Я вижу свет

      Острая сталь со свистом резала воздух в быстром верчении лунного диска, заключенного в костяной обод. Зловещая песнь ненастоящего светила, рожденного мельканием железных ребер в тусклом свете огня, расколдовывала тишину и обращала прозрачный туман, распятый на гребне, в едва видимую паутинку, а ледяные пальцы, сами почти истаявшие в жужжащем полумраке, свивали ее в тонкую нить, и неутомимое острое веретено ловко мотало ее на распухающие бока.       Даэрон различал во тьме все: каждый крохотный узелок, которым портили неспокойную пряжу дрожащие пальцы, каждый трепещущий, сдержанный вздох уже давно не смыкающей глаз пряхи. Спутанная кудель ее мыслей не прялась ровно, не тянулась прямой нитью, и песнотворец знал, отчего ей так сегодня тревожно и отчего колесо со стальными шипами жужжит так зло и громко, не давая ему спать.       Он мог бы помочь: успокоить, утешить ее, уже готовую завыть на близкую и маленькую стальную луну. Уложить в теплую постель, как она его самого когда-то, наполнить снами и тихими и сладкими грезами. Мог бы заставить заснуть и все во сне забыть; и так — он знал точно — было бы лучше всего, но не стал.       Даэрон отнял ото рта ледяное железо, едва поцеловав флейту в нежные губы, и отложил ее в сторону.       Нимродэль чуяла его приближение спиной, слышала накатывающую на нее тьму, и даже не вздрогнула. Лишь нить истончилась на короткий отрезок и едва не порвалась, смятая в сведенных судорогой пальцах, когда отшельница не совладала с озябшими руками.       — Это никуда не годится.       — Я уже устала твердить тебе то же. Тебе еще рано уезжать.       — Это лучше, чем поздно, Нимродэль.       — А если уже поздно?       Даэрон встал прямо за ее спиной, устало сгорбленной от бессонной ночи и тревог, которых песнотворец не заслуживал. Сквозь тонкую ткань платья проступили острые позвонки, и он прижался к ним животом, чувствуя, как они режут и давят, и как все горит там, где они касаются.       Колесо завыло раненым волком, и нить, точно пульс умирающего, забилась в пальцах Нимродэль — то тонко, совсем затухая, то вспухая лохматыми толстыми боками. Даэрон склонился, роняя в золотой шелк ее кудрей свою непроглядную тьму, в которой путались и гасли тусклые лучи седины, и обнял ее плечи, тонкие и острые, точно веточки, укрытые снегом — так они были тверды и холодны сейчас. Сжал ее крепко и не отпускал, пока оцепенелый стан в сильных объятиях не ожил, растаяв и едва-едва потеплев, но ему и того было достаточно. Сердце Нимродэль трепетало и колотилось, стараясь достучаться до его собственного, которое было так близко — точно напротив, за тонкой, ничего не значащей преградой из тел. Его собственное ответило ударами сильными, спокойными и почти безразличными, позвало за своим ритмом, и ее — наконец подчинилось.       Они пошли шаг в шаг.       Даэрон протянул руку и перехватил нить почти у самых ее пальцев своими. Острая белая искра едва не подожгла пряжу, точно фитиль; шерсть осталась цела, но до разума Нимродэль огонек чародейской песни добрался и разорвался в голове снопом пламени.       Шерстяная нить переменилась, и из-под руки Даэрона потянулась уже не прозрачной паутинкой ослабевшего от холода шелкопряда, а стальной струной, ярко горящей в полумраке. На нее больно было смотреть, а касаться — и вовсе невозможно. Нить впивалась в пальцы, словно железная струна, но пока не получила ни единой капли крови, укрощенная чарами и бессловесной и беззвучной песнью. Нимродэль услышала ее не сразу, а услышав, поняла, что и сама она — ее часть. Небыстрый ритм — стук сердец, запертых в разные клетки. Низкий вибрирующий гул колеса, которое уже вертелось само по себе, и больше не нуждалось в том, чтобы его качала ее занемевшая нога. Невесомый звон струны в пальцах песнотворца, напряженный стон ледяного веретена в неумолимом и неутомимом танце на тонком острие. И верхом над всем - их разное дыхание, ныряющее в редкие лазейки тишины, без слов выпевающее чародейскую песнь, что обращала шерсть в серебро.       