Я вижу свет

      Итариль посмотрела в неподвижные голубые глаза, застывшие на морозе двумя маленькими мутными озерцами, заботливо и осторожно стряхнула с острых твердых скул снег, стерла холодные капли и бережно укрыла тело тяжелым теплым покровом с головой.       За те дни, что Илин добиралась до Орофарнэ, а потом лесные стражи искали обратную дорогу, тела обратились в лед, оставшись нетленными и нетронутыми. Безразличная зима позаботилась о детях леса как сумела, вморозила их в пуховые перины, придавила сверху сухими снегопадами, запорошила изуродованные ядом лица и пела им метелями и ветрами, покуда за ними не пришли из дома.       Снег разнес и укрыл почти все следы свершившегося здесь предательства. В кромешной тьме ночи снег казался синим, почти черным, обратившись точным отражением укрытого тучами неба. Эта ночь была скупа даже на холодный звездный свет, смыкая пространство вокруг до непривычно узких пределов, и даже зрение Итариль, закаленное морем и всегда острое, не прозревало мир кругом на обычные расстояния и не складывало понятных картин.       Эта ночь вынудила их остаться здесь, пережидая тьму, потому что слишком велика была вероятность загубить коней в стонущей метелью бессветной ночи. Итариль, не способная даже думать о сне, растерявшая последний рассудок за эти дни, несла добровольную вахту у безмолвных мертвецов, ожидающих долгой дороги домой, пока ее живые спутники ютились поодаль и держали тихий короткий совет, решая, куда идти и где искать следы.       Трое конных должны были отправиться обратно в Орофарнэ с тремя мертвецами на сооруженных для них волокушах. Остальные, пешими, готовились рассыпаться на все четыре стороны на поиски быть может живого еще принца и совершенно точно невредимого предателя. И Итариль неспроста сторожила мертвецов, не нужная ни одному, ни второму отряду.       Восемь дней назад Этир убил не троих, а четверых. Итариль, конечно, еще дышала, ходила и говорила, но разум ее канул в глухой мрак, оставив за собой лишь право владеть пока еще нужным для чего-то телом. Итариль непросто оказалось убедить едва живую, но яростно упрямую в своей уверенности и горе Илин в том, что она оказалась такой же преданной своим другом, как все они. Но это уже не имело значения: Илин осталась, а Итариль бросилась прочь из Орофарнэ, как и многие другие. Кто-то — нести на восток горькие вести, а кто-то, как она сама, возвращать домой погибших и искать — хоть что-нибудь.       Чуть ниже, у черного ручья, застывшего, густого, точно меж узких берегов текла смола, а не вода, темнели неровные бугры. Тоненькая хрупкая Белка, наполовину вмерзшая в мелкую запруду, лежала ближе всех; голова кобылы по самые уши встыла в мутный лед, из-под которого испуганно таращился мертвый выпуклый глаз. Чуть поодаль в землю вмерзли остальные убитые кони, и на них лесная стража не стала тратить силы — слишком неблагодарным и тяжким трудом было бы выбивать из земли и льда намертво сцепившиеся с зимой лошадиные туши, и те остались нетронутыми на милость последних морозов.       Их же кони, привязанные по другую сторону каменного навеса, тревожно храпели и не находили себе покоя, чуя близкую, хоть и старую смерть, от которой не исходило запаха — лишь мерзлый страх, который чуяли и лошади, и их хозяева. Опасались и засады, но здесь было мертво и тихо.       Следов тоже не было: зима без разбору прибрала все, помогла и врагам, и друзьям.       На стороне живых зашевелились. Те, кто уходил дальше, не обремененные лошадьми и мертвыми друзьями, уже торопились обратно в метель — искать призраки следов, ловить на ветрах вести. Но пока ни единая птица, ни единый вздох стылого воздуха под сенью Эрин Гален не поведали о том, куда делся его властитель. И если даже верный лес, привязанный к его пальцам, молчал и ничего не знал, то за пределами чащи и вовсе царила пустота, в которой можно было и не чаять найти следов.       Итариль поднялась и вернулась к живым. Старый Пень, будто зная, что разлучается с последним хозяином, робко потянулся, кося напуганными глазами туда, откуда она пришла. Итариль показала ему пустую руку и безразлично оттолкнула запорошенную снегом морду, кутая собственную тяжелую от тревог и бессонных дней голову в глухой капюшон и пряча лицо от мороза и своих спутников.       