Я вижу свет

      Он слишком далеко зашел. Потащился за черной песней, даже не зная дороги, и утоп в глухой чащобе, а зов уже давно стих. А быть может, и вовсе почудился и был лишь ветром в голове, а он ему зачем-то поверил.       Фернан с досадой вспомнил давний наказ королевича о том, что с тропы сходить не стоит, и остановился. Он давно уже понял, что заблудился, но пока еще не терял надежды наткнуться на потерянную тропку или хотя бы напасть на свой собственный след и по нему вернуться обратно. Но во все стороны одинаковая незнакомая чаща лишь дразнила — ну же, еще шаг! — и никак не менялась, не светлела, не расступалась. Ни дороги, ни зверя, ни света; ночь была темна — луна в последний зимний месяц запаздывала и обещала явиться лишь накануне весны.       Арантаро тьма не мешала — он видел в ней ясно, только вот разглядеть все равно ничего не мог: меж искаженными стволами было темно и пусто. Плутал вслепую, и ощущение это ему было странно знакомо.       Фернан с досадой себе под нос выругался, постоял, поозирался кругом себя, поглядел в черный потолок над головой и решительно пошел дальше. Глухомань потащила его за собой вперед, точнее, уже назад — он повернул, как только догадался, что все-таки заблудился. Шагать стало тяжко, и Фернан уже едва плелся, хоть силы его и не покидали — просто время вдруг растянулось и загустело, и шаг его стал дороге несоразмерно короток.       — Ты опять идешь не туда.       Фернан остановился и обернулся на знакомый голос, слабый, тихий, будто принесенный издалека порывом ветра. В паре шагов позади стоял Трандуил, обратив слепое тусклое лицо в его сторону. Принц высился во мраке будто могильная статуя; облаченный в полупрозрачный морок лик сочился бледным светом, но мерцание это было мертвенным и серым, точно жидкий дым на фоне темных беззвездных небес. Сквозь него проглядывало лицо настоящее, но потом вновь ткалась еле живая, чахлая иллюзия, стирая шрамы и ненадолго обращая их в тонкий покров ровной белой кожи.       Арантаро эти злые сны терпеть не мог, как и самого Трандуила в них. Королевич не часто утаскивал его с собой в свои колдовские игрища — Фернан еще давно отбил у него всякое желание это делать, — но Трандуила это останавливало далеко не всегда.       Их встреча в дремучем сне, где они вдвоем спутались разумами, не сулила ничего хорошего.       — Что ты здесь делаешь? — спросил арантаро. Принц весело улыбнулся и пожал плечами. Фернану почудился странный болезненный хруст, но, скорее всего, это лишь треснул лед под его ногами.       — Я соскучился по тебе.       — Как же.       — Зря ты ушел.       — А у меня был выбор?       — Был! — вдруг разозлился Трандуил, а лицо его утратило пустую неподвижную отрешенность и сделалось мрачным и суровым. — Но это уже не важно. Пошли.       — Куда?       — Я сказал — иди за мной, — высокомерно велел принц и двинулся вперед первым.       — Стой! — Фернан решительно схватил его за локоть. Под ладонью было неожиданно жестко и холодно, будто он дотронулся не до живой руки, а до хрупкой ледышки, запрятанной под тонкий рукав расшитой крапивными листьями зеленой мантии. — Что происходит?       — Ты идешь или нет? — Трандуил нахмурился и взглянул, привычно промахнувшись, поверх его головы. — Мне некогда тебя уговаривать!       — Я с места не сдвинусь, — отрезал Фернан, — пока не объяснишь мне, что происходит.       — Ты не веришь мне?       — Я снам твоим не верю!       — О, ты делаешь успехи! — рассмеялся принц тихо. — Но не беспокойся, этот — последний.       — Что значит последний?       — Это значит — все на этом. Досадно лишь одно — не успел…       — Чего — не успел? — переспросил Фернан, окончательно сбитый с толку непонятными словами и путанной речью — смутной, несвязной, какой-то нездоровой. Лицо Трандуила сделалось совсем бессмысленным и размазалось во мраке. Принц медленно таял, будто старое воспоминание, короткий сон, растворенный рассветом, подтверждая когда-то давно сказанные им самим слова о том, что самые страшные сновидения приходят перед восходом солнца.       — Посмотреть на тебя не успел. Я ведь ни разу тебя не видел, Фернан.       — Что ты несешь?! — разозлился тот, чувствуя себя полным дураком. — Это даже для сна — чересчур!       Трандуил долго глядел на него пустыми глазами. За бесцветной мутью, на тридцать пять веков отрезавшей принца от мира, еще вяло трепыхался крохотный огонек разума, но потом растаял и он.       Трандуил поднял руку, дотронулся до его лица и бегло зашарил кругом рта и глаз, и вместо знакомых касаний чутких пальцев Фернану почудилось, что по его лицу проползло огромное насекомое с ломкими жесткими лапками. А потом Трандуил придвинулся и на самое ухо сказал, прикасаясь губами холодными и мокрыми как тающий лед:       — Неважно уже, Фернан. Оставь все. Теперь о другом помни — тьма тебе благодарна. Ты любишь ее, ты отдавался ей. Ты ей служил. За руку водил, сам по локоть перемазался. А она за тобой, доверчивая, ходила, не размыкая век… За то она тебя никогда не забудет. Слышишь? Из-под земли достанет…       Фернан вздрогнул, выпустил его руку и торопливо отступил на шаг. К ладони прилип холод, а кругом теперь стремительно темнело и предрассветная ночь сгущалась еще плотнее и глуше вместо того, чтобы наконец кончиться; и те крохи света, что еще давали его глазам видеть хоть что-то, гасли, и он сам слеп, погружаясь в плотную смоляную бездну, в которой не было больше ничего — лишь голос Трандуила, который все сильнее искажало невидимое расстояние.       — Пошел вон.       — Трандуил! — Фернан протянул руку, пытаясь схватить его, но там, где только что стоял принц, уже схлопнулась глухая пустота, укрыла с головой, и арантаро, подчиняясь инстинкту, велящему из воды рваться наверх, к воздуху, решительно развел мглу вокруг себя, меняя темень на серый оловянный сумрак, и возвратившаяся явь запела на разные голоса — грохотом копыт, звоном сбруи и плеском знамен по ветру.       Фернан открыл глаза посреди бурного потока и уставился в дыру откинутого полога, за которым металось пламя. Огненная река текла мимо, огибая маленький островок, на котором ютились трепещущие под ветром палатки командования.       Факелы в воздетых руках железных всадников пылали и трепетали, выхватывая из тьмы очертания высоких фигур, и от света близкого пламени доспехи их горели, точно сами были объяты языками огня.       Конница Гил-Гэлада выступила к Минас-Итилю.       Фернан поднялся. Лишь на мгновение он сомкнул глаза, усевшись прямо на землю у столба, что держал высокий полог палатки, и окунулся в чуткую дрему, а оказалось с головой провалился в сон. Виной тому была и усталость: он лишь накануне этой ночи вернулся к Ороферу из стана Гил-Гэлада — перед самым выступлением, перед последним маршем к Лунной Цитадели.       Фернан заторопился в шатер короля, на ходу стряхивая последние крохи сна и брезгливой дрожи с окостеневшего тела, закованного в заледеневший доспех, что арантаро не снимал уже давным-давно и уже, кажется, с ним вовсе сросся. Приснившаяся бессмыслица его напугала, и смутная тревога делалась тем крепче, чем яснее становилось у Фернана в голове и чем полнее вспоминал он то, что ему привиделось. Он думал даже сказать об этом Ороферу, хоть и не представлял, как объяснит ему свое предчувствие, но вскоре понял, что этого и не надо.       — Пошлите гонцов, сейчас же, — звенящий голос владыки Эрин Гален встретил его на пороге королевского шатра, где негде было яблоку упасть. Арантаро едва не пропустил зачин какого-то великого переполоха, в котором приняли участие военачальники и советники Владыки; Фернан протолкался мимо них всех к столу, и они с Орофером встретились глазами.       Арантаро не предчувствовал беду. Он ее увидел, и, кажется, не один.