Все туже и туже тело веретена змеиными кольцами обвивала лунная нить, бессмертная и неразрушимая. Даэрон не знал, чем этой нити суждено стать потом: вплестись ли в тяжелый гобелен на стенах белого грота, лечь ли на ворот рубахи обережным узором, или остаться лишь памятью, намотанной на острое веретено, и не думал об этом вовсе, просто плетя свое колдовство и не размыкая их с Нимродэль тел.       — Твои руки прекрасны, песнотворец.       — Ты так считаешь?       — Я так вижу.       — Попробуй сама. — Даэрон не отпускал нити, покуда маленькие стеклянные пальцы владычицы белого грота не сомкнулись на ее собственной прядущейся судьбе и не стиснули ее уверенно, крепко и бесстрашно. И она засияла еще ярче и мягче, и под ее рукой утратила стальную остроту и обрела нежное звездное мерцание. Нимродэль улыбнулась; он этого не видел, но почувствовал своей щекой движение ее лица. Ощутил, как теплеют бледные скулы, как уже по-своему плачет ее незвучная чародейская песнь, не вторя его собственному колдовству, а робко звуча рядом.       Нимродэль смотрела на эту нить и видела теперь то, что должна была. Даэрон не спрашивал, что явилось ей там — это было только ее дело. Но унял свою тревогу ее улыбкой, надеясь, что Нимродэль не различила в тонком лучике ничего дурного.       — Это просто. Ты всегда умела это, я лишь немного подсказал тебе. Способов… много. Но я немногим показал это.       — Скольким? — голос ее ожил и звучал теперь серебряным колокольчиком, перестав быть лишь исторгаемым усталым горлом звуком.       — Теперь — двоим.       — А кто был первым?       — Тот, кого я погубил.       — О ком ты говоришь?       — Ты же знаешь — я не отвечаю на эти вопросы. — Даэрон тронул самыми кончиками пальцев ее уже спокойную, едва заметно мерцающую белую нить, текущую из почти иссякшей кудели: на гребне остался лишь крохотный клочок светлого волокнистого тумана. Наконец ровная тугая струна задрожала, словно распавшись на целое множество тонких нитей, раздробилась на короткую песнь, перелилась тридцатью голосами за один краткий миг и метнулась последним юрким хвостом сквозь пальцы, соскользнув с опустевшего гребня. Веретено остановилось, опутанное белым дымом, и в темноте постепенно затухало его слабое мерцание.       — Останься еще на один день.       — Я вернусь, — пообещал Даэрон. На пальцах еще горели вылизанные горячей нитью полоски, и кончики покалывало, стреляя слабыми искрами. Он взял руки Нимродэль в свои; ее маленькие кисти были все еще холодны, но он уже слышал, как побежала по ним кровь, разогнанная его близостью и чарами. Тонкие пальцы скользнули сквозь его собственные, переплелись и сжали крепко, до боли, и он не знал, благодарность это, или злость.       — Когда?       — Осенью, — помолчав, ответил он, чувствуя под подбородком острую косточку ее плеча.       — До осени ведь еще целая вечность…       — Да, Нимродэль. Но я говорю и не о предстоящей осени. Прежде я дам себе достаточно зим, чтобы тебя забыть.       — Ты жесток, Даэрон.       — Это все море. А к морю тебе лучше не приближаться, и не искать его близости. Я уже говорил тебе об этом. В море ваша с Амротом погибель.       — Я помню. Я этого никогда не забуду.       Нимродэль повернула голову, тихо замкнув его губы собственным нежным и теплым ртом. Ее поцелуй был не тяжелее вздоха, и принес с собой мед и травы с хмелем, сменяв привычное железо на языке сладостью и пьяной терпкостью. Она потянулась за ним, поднимаясь со своей холодной лавки, к которой будто примерзла за ночь, встала и осталась стоять зажатой в крепкое кольцо сильных мужских рук.       Даэрон знал, что она слишком горда, чтобы еще хоть раз попросить его остаться; на этой последней попытке ее надежда и терпение были исчерпаны. Разум ее был холоден и тверд — настолько, что сейчас и он сам позавидовал бы ей. Нимродэль его отпускала, и даже ее измученное годами одиночества сердце сейчас подчинялось ее железной воле. То, чего много веков назад не сумел он сам, поддавшись не то безумию, не то страсти, Нимродэль далось почти легко, и Даэрон в очередной раз ею восхищался и преклонялся перед заключенной в это хрупкое тело силой.       — Твои чертоги — точно маленький Мандос… — проговорил Даэрон, разглядывая поверх ее светлой головы убранство белого грота, расцвеченные гобеленами стены и высокие нерукотворные потолки, черные, как ночные небеса и полные светлячков-звезд. — Я прошел сквозь них и словно переменился.       — Что это такое? — Нимродэль не поднимала головы, а он не размыкал рук.       — Не знаю, — соврал Даэрон, с улыбкой целуя ее в затылок. — Место, где на стенах висят прекрасные гобелены и ковры, на которых выткано все, что существует в мире. Как у тебя. Так, по крайней мере, говорят.       — Кто говорит?       — Старые легенды. Очень старые. Их рассказывала моя Королева, покуда был жив ее Король.       — Он умер?       — Да. И она умерла с ним вместе.       — Так всегда бывает? — голос Нимродэль сделался задумчивым. Она, точно дитя, стремящееся понять природу нового мира, решительно, с завидным упрямством силилась разобраться в чувствах, что испытывала к своему принцу Амроту - так, будто находила свое тепло и свою любовь к нему чем-то неизбежным и болезненным, сродни недугу, что нужно изгнать как можно скорее.       Даэрона это отчаянно забавляло.       — Часто. У Короля и Королевы была дочь, и я любил ее. Но ее сердце было обращено к другому.       — Она вышла замуж за него?       — Нет, она за него умерла.       Нимродэль молчала долго, не отнимая золотой головы от его плеча, а потом отстранилась и потянулась руками к его лицу, запутала пальцы в волосах, нахмурила темные брови и посмотрела прямо в глаза, цепко, пристально, силясь дотянуться и досмотреть до самого дна широких черных зрачков.       — Но так еще хуже, — сказала она растерянно, почти испуганно, но в то же время даже зло, будто он сказал ей какую-то страшную вещь. — Ведь после нее ты больше ничего не хочешь. Ты даже о ней говоришь равнодушно. Я поняла теперь, отчего ты такой. Ты убиваешь и спасаешь безразлично. Для тебя нет разницы между светом и тьмой, между жизнью и смертью, между кровью врага и друга…       — О чем ты говоришь? — прервав ее, Даэрон не переменился в лице, не нахмурился и не повысил голоса, но прозвучали слова так грозно и страшно, что Нимродэль попятилась, отшатнулась, точно вместо него вдруг увидела что-то иное, и это ее напугало.       — Фирион рассказал мне о том, что случилось в пожаре. Осенью, когда ты явился в Лоринанд первый раз.       — Свершилось чудо! — ядовито изрек Даэрон. — Память его оказалась не так худа, как он старался показать!       — Не злись на него. — Нимродэль уже совладала со своим страхом и вернулась. — Он тут не при чем. Это я сама выспрашивала у него, и он молчал долго. Он делает то, что ты ему велишь, но это не значит, что он со всем согласен.       — О, тогда спроси, что делал он сам.       — Он делал, но хотя бы усомнился в том, верно ли поступает. Хотя бы робко, мне на ухо, единственный раз — но усомнился! Ответь — зачем ты убил ту деву на реке?       — Это не твое дело, Нимродэль. И я бы радовался этому на твоем месте.       — Не говори со мной так, — гордо велела она. — Я хочу знать. Затворнице некому выдать твоих тайн — об этом не тревожься.       — Это никакая и не тайна, — Даэрон раздраженно вскинул голову, отошел прочь и вернулся к постели, откуда его выгнала беспокойная прялка, потревожив чуткий сон. — Это была ошибка.       — Ошибка? — Не желая замечать его попытки устраниться, Нимродэль пошла за ним, снова посветлев и уже перестав его бояться. Тонким золотым лучиком сверкнула рядом, опустилась у бока Даэрона на край еще теплой постели. Огладила напряженное плечо теплой заботливой ладонью, стряхивая с него последние крохи озноба, собрала обеими руками рассыпавшиеся по спине волосы и принялась вить из них сложный тугой узор, пряча в мягкой тьме бесцветные седые пряди, теряя их в хитром черном плетении, и лишь тонкие светлые полоски у висков предательски белели, выдавая ее уловки. Даэрон не возражал ее рукам и желаниям: Нимродэль, привыкшая молчать годами, почти немая от одиночества, словами объяснялась куда суше, чем своими ласковыми дланями.       — Мне слишком много придется рассказать, чтобы тебе стало понятно все, Нимродэль.       — Я не стану спрашивать лишнего, — пообещала она. — Лишь то, что сам захочешь мне поведать. Я не знаю, откуда ты пришел. Не знаю, куда ты уходишь. Я слишком мало знаю о тебе, чтобы разлюбить. Так помоги мне наконец это сделать.       — Тебе это не поможет! Что тебе до мира, где ты не бываешь? — Даэрон снисходительно рассмеялся в ответ на ее слова. — Он не дойдет до твоей пещеры, владычица белого грота.       — В нем бываешь ты. А я тебя впустила. Значит, он до меня уже дошел, — твердо сказала Нимродэль, не прекращая своего труда, соединяя сложные плетения меж собой, освобождая острые кончики ушей и открывая сильную шею. Ее гость казался ей худым, но каждый раз, касаясь, Нимродэль под внешне спокойным сложением ощущала непреклонную сталь, и первое обманчивое впечатление мигом рассыпалось.       Коса сложилась; Нимродэль крепко спутала ее мягкий кончик той самой нитью, что спряла с его помощью. Уже остывшая, переставшая мерцать, шерстяная пряжа напоминала тонкий серебряный шнур, и с трудом поддалась острому ножу. Даэрон молчал, расслабленно опустив голову и плечи, и ждал — не то когда она закончит, не то — когда забудет. Но Нимродэль не забыла. Закончив ворожить над его волосами, она села ближе и погладила его руку, тихо обозначая, что все еще ждет его исповеди.       Даэрону было почти жаль, что он ее разочарует.       — Я действительно лишь ошибся, — заговорил он, не став томить ее долгим ожиданием. — Я пришел на север по остывшим следам, почти на ощупь, зная лишь, что где-то здесь, в лесах, скрывается старый враг. Много лет назад я жил на острове, который назывался Нуменор — о нем я рассказывал тебе, о славе и великих и светлых его временах. Но были у него и темные; потом он и вовсе сгинул. Его потопило море, но на самом деле он затонул задолго до того, как берега его смыли волны. Последний людской король думал, что приручил тьму, но не знал, что сам попал к ней в рабство. Я многие ночи могу рассказывать о том, что за страшные дела вершились в твердыне черного храма, но не стану осквернять твои светлые чертоги именами и мерзкими деяниями некромантов и алхимиков, что во славу своего господина приносили человеческие жертвы и творили в стенах своей неприступной цитадели колдовские ритуалы. Скажу лишь, что среди них были чародеи, наделенные силой непостижимой даже для меня. Заклятиями они могли топить корабли и рушить стены… Им многое было подвластно. Черные нуменорцы и культисты преумножали свои знания и умения, вместе со своим господином призывали тварей из глубин, которым нет ни дна, ни названия. Извращали и калечили любую жизнь и разум. Когда случилась спасительная буря и море пожрало остров, многие сгинули вместе с ним, но далеко не все. Уцелели и колдуны, и их знания; расселились, расползлись по черным дырам и дальним землям, спрятались до времени, но теперь на его зов — снова явились.       — Фирион…       — Да. Вероятно, в прошлом это создание было человеком. Он вышел из подвалов захваченной врагом цитадели не живым и не мертвым — ничем. Без личности, сознания и памяти. Вряд ли он один, и едва ли он последний.       — Жаль, что он не помнит ничего.       — Жаль? — ухмыльнулся Даэрон. — Ты думаешь, что лучше бы ему помнить, как его истязали черные нуменорцы и культисты?       Нимродэль испуганно затихла, и какое-то время они сидели бок о бок, перемалчиваясь. А потом дальний темный угол, забытый и закрытый от них заботливой тенью, ожил негромким шелестящим голосом ее невесомого порождения с глазами цвета моря и лицом некогда красивого юноши:       — Я хотел бы помнить все. Ведь это могло бы кому-то помочь.       Даэрон поглядел на него задумчиво и почти слепо. Фирион снова по его приказу послушно исполнял роль спящего, затаившись на своем ложе. Неподвижное тело, вытянувшееся под одеялом, соблазняло вовсе накрыть его с головой для полного сходства с мертвецом, но до таких злых шуток менестрель не стал опускаться.       — Один из этих колдунов где-то здесь, на севере, — Даэрон ничего не стал отвечать своей тени и вместо этого лишь кратко, насколько мог, чтобы не нырять в подробности, детали и истинный смысл, подытожил. — С ним я встречался раньше, и оттого знаю, на что он способен. Едва ли чей-то рассудок в силах устоять перед чарами, дарованными колдуну в Нуменоре, в расцвет культа проклятого короля и его сторонников. Я видел колдуна там, в пожаре, рядом с отрядом Эрин Гален. Я был уверен, что та дева под властью его чар. Но с нею ошибся. Это оказалась не она. Я отправился искать дальше, прошел лес до самого севера, туда и обратно, а что было дальше — ты сама знаешь, моя госпожа. Скажи, то ли это, что ты желала знать? Думала ли ты, что я лишь слепо шарю тут в поисках, смысла которых и сам не знаю? Веками я блуждал по миру, потом — по морю, а теперь пришел плутать без цели и смысла сюда, в ваши леса.       