Кто возьмет ее с собой, она не знала. Знала только, что даже если ей не найдется сопровождения, она пойдет искать Этира и Трандуила одна. Но таких жертв от нее не потребовалось: разделились в итоге по трое, и лесные стражники бесшумно рассыпались в разные стороны. Здесь кругом оставалось немало леса, что они не успели еще осмотреть; ночь мешала, но не останавливала.       Орки у Андуина отнюдь не были редкостью, хоть недавно отгремевшие здесь марши и заставили их затаиться и попрятаться в глубокие дыры. Армии вытоптали на берегах реки недолгий покой, но сейчас уже никто не ждал тишины ни там, ни в глубине леса. До утра было еще далеко, когда Итариль с обоими своими спутниками оказалась на редкой, всем ветрам доступной опушке, которой решили пройти на север на день вперед в надежде хоть на какой-то след. Итариль покидала чащу впервые за полгода, и теперь, оставляя за спиной ставший привычным тесный мир, чувствовала себя так же неуютно, как тогда, когда впервые в него вступала.       Светлее тут не сделалось, хоть над головой уже и не смыкались ветви, но сделалось громче и холоднее. Низина, выстуженная лютой метелью, была черна от неба до земли, а меж ними — полна колючей мечущейся взвеси, что прятала далекий могучий Андуин и горную цепь на горизонте, которого сейчас никто из них не видел.       Если тут что-то и оставалось — след, стоянка, временное укрытие — зима проглотила все, и в своих поисках следопыты окончательно ослепли. Быстро вырастающие под ногами заносы не мешали идти, но с боем давался каждый шаг против ветра.       — Смотрите… — Итариль бессмысленно огляделась в тщетной попытке прозреть мечущуюся вокруг черноту, замешкалась, присмотрелась — и замерла. В снежной круговерти маленькой заблудившейся звездочкой мерцал далекий тусклый огонек. Он повисел неподвижно, едва различимый, а потом запрыгал прочь и почти сразу пропал, словно кто-то по ту сторону тоже заметил слежку и поторопился сокрыть свое присутствие.       Итариль рывком натянула лук, не сводя глаз с пустоты.       Позади нее было тихо — скрипнула лишь ее тетива. Итариль обернулась и поняла, что спутники ее уже канули в метель, и медленно попятилась. Цепочки едва видимых отпечатков, что оставляли легкие ноги, вьюга заметала с первого вздоха — даже ее собственные следы растворялись, едва она успевала оторвать ногу от снега.       Звать она поостереглась, опасаясь, что услышат ее совсем не те, кто нужно, и остановилась. Тетива уже вмерзла в пальцы, но Итариль не опускала лука.       На нее что-то смотрело, прячась во тьме и буре. Кто-то шел за ними все это время.       А потом мечущаяся ночь разверзлась, исторгнув из себя высокую темную фигуру. Стрела сорвалась навстречу, но не то разминулась с целью, не то прошла сквозь — и канула в катящийся на нее мрак.       Итариль выдернула вторую стрелу, но она так и не легла на тетиву.       Не успела.

***

      Трандуил лениво гадал, дотащит ли он собственное сознание до следующего вздоха, или оно все-таки расколотится о бездвижное, безвременное пространство, кругом сомкнувшееся вокруг его прикованного к пустоте тела. Тяжелое железо издробило запястья, искусало ржавыми зубами до самых костей, и ему казалось, меж ними у него гуляет ветер. Воздух приходил откуда-то сверху; над головой звенела пустота, что бывает лишь под открытым небом, но кругом давили стены.       Где-то на уровне этого неба ему опять приснился ворон, и громкий крик забился эхом меж каменных стен, бередя мерцающий, едва существующий разум. Затрепыхались тяжелые крылья, заскребли по воздуху, тяжело поднимая грузное тело, и птица, исторгнув еще один хриплый скрежещущий звук, растаяла внигде.       В яму вернулась тишина. Теперь вокруг не осталось ничего, и слуху, что означал для него сознание, не за что было зацепиться. Руки его были слепы и неподвижны, а спина вмерзла в камень.       