камень, брошенный в болото. — Столько, сколько успел. Дух его пылок, но разум юн, и наполнить его легко. Так случилось в вашем мире не впервые.       Этир не проронил ни слова, но теперь за этой тишиной Трандуил успел, покуда еще мыслил сам и не канул во тьму, дотянуться до его разума и услышать в нем чужую волю, что перестала таиться и выползла наружу. А сам юнец стоял недвижно, спрятался, едва укусив, за спину своего хозяина и ждал теперь, покуда жертва его сама издохнет.       — Не торопись. Наше Великое Делание еще впереди.       Трандуил рванулся вперед, уже не чувствуя иглы в спине, но вместе с нею и все остальное уже перестало существовать. Собственный клинок в ладони точно растворился, расплавился, утек сквозь пальцы, и даже звона его о камень принц не услышал. Пальцы потеряли осязание — последнюю связь с меркнущим миром, в котором где-то рядом пела и скрежетала неведомая и невидимая тварь.       В последнюю лазейку сознания вдруг всвистнулась совсем близкая стрела, на которой прилетел женский голос и его собственное имя, и Трандуилу почудилось даже, будто щеку оцарапало лезвием острого пера. Но его горячий росчерк уже охолонул снег, толкнувшийся лицо. Заревела лошадь, страшно и дико; залязгало и захрустело, наживую перемалываясь из жизни в покалеченную смерть. Щелчки и хруст над ухом превратились в барабанный грохот, но бился тот недолго. Тьмы, подобной этой, не дарил Трандуилу и драконий пламень: в уши хлынула тишина, пожравшая еще живой рассудок и уже отобранное у него тело, и мир сгинул.

***

      Осада была снята.       Три могучих бука освободились из кольца охраны как только уехал их господин, и черный пруд снова сделался неподвижен и тих. Итариль, разом лишившись привычных дел, привычных звуков и привычной слепой руки, что вела ее постоянно и твердо за собой, забилась в свои крохотные палаты под крышей дома принца, не зная, куда себя теперь деть.       Трандуил, Этир и Илин уехали уже неделю назад. Осталась она одна, единственная ненужная во всем Орофарнэ, и столица с уходом своего третьего властителя будто вовсе замерзла, затертая в последних льдах зимы. Итариль отсчитывала каждый опустевший день, не понимая, отчего ей вдруг сделалось так невозможно дышать этим воздухом, днем с огнем ходить по перепутьям темных покоев с затворенными ставнями и в молчании нести свою бесполезную вахту.       Трандуил приказал ей остаться. Быть может, это значило, что Итариль должна его ждать. Но неспящий страх, чуждый ей и непонятный, гнал ее куда-то на все четыре стороны, даже не указав направления. Если бы она могла, то прянула бы вверх, прямо в небо, но Итариль оставалось лишь мечтать о крыльях и вглядываться в черный и мерзлый лес, не зная, куда ушла дорогая ей душа и где теперь ее искать.       Этир едва стал с ней тогда говорить. Уходили они спешно, так торопясь, будто окоченевшая березка, сросшаяся с камнем, не терпела промедлений. В то утро отчаянно запаздывал рассвет и ночь до последнего не хотела уходить, спрятавшись от солнца черными снеговыми тучами, и они до сих пор застилали небо, низкие, изрытые дырами и провалами, но так и не исторгли из себя ни единой снежинки, и от близости грозной безразличной стихии Итариль казалось, что над головой опять страшные и бесконечные толщи пещерных потолков без единого дыхания воздуха.       Итариль спустилась вниз, из своего маленького теплого угла во владения принца. Его нетронутый очаг она не топила, лишь затворяла плотно ставни, чтобы не выморозить покои до инея на стенах. Но и там, наверху, хоть ласковый огонь встречал ее радостно и жарко, от него не делалось теплее. Как и от сна не становилось спокойнее, от еды — сытнее, а вода не унимала сухую горечь в горле. С каждым днем дурное предчувствие делалось крепче, и Итариль будто сама коченела в этих стенах, коря себя за то, что осталась и послушалась. Все разлетелись в разные стороны: отец — на пылающий восток, Трандуил и Этир — к горам на холодном севере.       И с каждым днем все они оказывались все дальше и дальше.       Итариль сделала шаг вперед, с заледеневшего дерева ровных пыльных полов ступая в травяную мягкость пушистых шкур. Зарылась в них пальцами босых ног, чувствуя, как откуда-то возникает тепло, и приблизилась к столу. Кубок, на дне которого застыло темное красное кольцо, привычно втолкнулся в руку, но сейчас передать его было некому; налив вина и растворив в нем липкий след от вчерашнего глотка, Итариль поднесла сосуд к своим губам.       Она так и не поняла, почему Трандуил говорил, что вино может ответить на многие вопросы. Ей оно не сказало ничего, даже когда на дне серебряного кувшина не осталось ни капли, а она допила последний глоток.       Бестелесное присутствие Трандуила растаяло вместе с ним, и Итариль так и не услышала никакого знака.       Невесомая близость души Этира испарилась еще раньше, уже несколько дней назад.       