Нимродэль повернулась, ласково глядя в его беспокойные глаза. Потянулась к нему бесстрашно и уверенно, молча взяла в горсти лицо и развернула к себе, неторопливо трогая касаниями теплых сухих губ его глаза, брови и лоб, не ожидая от него никакого отклика: это сейчас ему было нужно, а не ей.       — Я ошиблась, и я права. Ошиблась в тебе, песнотворец: сердце твое не до конца замерзло. Ты пытался кого-то защитить... Но оказалась права в том, что смерть действительно — лучший удел. Ты похож на призрак, что застрял в мире, где некогда жил. Это тебе нужно было дать это имя — Фирион.       — Потому что я не знаю, куда идти?       — Нет. Потому что тебе некуда.       Даэрон ухмыльнулся уголками губ. Светлая владычица маленького дворца по локоть запустила руки ему в душу, даже не подозревая о том, как глубоко их погрузила. Но она еще не закончила его удивлять, и едва замолчав, не дав ему увязнуть в рожденных ее жестокими и верными словами мыслях, она заговорила вновь.       — Ты пропустил большую часть рассказа. Ты так говорил, будто был там и своими глазами видел. Будто сам тонул там, Даэрон.       — Я тонул, — подтвердил он. — И я до сих пор не уверен, что выбрался.       Нимродэль толкнула его в постель, смятую, сбитую и уже совсем холодную. Даэрон увяз в ней под весом маленького, тонкого и хрупкого женского тела; она села сверху, и даже через одежду он чувствовал касания ее озябших, совсем холодных ног. Холодный ветер с реки пробирался и сюда, в самый далекий и сокрытый уголок, обогретый очагами, но Нимродэль ходила тут босая, облаченная в легкий белый наряд, сотканный из тонкой паутины, не чуя льда каменных полов, не пытаясь обогреть и озябшие руки. Она не боялась холода, и гостя своего тоже не боялась.       — До утра ты останешься здесь, — сказала она Даэрону, распуская расшитый ее рукой ворот свободной теплой рубахи. — Ты еще не полностью исцелился, а я не закончила. И ты мне еще не спел.       На лишенной покрова груди распустились еще вздувшиеся, но уже крепко сомкнутые рубцы. Слева и справа — круглые, с длинными ровными лучиками, по паре на каждую отметину. Нимродэль сама увечила светлую кожу, царапала ножом обнаженные ребра, вырезая вмерзшие в тело обломанные стрелы. Отшельница осторожно коснулась каждого, не боясь причинить боль — она знала, что Даэрон удивительно терпелив.       — Фирион… — позвал песнотворец, но, повернувшись, обнаружил, что его тень уже куда-то исчезла, и ложе в углу грота пусто.       — Он ушел уже, — Нимродэль склонилась и прижала ладонь к его щеке, поворачивая обратно к себе. — И не будет нам мешать.       Она легла рядом, и Даэрон обнял ее крепко и тесно, не оставив ни единой лазейки меж сомкнутыми телами, зарываясь лицом в медовый шелк волос, осязая, как давят в грудь ее острые лопатки, и читая пальцами бугорки ребер, покуда ровная строчка жестких выступов не сменилась нежной мягкостью небольшой груди, трепещущей под тонким платьем и его ладонями. Маленькие ледяные ступни коснулись его собственных ног, вызвав короткую дрожь, но не у него — у нее самой.       — Он учится жить куда быстрее, чем я от него ждал.       — Ему не всегда будет достаточно пребывать лишь твоей тенью.       — Без меня его убьют, — возразил Даэрон. — Он не жив, но и не бессмертен. Его существование можно прекратить: если не оружием, то огнем. В этом нет ничего сложного.       — Без него тебя бы тоже убили.       Она сказала это без укора, напомнила будто вскользь, но опять попала точно в цель. Даэрон тихонько рассмеялся, и Нимродэль спиной почувствовала, как вибрирует в сильной груди его короткое веселье.       — Выходит, мы с ним квиты. Беда в одном — он об этом, должно быть, уже забыл.       — Об этом — не забыл, — Нимродэль наконец повернулась к Даэрону лицом, теперь уже холодными согнутыми коленями упираясь ему в живот, но лицом своим все равно тянулась ближе и ловила шепот своего гостя собственным ртом. — Поверь мне.