Перед этим Трандуилу снилась дорога длиной, наверное, в две или три зимы. А все, что случилось у ручья, рассыпалось несвязными картинками по всей голове, и там тоже теперь гулял ветер, носил запахи ядовитых моллюсков, голоса и стрекот, собирал из всего этого причудливые видения, в которых его рассудок плутал без конца, не в силах отличить выдумку от яви. Но почти всегда и везде над всем верховодило светлое лицо Этира, придуманное им еще давно, но лишь теперь обретшее окончательную, почти непривычную ясность в его голове, отвыкшей мерить облики зрением. Трандуил догадывался, что не Этир его самая большая беда, но разум все равно продолжал толкать под неплотно сомкнутые веки старый образ, будто в насмешку оставляя предателя единственным спутником отравленному сознанию.       В дороге, как и полагается сну, Трандуил себя не помнил и не знал, сколько прошло времени, прежде чем сознание вновь сцепилось с телом. Он ожил лишь сейчас, когда все кругом уже давным-давно перестало трястись, скрипеть и шататься, очнулся забытым в темноте и продолжал пребывать в ней вот уже которую вечность.       Иногда ему мерещилось, что кто-то ходит вокруг. Тихо, осторожно, словно опасаясь потревожить и разбудить. После этого во рту всегда селилась странная горечь, а сознание надолго падало в цепкие вязкие сны, полные бессмыслицы и кошмаров. Тогда он начинал мечтать о полной тьме, ждал ее с каждым разом все с большим нетерпением и принимал с благодарностью и трепетом, падал в покой радостно и торопливо, будто забирался в узкий теплый лаз, куда за ним не могли пролезть его видения. В этой неподвижной, безвременной бездне, погребенный в тихой могиле, Трандуил находил себя в странном, противоестественном покое и больше не тревожился о тишине.       Но это случалось все реже, и через какое-то время он начал различать день и ночь. Когда становилось холоднее, Трандуил поднимал лицо наверх и осязал изорванными морозом щеками и скулами лед звездного света. Иногда тот сыпал в глаза колючей пылью, возвращая давно утраченное и забытое ощущение песка меж веками. Снег был сухой, как и воздух вокруг. Его порой трудно было протолкнуть в дырявое нутро, и не только из-за раны. Подобное принц испытывал уже однажды, но это было очень, очень давно. Так дышали горы, как раз на той малой, едва осязаемой высоте, которую он мог различить руками, трогая разреженное пространство, где словно чего-то не хватало. Это ощущение было слабым и почти приятным, и он привык быстро, но навсегда запомнил пустую холодную дорогу, через которую его, незрячего, много веков назад провел отец — от разрушенного дома к новому дикому пристанищу.       Когда над головой вставало солнце, из тьмы к его лицу робко тянулось слабое, нежное тепло, и по щекам тек льющийся с неба свет. Трандуил порой пытался вспомнить, сколько раз менялись светила, но всякий раз сбивался на собственных мыслях об этом.       Он влачил свой плен, не понимая, что он в неволе, покуда редкие вспышки рассудка не собрались в долгие приступы ясности, а моменты тишины меж ними не сделались совсем короткими. Первые подсказки о том, что сознание его обманывает, а сны лишь прикидываются избавлением, начало давать ему тело, напомнив о своем существовании давно забытыми желаниями: жаждой, голодом, а еще — налившейся свинцовой тяжестью головой. В отличие от боли, это не могло присниться, и все говорило о том, что мимо очень долго бежало время.       Значит, это все-таки не Мандос. Значит, все только начинается.       Трандуил пошевелился, почти удивленно прислушиваясь к тому, как волокутся по камню тяжелые цепи. Злой стрекот звеньев заметался меж стен, призывая не тревожить торжественную тишину каменной могилы, но Трандуил дернул только сильнее. Узкие его рукам железные браслеты заскребли по запястьям, сгрызенным до костей, и это тоже был след времени. Теперь он понял, что находится здесь куда дольше, чем мог бы предположить, и лишь оттого, что разум ожил лишь сейчас, ему чудится, что заточили его вот-вот, недавно, вчера, час назад, едва он сомкнул глаза.       Отбросив в сторону фальшивую память, которой он набрался, шарахаясь во снах, Трандуил вдруг ясно вспомнил себя. Разомкнул веки, хоть и видел лишь пустоту, и рывком вскинул неподъемную голову. Но далеко не сразу очнулись и отозвались ему оцепеневшие мышцы и выстуженные кости, долго скованные льдом и железом, и обретение тела оказалось трудным и болезненным.       