***

      Стрела рыбкой нырнула в глубокий снег и сгинула в рыхлой толще. Итариль изо всех сил рванулась, но тщетно — ее лук вместе с обеими руками оказался прижат к телу, да так, что ребра затрещали. Темная фигура, прыгнувшая на нее из метели, обратилась кем-то живым, и Итариль, не успев опомниться, оказалась схваченной, и рука в перчатке зажала ей рот так крепко, что едва не раздавила челюсть.       — История повторяется, — сообщил незнакомый голос, а кругом вдруг стало темнеть и выцветать. Итариль было решила, что это сознание ее покидает, но потом поняла, что разум ее тверд и ясен, а меркнет и тускнеет мир, будто вокруг нее и поймавшего ее чужака стремительно плетется плотная паутина из мглы, накрывает с головой, и даже метель не продувала сквозь призрачные стенки сумрачного кокона.       — Тихо, — прошипело ей в самое ухо. Туман кругом окончательно сгустился; Итариль дернулась, раз, другой, но тщетно — объятия были крепче цепей. Но потом она и сама перестала трепыхаться: метель, что по-прежнему металась кругом них, только теперь немая, беззвучная, вдруг расступилась, и из нее одна за другой выскочили три размытые и почти плоские тени, едва различимые за завесой бури и колдовского марева. Увязая в сугробах и оставляя за собой широкие и глубокие борозды, варги промчались мимо; один прорвался сквозь заносы так близко, что их обдало взметенным снегом и гнилым смрадом, но даже не повернул головы.       Чужак разжал руки, оттолкнув Итариль от себя, но перед тем успел выхватить из ее колчана стрелу; смерть сорвалась с серебряной тетивы вслед за отставшим волком без промедления и прицела, а потом впереди коротко хрипло рявкнуло — и стихло. Тут же и вторая стрела свистнула следом, уже его собственная, но достигла она цели или так и канула в пургу, Итариль не видела и не слышала — слишком было далеко.       Кокон серого мрака вокруг них уже рассыпался, и по лицу снова заскреб сухой колючий снег. Итариль вскинула лук; ее стрела теперь глядела точно в затылок незнакомца.       Все, что она сейчас видела — тугое плетение волос на макушке, свитое в толстую косу, на конце крепко перетянутую серебряным шнуром, да прямую спину — но стать эта показалась ей знакомой.       А потом он повернулся, и Итариль едва удержала тетиву в своих заледеневших пальцах.       — Не трать стрелы, — посоветовал чужак и бесстрашно сделал шаг вперед. Итариль попятилась, не сводя с него наконечника и глаз, но он этого будто не замечал. Подошел, наклонился и выловил из глубокого снега ее стрелу, проделав все это по-прежнему под прицелом лука и ничуть о нем не волнуясь, как будто бы знал, что стрелять в него не станут.       Итариль, за последние дни растерявшая изрядную долю здравого смысла и выдержки, в этом уверена не была, но пока лишь продолжала сверлить его взглядом, не сомневаясь, что он тоже ее узнал, хоть и вида не подавал.       — Кто ты такой и зачем опять следишь за нами?!       — Ты правда об этом сейчас хочешь говорить? — закрывшись локтем от особенно жестокого порыва ветра, спросил незнакомец. Метель все крепчала, но не безумная снежная пляска сейчас тревожила Итариль больше всего.       — Отвечай! — приказала она, не сдвинувшись с места.       — Опусти лук, я не враг тебе, а отсюда надо уходить. Эти варги не одни тут рыскают. — Незнакомец сделал еще один шаг вперед и приблизился вплотную. — Вы долго бегали друг от друга в метели, чудеса, как раньше лбами не сшиблись.       — Не заговаривай мне зубы!       — Я догнал только одного… — чей-то новый голос, глухой и унылый, раздался за ее левым плечом, но Итариль не услышала ни хруста снега, ни дыхания. Обернулась — и все-таки разжала пальцы, наконец отпуская на свободу тетиву.       Ходячий мертвец кинулся в сторону и оказался куда проворнее стрелы, отвильнул от нее с невозможной быстротой, а потом выхватил длинный узкий клинок и молча кинулся в атаку. Но в тот же миг громкий грозный окрик остановил обоих: создание тут же замерло, сгорбившись и по-звериному припав к земле, а у Итариль словно руки отнялись. Лук с новой стрелой так и остался взведенным лишь наполовину, а потом и вовсе устало и безвольно опал.       Колдовской голос прошелестел над самой макушкой, легкий, теплый, будто кто-то поцеловал ее в затылок, и вместо метели туда подула тишина и почти жар, точно от костра. Пальцы ее разжались, совсем занемевшие, лук выпал из рук, а вьюга кругом вдруг превратилась в бесшумную пляску, и вместо снежной круговерти Итариль увидела и почуяла благоуханный дождь из лепестков вишни, персика и инжира, которыми сыпала весна на берегах ее далекого дома, а вместе с духом цвета явился и горький возглас моря, мокрый, тревожный бриз первой теплой поры после зимних холодов, призванный коротким ласковым заклятьем, просящем о сне и покое — для нее.       Прелестная гибельная песнь умолкла, и Итариль, уже себя не помня и даже испугаться не успев, упала в мягкое и теплое, ухнула с головой, как в воду, и уже не выплыла — так там и осталась.

***

      Итариль проснулась в холоде и мраке. Разлепила веки — кругом было темно, но чуткие даже к ничтожным крохам света глаза быстро привыкли к темени и легко соткали узкий мир вокруг. Под щекой было шершаво, жестко и пахло горько и кисло старым лошадиным потом. Сама же она была укутана так, что едва не решила, что ее связали, но, пошевелившись, Итариль поняла, что руки и ноги ее все-таки свободны.       Распутав чужой плащ из светлой шерсти, Итариль резко села. Она была одна. Узкая маленькая пещера, а скорее неглубокий разлом в скале, где даже ей не хватило бы места распрямиться во весь рост, оказался пуст, не считая немногочисленных вещей: чьих-то тощих сумок прямо у нее под боком, да седла, что она нащупала под собой — на нем она и лежала. Слева виднелся узкий лаз, ведущий наружу, и в него Итариль разглядела обледенелую стенку крутого косогора точно против неровной дыры.       Лук ее исчез, отцовские кинжалы тоже. Не было и колчана, не говоря уже о стрелах. Даже маленький нож, что она прятала под ремешками на левом предплечье, пропал. Но тонкая кольчуга под нагрудником лесной стражи была цела, как и все остальные ее вещи. Их даже прибавилось, если брать во внимание чей-то белый плащ.       — Он все вернет. Потом.       Итариль вздрогнула и обратилась направо, в темноту, которая вдруг с нею заговорила. Оттуда на нее таращилась вчерашняя пустая тварь с юным лицом едва почившего покойника; в его руках не было оружия, и он сидел у стены, подобрав под себя ноги, будто сам боялся и старался сделаться поменьше и понезаметнее. Но ни страха, ни волнения не было на его лице: серый больной лик был безразличен и неподвижен, точно нарисованный.       Итариль будто ледяной водой окатило. Она поспешно перевернулась и на четвереньках попятилась в узкий светлый лаз. Слуга ее несостоявшегося убийцы продолжал пялиться на нее своими рыбьими глазами и сидел, точно окоченевший труп, без единого движения, даже не дыша, и остался совершенно равнодушен к ее побегу.       