***

      Утро принесло неожиданную метель, но Даэрон все равно не собирался оставаться. Рассвет уже близился, хоть за мутной дымкой, полной колючего снега, было едва заметно как меняется небо — лишь немного светлело и белело кругом. Серый конь, укрытый попоной, а поверх нее — зимой, запорошенный и озябший, глядел недовольно и, кажется, вовсе не хотел в дорогу. Фирион, исчезнув в ночи, до сих пор так и не явился, но Даэрон знал: он где-то здесь и никуда не денется. И не ошибся — его тень вскоре явилась, бесшумно выступив из белой завесы. Фирион не чувствовал ни мороза, ни кусающей лицо метели, даже не моргал, и Даэрон почти с неприязнью глядел, как на его тускло поблескивающие холодные глаза липнут большими белыми хлопьями снежинки. И не тают.       Песнотворец протянул руку и коснулся его бледного болезненного лица, провел по ровной и гладкой щеке раскрытой ладонью. С момента первой их встречи ничего не переменилось: лицо его осталось осунувшимся и усталым, веки — такими же темными и припухшими, точно от постоянного недосыпа, волосы ничуть не отросли. На холоде у Фириона не обветривались губы, и ничуть не краснели от мороза щеки - казалось, ничто не способно изменить его больной и страшный облик, прикидывающийся жизнью.       И кожа, как и всегда, была холодная и сухая. Лишь собственные пальцы Даэрона, соприкасаясь с ней, топили налипший на щеки снег и оставляли мокрые следы.       — Тебе холодно? — спросил Даэрон, немного подумав. Нимродэль одела тень, как полагается — тепло, по-зимнему. Как человека.       — Нет.       — А жарко — бывает?       — Нет.       — Но хоть как-нибудь бывает?       — Да. Страшно.       Даэрон вскинул брови. Парнишка смотрел в ответ, покорно ожидая — продолжения, или поручения, готовый как отвечать, так и подчиниться.       — Чего же ты боишься?       — Ты рассказывал ночью о колдуне, что подчиняет волю, — ответил Фирион тут же, будто точно знал, что его спросят, и ответ готовил заранее.       — Согласен, так себе сказка на ночь. Но тебе-то что?       — А если он подчинит меня?       Даэрон посмотрел на него долгим и внимательным взглядом, а потом уверенно заявил:       — Вот именно — подчиняет волю. А в тебе нет ни воли, ни разума. Внутреннее море спокойно лишь в одном случае — когда оно пересохло.       — Мое пересохло?       — До самого дна. Никакими чарами не поднять волн там, где пусто, — Даэрон легонько постучал пальцем по холодному лбу своего спутника.       — Тогда почему мне страшно?       Даэрон удивленно моргнул и замешкался, так и оставшись стоять с поднятой рукой. Парнишка не задавал раньше подобных вопросов. Он вовсе не был склонен к копанию в своей сущности, которая интересовала его еще меньше, чем мир вокруг. Фириону хватало того, что велел его добровольный господин. Даэрон говорил ему прятаться — и он прятался, понимая, что это означает опасность. Говорил драться — и он дрался, принимая необходимость пролить кровь.       — Осталось немного.       — Откуда ты знаешь?..        Мир плыл разноцветными полосами, волновался точно море, лишь изредка утверждаясь перед глазами искаженной, но все-таки немного понятной картинкой. Как сейчас: Даэрон видел перед собой бледное и неожиданно встревоженное лицо своей тени, если это, конечно, не была шутка его тающего разума.       — Ты сказал — по реке вниз, до белой скалы. Я вижу белую скалу. Вон она.       