Руки его были воздеты, удерживая тело растянутым и напряженно прямым. Трандуил повел головой, под затылком ощущая неровный камень, и попытался пошевелиться, но его удержала неведомая сила, не дав развернуться лицом к своему позорному столбу. На нем еще была какая-то одежда, но ледяной камень трогали босые ноги, и вся его бесполезная броня исчезла тоже, и кроме слабо давящих на оглохшее тело оков он ничего не чувствовал.       Слух не торопился подсказать и успокоить, но и напугать ему тоже оказалось пока нечем. Мертвая яма молчала, и Трандуил тихо позвал хоть какую-нибудь жизнь в ее пределах, и бессловесный и беззвучный зов слабых чар канул в толщу камня, так, кажется, никем и не услышанный. Но спустя несколько вздохов за шипением воздуха в собственной груди принц различил шепот крохотных лапок, а потом на его босую ступню опустилась маленькая тяжесть. Живой комочек уцепился за одежду и проворно покатился вверх, царапая сквозь ткань тонкими острыми коготками, проскользнул под мышку, миновал коварную паутину спутанных волос на плече и устроился там сгустком живого тепла у основания шеи под самым ухом. Губ коснулись чуткие крохотные пальцы и холодный как капля воды нос, и Трандуил ухмыльнулся, с обреченным весельем подумав, что нашел себе достойного соседа. Да, теперь это совершенно точно не Мандос.       Принц пошевелился вновь, проверяя, насколько отмерло его тело, но оказалось, дела у него не лучше, чем у головы. Он был распят и растянут цепями, лишенный всякой возможности пошевелиться, и, забытый в темноте, теперь мог лишь ждать, когда из нее явится хоть кто-нибудь. И желание его вскоре было услышано.       Его трепыхания будто привели в движение гигантскую паутину. Спустя несколько минут могила вдруг очнулась слабым дуновением с незнакомой стороны, а за ним пришли и звуки. Спугнули его теплую крысу, и та скатилась с плеча принца и нырнула в спасительную тень, а Трандуил снова остался один.       По камню потащилось железо и лязгнуло грузно и тяжело, впустив сладкий запах разложения. Его дуновения сначала осторожно скользнули внутрь, прячась по углам и едва тревожа до боли обостренное обоняние, а потом решительно заполоскались прямо перед самым лицом, хотя ничьего дыхания или шагов с собой не принесли.       Только присутствие. Здесь, в абсолютной тьме, с ним кто-то был. Кто-то вошел неслышно, затаился незаметным, и теперь не сводил с него глаз. Трандуил чувствовал на себе этот взгляд, его холодные, склизкие касания, точно его всего лизал чей-то мертвый шевелящийся язык, едва влажный, липкий, пристающий к коже.       Взгляд обгладывал его долго и молча. Трандуил пошевелился, нащупывая одной рукой другую, и натянутые цепи тут же предательски заскулили, выдавая его попытки оценить свои шансы от них освободиться.       Взгляд моргнул: на краткий миг принц почувствовал себя свободным, но потом липкий холодный язык снова трепыхнулся на его лице и полез прямо в пустую левую щеку. И прежде, чем Трандуил успел убедить себя в том, что не может осязать чьи-то глаза, его лба коснулись жесткие ледяные пальцы.       По коже скребнул острый длинный ноготь, легко оцарапав неровным краем. Трандуил рванулся всем телом, но забыл, что железо держит не только его руки: он скован весь и не может пошевелиться. И вслед за этим осознанием ощутил, как в самое сердце, до того обреченно-спокойное, лизнуло первое дуновение непрошенной паники.       — Тссс… — Тонкий палец, точно голая кость, обернутая высохшей кожей, лег на его губы и надавил с невиданной силой, почти размазывая их о зубы с сосредоточенным тщанием. Трандуил мотнул головой, но другая рука с острыми ногтями поймала подбородок, удержав его на месте. — Не на-адо…       Голос был тот же, что и на ручье: нежный, тонкий, старческий, звенящий и скрипящий, поющий и стонущий, невыносимо скользкий и скребущий, ласковый и притягательный. Он издавал гадкую и стройную музыку, от которой на затылке шевелились волосы, а вслед за нею пришли и тихие костяные пощелкивания, сырые и хрусткие.       — Ты проснулся — славно. Это значит, что ты привык.       