Итариль почувствовала себя слепой и одинокой в видимом, но темном мире замкнутого пустого дома, будто сознание ее на какое-то время отделилось от тела, побывало далеко, увидело что-то и принесло обратно неясную тревогу и беспокойный дух беды — словно забытый сон, важный, но не настоящий.       У снов Итариль тоже просила ответы, доведенная до отчаяния дурным предчувствием, которое почти дотла изъело ее сердце за эти дни. Три дня назад она спустилась к пруду и волновала неподвижную черную воду до тех пор, пока не перестала чувствовать руки. Это обернулось для нее мучительной болью в выстуженных, пальцах на всю следующую ночь, но ни единым сном или видением, и ее вера иссякла.       А сейчас она окончательно и ясно поняла, что никого уже не дождется.       Итариль допила последнюю горькую каплю и поставила кубок на стол. После ласковых шкур пол обжег до дрожи, будто она встала на лед. Содрогаясь всем телом, Итариль вновь ступила на свою крутую и узкую лесенку наверх, считая шаги и цепенея от мороза, и, едва влезла на три ступени, споткнулась, услышав внизу, где-то у подножия своей высокой цитадели, грохот копыт.       Босая, раздетая, Итариль развернулась и полетела вниз. Вестник ли это войны, или гонец из других сторон — она горькой солью на нёбе чувствовала неясную смерть, кружившую вокруг прилетевшего сюда коня.       Не помня себя, она скатилась вниз кругом ствола, путаясь в платье, вынеслась на снег и побежала по нему как по углям — и едва не попала у самого пруда под копыта черной лошади.       Норта была страшным черно-красным месивом, залитая, точно ювелирной глазурью, смерзшейся на морозе кровавой коркой. Правый глаз кобылы вытек и чернел глубоким провалом в проступившем под кожей черепе, из левого плеча был вырван огромный кусок, обнажая застывшее на морозе слоистое нутро от тонкой шкуры до светло-желтого жира и бледной плоти в самой глуби. В круп вмерзла толстая стрела, обломанная наполовину и окруженная твердым кругом вспухшей от яда плоти.       Уцелевший глаз косил безумно и дико, заплывший кровью, болью и ужасом, но разорванный рот все еще слушал удила, и Норта остановилась, шатаясь и шарахаясь. Расщепленные копыта, разбитые скачкой, мяли снег, двоясь и троясь под весом истощенной, искалеченной лошади и ее едва живой всадницы, изорванной и израненной. Итариль с испуганным возгласом вскинула руки в попытке поймать тело, соскользнувшее вниз, но удержать Илин Итариль не смогла, и они упали в рыхлый снег обе; стражница, ударившись об землю, на краткий миг очнулась и схватила ее за волосы, впуталась в них обмороженными пальцами, безжалостно выдирая светлые пряди.       — Этир…       — Что?.. — Итариль схватила ее лицо обеими ладонями, не чувствуя, как Илин рвет ее косу, а снег кусает ноги и колени. Илин больше ничего не смогла сказать и вновь потухла, вмерзнув руками в ее волосы. К ним уже бежали; на самой грани зрения и еще разума Итариль видела стремительно приближающиеся к ним размытые фигуры.       Норта рядом взвизгнула, припала на заднюю ногу и рухнула на колени, но упрямо вскочила, неистово тряся головой и мотая поводом; ее наконец поймали и поспешили оттащить в сторону, пока бьющаяся кобыла никого не покалечила.       — Илин! — Итариль запуталась пальцами в смерзшихся ржавых волосах, напитавшихся кровью, но стражницу у нее уже отобрали, подняли со снега, выдернув из рук; кто-то подхватил маленькое тело и поспешил унести раненую, и Итариль, вскочив, помчалась следом босиком по снегу, по тонкой стежке редких алых капель на нетронутой белой дороге.       Лишь к ночи Илин обрела плавающее в полубреду подобие сознания, когда над нею смолкли неусыпные целительные песни, чары и снадобья сомкнули раны. Итариль осталась с ней, отогревать ее измученное тело своим собственным, а едва стражница очнулась, изнемогая от страха вгляделась в ее лицо.       Но не успела ничего спросить, а Илин — ничего сказать. Итариль давно уже слышала смутный шум за дверьми, но лишь сейчас он потревожил не только слух, но и сознание: там, снаружи, тоже что-то случилось.       — Где Илин?!       Дверь распахнулась, впустив в протопленные и светлые палаты смрад пожара и грязную, черную как тень фигуру. Эльф ступил на порог: это оказался не здешний, не из Орофарнэ — Итариль уже давно в лицо знала каждого, кто остался. Но о гонце недолго пришлось гадать, и со звуком первых его слов мир рухнул окончательно.       — Убежище в горах разрушено и сожжено, — прохрипел вестник. — Орки напали прошлой ночью, отрезав оба прохода. Мы не сумели отбиться…       — Где королева? — Илин, не дослушав, оттолкнула Итариль.       Гонец покачнулся; кто-то подхватил его, не дав упасть. За стенами все вскипело криками и шумом: пустая столица проснулась и и заметалась, не зная еще, что это не единственная страшная весть сегодняшней ночью.       — Владычицы… нет.       Итариль обернулась на стражницу. Та все-таки поднялась на руках, глядя на нее с яростью и ужасом, точно это Итариль была виной всему случившемуся. Илин больше не могла говорить, растратив последнее дыхание, и Итариль прочитала ее слова по губам:       — Больше никого нет.