Даэрон ухмыльнулся, захлебнулся, на несколько кратких мгновений угас и очнулся, чувствуя, как щеку царапает жесткая грива, в которую он уткнулся лицом. Сил не хватило ни выпрямиться в седле, ни даже сплюнуть кровь, которой набрался полный рот, и он просто отстраненно глядел, как по светлой лошадиной шерсти тянется густая темная ниточка, тащит за собой иногда темные сгустки и никак не рвется.       — Потерпи. Слышишь? Мы почти добрались! Пожалуйста…       Даэрон слышал. И терпел — уж очень смятенно, почти отчаянно, умолял его об этом Фирион, и ему не хотелось его расстраивать…       — Послушай... — Песнотворец наконец опустил руку. — Тебе ничего не угрожает. А страх — это нормально. Это даже… хорошо. Особенно в твоем случае.       — Он может приказать мне тебя убить.       — Если тебя это успокоит — тебе это так легко не удастся.       — Во сне!       Да, парнишка умел найти слова.       — Хорошо, давай по-другому. Никто тебя не тронет — я не позволю.       Фирион вдруг просиял, улыбнулся широко и радостно, отчего Даэрону даже стало не по себе. Его тень улыбалась и раньше, но это было неосознанно — как и остальные ее действия. А сейчас это было настоящим, желанным им жестом, пришедшим изнутри.       Из его абсолютной, страшной пустоты.       — Даэрон? — Нимродэль и сама появилась точно бесшумная тень, одетая все так же легко, обутая в сапожки из тончайшей кожи, с плечами, вместо теплого плаща укрытыми собственными волосами. На ней снег таял, но сама она, словно неживой Фирион, не чуяла мороза.       Они уже попрощались; теперь она вышла лишь проводить, посмотреть, как Даэрона заберет вьюга. Песнотворец поборол желание шагнуть к ней, притиснуть тонкое золотое тело к своей черной броне и застыть так на пару сотен лет, пока кругом будут кружить метели и цвести весны, и рывком дотянул подпругу до нужной дырочки. Конь недовольно всхрапнул, и серебряные бубенчики в форме крошечных морских ракушек зазвенели на тонкой ременной узде, что опутывала горбоносую морду. Руками линдонских мастеров было сработано и седло — удобное, с высокими луками. Притороченный к нему колчан песнотворец тоже прикарманил, правда, стрелы все уже истратил.       Даэрону даже в лесу посчастливилось найти лошадь, увешанную ракушками, что лишь подтверждало, что море совершенно точно его прокляло.       — Иди вперед — посмотри, как там, пройдем? — Даэрон взглянул на Фириона и кивнул в сторону сокрытой за снегом реки. Тот молча растворился в пурге.       Не таким уж сильным был снегопад, да и небо уже прояснялось.       Даэрон все-таки шагнул к маленькой белой фигурке и прижал ее к себе, пряча в метели их на этот раз действительно последнее прощание. А потом отстранился, отступил и вскочил в седло.       Нимродэль, что до последнего стояла неподвижно, точно вросла ногами в землю, вдруг шагнула к Даэрону, положила тонкие озябшие руки на его ногу и улыбнулась легко и коротко. Песнотворец последний раз коснулся маленьких холодных пальцев и решительно вскинул голову.       Светло-серый конь прыгнул в пургу и рассыпался в ней через два широких скачка. Темная спина и непокрытая голова всадника еще несколько кратких мгновений виднелись в белой дымке, но потом пропали и они.       Нимродэль долго стояла недвижно, не замечая, как ее, точно одинокое деревце, заметает снег, ложится на плечи и макушку и скребет покрасневшие щеки. Она не стала говорить ему ничего. Даэрон наверняка знал все и сам.       — Ты больше никогда сюда не вернешься...