Пальцы выпустили его подбородок, лишь когда под ними почти хрустнула челюсть. Скованный по рукам и ногам Трандуил только и смог, что сквозь зубы выдохнуть, все еще чувствуя на губах вкус человеческого праха.       — Пора приступать.       По ногам мазнула тяжелая пола, а под ней спряталось едва различимое босое шлепанье. Слабое дуновение взметнуло пыль, и разложение сделалось крепче, громче и заскрипело на зубах.       Трандуил трудно и больно сглотнул, и горло слиплось глиной из замешанного на почти иссохшей слюне праха. Лишенный возможности отстраниться, пошевелиться, видеть, он лишь осязал всем своим вмерзшим в камень телом чью-то близость. Что-то ползало перед ним по камням, что-то трогало его и говорило с ним, творя сухой глоткой сыпучую колдовскую песнь.       Трандуил молчал, не собираясь отвечать. Сознание его так и не сделалось до конца твердым, но теперь он точно знал, что виной тому вовсе не рана, и разум его мерцает, не способный утвердиться до конца, совсем по иной причине — той самой, что соленой горечью въелась в язык и высохшие губы.       Лягушачьим шлепаньем вокруг него обошло дважды — сначала в одну, затем в другую сторону. Остановилось позади, за спиной, и заговорило снова:       — У нас впереди так много работы… Для нее только ты годишься: совершенство, вскормленное тьмой. Он был прав, теперь я вижу. Расточительно убивать тебя.       К самому его лицу приблизилось чье-то чужое, задышало снизу. Потянулось ближе, подуло в провал щеки, и Трандуил застыл, заставляя себя не отстраняться. Даже когда в мягкое, нежное нутро ожога погрузилась жесткая костяшка, он не дрогнул и продолжал незряче смотреть прямо перед собой, унимая предательский грохот в груди, но, кажется, он так и не стал для его пленителя тайной.       — Не тревожься. Скоро станет легче, — ласково пообещал голос, обретя уверенность и собранную твердость. Теперь он больше походил на человеческий, но не утратил своей отвращающей притягательности, не перестал скрести уши. — Не обязательно умирать, чтобы стать мертвым. Не обязательно предавать, чтобы стать предателем.       Трандуил закрыл бесполезные глаза. Так не стало лучше, и тварь перед ним не исчезла — но сейчас это было все, что он мог сделать, и он предпочел сделать хотя бы это. Реальность все больше твердела и делалась понятнее, память побежала вместе с проснувшейся кровью и зарокотала в ушах. И доселе еще подвластная ему выдержка дробилась теперь под ударами одного за другим воспоминаний и запоздалых осознаний.       Этир был в горном убежище. Он знал, где оно находится.       Трандуил тихо выдохнул и опустил голову. Посчитал свое дыхание и шансы: неразрушимый металл против его обессилевшего тела и почти гаснущее сознание против того, что ему было даже неведомо.       И выпрямился, устремив в пустоту перед собой незрячие глаза, не укрытые заботливым мороком. Он не собирался ворожить перед этой тварью, не собирался с нею говорить, не собирался даже ее слышать. Трандуил решил просто ждать, быстро, спокойно и отрешенно найдя простой ответ внутри себя: когда-нибудь это кончится.       — Ты все еще зол на это дитя? — спросил голос. — Хочешь отомстить ему? А ты знаешь, чего он хотел? Он умелый моряк и знает много хитрых морских узлов...       Трандуил не моргал и мечтал оглохнуть. Утопнуть в ласковой тьме и нежной тишине, в которой не было бы места этому напеву, что процарапывал в его разум лазейку даже сквозь крепкие и надежные стены, которые принц попытался возвести вокруг запрятанного на самое дно головы трезвого рассудка. Он гнал голос из своего сознания, но будто только делал хуже. Скрежещущей колдовской песне не нужны были для этого двери: она был внутри уже давно.       — Слышишь?       Он услышал. Над самым правым ухом, тихое, отчетливое похрустывание натянутой крепкой пеньки. Вздрогнул, повернулся на звук, и тот растаял, но Трандуил долго еще ловил отголоски скрипа то слева, то справа, то за спиной, то перед самым своим лицом.       — А знаешь ли ты, как пахнет горящая плоть? О, ты-то точно это знаешь, лесной принц. Лицо твое до сих пор смердит, — слева тихо посвистело, помолчало, а потом опять заговорило. — Так пахло и когда под твоей спрятанной горой полыхали пожары, и пламя рвалось наружу точно из драконьей глотки. Ты привел туда своего верного слугу — сам. Сам сказал ему все. Тревожился за него… испытывал вину? Ты даже здесь думал о нем, я знаю. Чуешь?       