Итариль вывалилась наружу, так и не рискнув обратиться к порождению мрака спиной. Говорящий мертвец остался внутри, хотя ей казалось, что он вот-вот прыгнет из темного провала узкой норы. Но оттуда так ничего за нею и не вылезло, хотя гадкое ощущение, что из черной глуби на нее таращится эта омерзительная тварь, ее не покидало.       Снег больше не шел, буря вся выдохлась, и настала тишина. Темень еще застилала западный край высокого неба, но на востоке уже зарделся горизонт. Итариль, унимая тревогу и припоминая все произошедшее ночью, какое-то время просто стояла, глядя на блеклый перецвет над головой и думая о том, где же затерялись ее спутники и кто сейчас в большей беде — они или она сама.       Логово, куда упрятал ее чужак, оказалось узкой дырой в пологом каменистом склоне, по которому разбрелись редкие корявые сосны. Лес тут уже власти не имел: черная чаща осталась где-то наверху и позади. Итариль еще слышала ее слабый голос, но здесь, в широкой лощине, куда громче был свист ветра да далекий рокот воды, от которой наверх поднимался редкий бледный туман.       Итариль глянула ниже — и ахнула. За широким уступом был привязан косматый светло-серый конь, истощавший, обросший и грязный, весь в отметинах суровой зимы и долгой дороги — но она его сразу узнала.       — Светлячок!       Конь тут же топориком поставил уныло распущенные по сторонам уши и повернул к ней горбоносую морду, крест-накрест перехлестнутую ремнями звонкой драгоценной уздечки. Узнал: подобрался, потянулся к потерянной хозяйке, вскидывая запорошенную голову и подтверждая, что она не обозналась и что перед нею действительно ее давным-давно сгинувшая лошадь.       Если бы не ходячий труп, что стерег ее сон, и убийца, что, судя по всему, рыскал где-то рядом, Итариль бы порадовалась Светлячку. Но сейчас ей было не до ее бедной лошади.       — Светлячок, стало быть. Я звал его Тиндэ.       Итариль повернулась и твердо и бесстрашно взглянула в бледное лицо, ярким пятном белеющее в тающем предрассветном мраке. Чужак был у нее за спиной, стоял на остром уступе на уровне ее лица, а она даже не слышала, как он подкрался.       — Добрый конь, — добавил он, а Итариль продолжала молча глядеть с мрачной тревогой. Она перед ним стояла, точно голая, а он до зубов был вооружен. В руках чужак сжимал крепкий черный лук с круто изогнутыми плечами, а из-за спины его торчали рукояти клинков и острые стрельные перья: черные, его собственные, и коричневые — он все ее стрелы себе прикарманил. Среди них была зажата флейта из почерневшего от времени серебра, тонкие кованые трубки которой изрезали узорные плетения старого кирта и папоротниковых листьев.       — Я не причиню тебе вреда, — видя, что отвечать ему не торопятся, пообещал он. — Прости меня за мои фокусы, но варги нам уже пятки лизали.       — Где мои спутники? — спросила Итариль, но ее испепеляющий взгляд его не пронял.       — Этого я не знаю, — чужак беззвучно соскочил с камня. — Но быть может, нам еще попадутся их следы.       Итариль храбро осталась на месте, стоя к нему ближе, чем на вытянутую руку. Пока все, что она могла про него подумать — он был какой-то весь насквозь не такой. На тонких чертах, не свойственных ни нолдор, ни синдар, она видела глубокую печать времени, но даже не бралась угадывать, сколько лет за ним волочится. Века хоть и не исказили его лица, но расписались на нем старой, канувшей в легенды памятью. Итариль едва ли понимала, отчего ей мерещится его невозможная древность, но нутром чуяла в глазах мрак, что копился и густел многими тысячелетиями, пока в нем не потонул без следа когда-то живший в черных радужках свет.       