В нос пополз дым, в пустоте затанцевало тепло огня. Трандуил вздрогнул и насколько мог, отвернул лицо от него и от голоса, но пламя и принесенный им смрад терпеливо обогнули его и снова защекотали ноздри.       Нестройными ржавыми бубенцами звякнули цепи. Трандуил не шелохнулся, но чуткие оковы, его внимательная паутина, поймали и воздали громкий истеричный гимн даже слабой короткой дрожи, в которой трепетнуло его тело.       — Тише. Уже ничего не исправить, — с тревожной заботой проговорил голос. — Остается помнить. Это славный опыт. Ты пока еще боишься, но скоро все встанет на свои места.       Зазвенел хрустальный колокольчик, и под эту нежную трель в рот снова вцепились сильные костлявые пальцы, задирая лицо вверх. За щеку полилась огненная горечь и соль, и Трандуил стиснул челюсти, но, как не старался не пустить отраву внутрь, она все равно просачивалась в крохотные щелки меж зубами, проедая иссохшее нёбо, язык и нежную внутреннюю поверхность щеки. Огня набрался полный рот, но он не глотал. И тогда на лицо, заботливо смыкая губы и закрывая нос, легли две сухие ладони, на ощупь точно старые коконы шелкопрядов — сухие, мягкие и такие же смердящие.       Трандуил вяло моргнул и теперь просто ждал, когда задохнется. Руки тоже этого ждали.       — Тебе еще много предстоит проглотить, — сообщил голос задумчиво, а голову его вдавило в камень с такой силой, что Трандуилу казалось, что его череп вот-вот треснет.       Один палец поглаживал его переносицу, тихо, задумчиво, будто успокаивая. Сквозь сомкнутый на лице намордник из костлявых горстей продолжал течь дым, жег слепые глаза, а за ним катилось пламя, рокот которого становился тем громче, чем теснее и больнее делалось в груди, и в ревущей безвоздушной бездне вокруг него смыкалось кольцо жара, где все отчетливее кричали и неистово рвались из огня обреченные невидимки. Тонкий голосок стих последним, захлебнулся в пламени, перегорев из беспомощного испуганного плача в безумный, совсем не детский крик и вой, неистовый и страшный, и оборвался, пережеванный и проглоченный огнем.       Трандуил очнулся висящим на своих цепях. Разорванные уголки губ жгла жижа, она же горела на подбородке в глубоких вмятинах, оставленных когтями, но в горле по-прежнему было сухо. Воздух рванулся в грудь, развернул схлопнувшиеся легкие, наполнил их и снова заставил дышать.       — Ты делаешь именно то, что нужно. Ты ищешь спасения во тьме, — похвалил голос, который никуда не делся. — У тебя два лица, и ты будто ртуть, твердый металл с жидкой сутью воды, — вымолвила скрипучая глотка и затрепетала довольным ласковым смехом — так, как смеялась бы мать, которую обрадовало первыми шагами ее любимое дитя.       Далекая дверь распахнулась снова и впустила грохочущие шаги. Металл лязгал все ближе; вошедших было двое, они приблизились, встали слева и справа, замерли — и исчезли. Трандуил не шевелился, обратившись в застывший окаменевший слух, и ждал нового подарка тьмы — и тот не заставил себя ждать. Сухие тленные ладони снова коснулись его лица, но на этот раз не сжимая и не царапая, а стирая с губ и подбородка остатки зелья и тягучую слюну, которую Трандуил не решался сглотнуть и не торопился сплюнуть, не желая ни единым движением или жестом выдать свое участие в происходящем.       — Не пытайся добежать до смерти. У тебя другая дорога. Владыка тебя ждет. Армия твоя ждет, — утешал голос. Рука отстранилась, а перед самым его лицом что-то влажно причмокнуло, и Трандуил отчетливо услышал, как трепещет липкий язык, собирая с пальцев тягучую влагу. — Боль уйдет. Все уйдет. Ты станешь нашим величайшим творением. Ты ведь не зря тысячелетиями ласкал тьму руками, приручая и познавая дар, преподнесенный тебе огнем… Непростым огнем, эльф. Но об этом тебе и так известно.       Голос привел за собой из темноты острую сталь, и невидимый нож легко и быстро вспорол беззащитный поддоспешник вместе с кожей, лишая пристывший к камню стан последнего покрова. Трандуил, отстраненный от боли, лишь почувствовал, как вниз по животу, под пояс и дальше, теплыми струйками заторопилась кровь.       — Даже в таких мелочах на тебе расписалась судьба, — подивился колдун. Нечувствительную полосу шрама на животе поскребли и почесали холодные, еще мокрые от слюны пальцы, а потом нырнули под пояс, нашли острый край рубца и удовлетворенно покинули набухшее набежавшей кровью тепло. Помяли старый ожог на груди, острыми, оценивающими щипками, точно тот представлял какую-то особенную важность, а потом ладонь легла на затылок, завершая какой-то ему одному известный ритуал, и перебрала по волосам.       — И-зу-ми-тель-но, — размеренно пропел колдун.       Трандуил не слушал и осязал мертвые ласки с отрешенной скукой. Сжался внутри себя до размеров крошечной искры на самом дне головы, облек ее, как мог, тишиной и безразличием. Но осада продолжалась, и голос говорил и умудрялся докричаться даже сквозь возведенные стены.       — Освободите его.       Трандуил вмиг очнулся. Не шелохнулся, но весь напрягся изнутри, подобравшись и обратившись в свой чуткий зрячий слух. Железная паутина, на которой он был растянут, начала расплетаться и слабеть, размыкая жесткие объятия, и он ждал, пока она уползет вся.       Говорящий с ним мрак был прямо перед лицом, совсем близко, а двое немых слуг — по оба плеча, и принц почти был уверен, что успеет. Едва руки его получили свободу, Трандуил размахнулся собственными неподъемными оковами, за которыми тянулся толстый хвост цепи, но тьма оказалась быстрее и сильнее.       Привычная чернота раскололась вместе с головой короткой белой вспышкой. Она потухла быстро, и вокруг снова стало темно, только теперь еще и тихо, лишь где-то вдали рождался тонкий свист, становясь все громче и ближе.       Даже скрежещущий голос перед ним оказался почти бессилен, на краткие мгновения заглушенный и смятый, и за то Трандуил был почти благодарен невидимой руке, что рухнула на него подобно кузнечному молоту.       Зашлепало, приблизилось, нависло сверху, трепля по лицу пыльными краями ветхих одежд. Костлявая рука легла на разбитый затылок, запуская пальцы в болотце из крови и слипшихся в ней волос, а ласковый голос безумного чародея, тлеющего и разумом, и смердящим телом, снова позвал его из тьмы.       — Если вы не способны удержать его — прибейте к столу гвоздями. И приведите сюда пленницу, когда мы закончим, — молвил он, а жесткие скребущие пальцы продолжали разбирать мокрую слипшуюся макушку, пока оглушенный пленник падал глубже во мрак. Длиннопалая рука скрупулезно собрала на затылке волосы, тщательно подобрав каждую прядь, а потом у самой кожи тихо и коротко чиркнуло, и голове сделалось легко и пусто. Сквозь зубы снова полилась огненная жижа, и теперь уже почти беспрепятственно канула вниз, расплескалась в пустом животе тошнотой и страшной резью. — Думаю, вы будете рады друг друга видеть.       На самом последнем краю сознания Трандуил услышал, как вновь разверзается вдалеке железная пасть. Она разомкнулась и выдохнула мглу, и та заклубилась, чернее черного даже для его слепых глаз, потекла по камню как вода, и принц повернул голову туда, где с нею шагали железные ноги. Он не испугался — мрак не был ему страшен, но удивился, потому что увидел. Точно как в собственных колдовских снах, которыми привык зрить, но все-таки почти наяву — просто по другую сторону мира.       Блеклая рвань истлевших одежд обволакивала фигуру, высокую, не ниже его самого, иссохшую, прозрачную насквозь, но плотную, точно сырой дым. Голову, укрытую паутиной длинных седых волос, венчала острая корона из черного серебра; в провалах изгрызенного временем и тленом доспеха мутнели тусклые кости. Одна стальная перчатка стискивала широкий иззубренный меч, а вторая медленно простиралась вперед, окутанная мерклыми клочьями тумана. Тень рывком придвинулась, нависла, сомкнула на обрезанных волосах принца стальные когти, отрывая его голову от камня и всматриваясь провалами глазниц в лицо, и из худой глотки полилось змеиное шипение, выпевая на черном наречии неожиданно понятные ему слова.       — Видишь? В призрачном мире ты не слеп, эльф. И тьма даст тебе еще больше. Она даст тебе глаза.