Вокруг рта, и сверху, и снизу, у него виднелись странные отметины — едва заметные точки, а от них — тонкие светлые ниточки старых шрамов, словно губы его были когда-то сильно разбиты, а может, и вовсе разорваны. Следы были бледны и почти неразличимы, но все же слабая тень каких-то былых страданий навсегда отпечаталась на его лице.       — Я — Дар, — он вновь первым нарушил молчание. Говорил он миролюбиво и даже улыбался, но Итариль этой улыбке верила еще меньше, чем черным неприятным глазам. Она совершенно не собиралась доверять тому, кто ее едва не погубил; Трандуил был уверен, что чужак, что стрелял в нее, служит врагу, и у Итариль пока не было ни единого повода считать иначе.       — Это не настоящее имя, — заявила она уверенно.       — Настоящее скажет тебе не больше, — ответил тот. — Но коль уж мы повстречались снова, нам надо как-то друг друга называть.       — Я не собираюсь здесь оставаться, — Итариль поглядела на чернеющий сбоку провал норы — ей почудилось, там что-то зашевелилось.       Дар увидел, куда она смотрит, и ухмыльнулся.       — Фирион тебя не тронет, — пообещал он. — Если ты сама не вздумаешь причинить ему вред: тогда он будет защищаться.       — Отпусти меня, — потребовала Итариль, хоть об ответе заранее догадывалась.       — Иди! — Чужак вскинул длинные темные брови и широко размахнул в стороны руки. — Разве ты связана или заперта?       Итариль ожгла его гневным взглядом, а Дар в ответ нагло ухмыльнулся. На том и порешили.       Вопросов к нему было так много, что она едва себя сдерживала. Останавливало одно — она не собиралась верить ни единому слову убийцы, за которым таскался неведомым колдовством оживленный труп.       — Я не причиню тебе вреда, — повторил Дар терпеливо, точно силился вразумить упрямое дитя. — Все, что мне нужно — ответы на вопросы.       — Я ни слова не скажу вражьим слугам! — отчеканила Итариль.       Положение было хуже некуда, и она это ясно понимала. Ее не связали и не пленили, но и уйти не дадут.       Да и куда ей идти? Где искать?       Итариль почти украдкой поглядела в серое небо, уже совсем светлое, будто стеклянное. Оранжевая кромка уже потухла и сделалась тусклой и белой, мутной, как слепая завеса жидкого и редкого тумана, что тянулся со дна лощины. Позади остался лес, куда ей незачем было возвращаться — некому там ждать.       «Где ты теперь…» — с горечью подумала Итариль, на краткий миг позволив сознанию унестись прочь из стылого ущелья и от чужака с его слугой.       Дар глядел на нее не мигая. Темные глаза будто заволокло: он тоже размышлял о чем-то своем, но потом снова взглянул твердо и ясно и протянул ей руку.       Итариль недоверчиво и хмуро уставилась на сильную узкую кисть и запястье, изувеченное уродливым круглым шрамом с неровными краями, но внимание привлекла иная деталь — тоненький черный ободок кольца на мизинце. Рисунок, истершийся и сцарапанный временем почти до гладкости, был едва различим, но показался очень знакомым, а вот само оно предназначалось скорее женской, нежели мужской руке.       Не желая отвечать на этот странный жест, собственные руки Итариль упрятала глубоко в рукава и прижала к себе, на что чужак почти понимающе улыбнулся.       — Судьба никогда не ошибается, — будто сам себе сказал он задумчиво, а потом снова обратился к своей смятенной пленнице. — Я вовсе не на тебя охотился на реке. Я ошибся, но простил себе эту жертву. И вот мы встретились снова и оба чего-то ищем. Мир огромен, но если ходить одними дорогами — немудрено столкнуться. Пора в путь, но перед тем — поговорим, хотя объяснить тебе все будет непросто. Иди за мной.