Я вижу свет

      Итариль уставилась на обращенные к ней клинки, не сразу поняв, что их ей протягивают, а не угрожают. Но наконец сомкнула на белых лезвиях пальцы, а вот Дар не поторопился выпустить рукояти.       Итариль подняла голову, взглянула в его лицо и решительно выдернула свои клинки из загребущих лап чужака, перекинула рукоятками в ладони, спрятала ясное сияние зачарованной стали в ножны и вместо ответа отчеканила:       — Лук. И стрелы.       Дар ухмыльнулся, но Итариль заполучила и то и другое безо всяких возражений. В его собственном колчане осталось всего-то полдюжины черноперых стрел, да их странная соседка — флейта; маленький тонкий нож он вернул ей сам, не дожидаясь, пока напомнит, и обманчиво миролюбиво поинтересовался:       — А теперь я заслужил услышать твое имя, или мне самому придумать его для тебя? Я ведь знаю, кто ты.       — Сначала объяснись! — осадила его Итариль, осмелев, как только отцовские кинжалы и лук, подаренный Фернаном, к ней вернулись.       Дар взглянул на небо, уже совершенно ясное и совсем светлое. Огненный румянец рассвета уже поменялся на яркое солнце на почти бесцветном и безоблачном небе, и вокруг после долгой бури сверкала такая белизна, что смотреть было больно. Метель, за эту зиму скорее всего уже последняя, постаралась на славу: будто водяные блики, сияло яркое серебро на гребнях неподвижных волн, и насколько хватало глаз, кругом было застывшее белоснежное море, а далеко-далеко впереди единственной видимой землей темнели горы. Долгий острый оскал отсюда почти весь был виден, хоть и мутный на расстоянии —наполовину белый, весь в прорехах черных необмерзших утесов, с пиками, укутанными облаками и туманами.       Ветер почти совсем утих, но в застывшем звенящем воздухе под чистым небом кружились мелкие снежные пылинки. Они не сыпались с высоты вниз, а невозможным образом поднимались вертикально вверх, медленно кружились, поблескивая в лучах солнца, и не ложились на землю.       — Фирион! — позвал чужак. Итариль повернулась, с отвращением глядя на скальный провал, внутри которого сразу закопошилось, и черная дыра исторгла из себя серого мертвеца. В свете тот не стал краше, а скорее наоборот — вся его жуткая суть полезла наружу: и бледная прозрачная кожа с голубоватыми прожилками, и жуткие серо-зеленые глаза. Итариль бы сказала — бездонные, будь человек жив, но у мертвеца они были просто пустые и стеклянные.       За собой ходячий труп выволок сумки и ее седло, изрядно за полгода поистершееся, и явно не раз за это время латанное — когда добротно, а когда чем придется. И только сейчас Итариль вспомнила, как в поисках пропавшего Светлячка на второй свой день в Эрин Гален забрела в глухой орешник и там натолкнулась на страшную тень и поющую свирель; ей до сих пор думалось, что это воображение с нею поиграло, но теперь, увидев этих двоих, обо всем вспомнила и воскликнула:       — Это ты был осенью в лесу! Ты и твоя тварь!       Чужак искоса взглянул на нее, заблестел глазами, как ей показалось, очень насмешливо, и сказал:       — Это я был, верно. И орки, что на вас напали днем раньше — за мной хвостом тащились от самой Излучины, покуда не расшиблись об отряд Эрин Гален. Не специально вышло, но весьма удачно.       Итариль неприязненно поглядела на мертвеца; тот, безынтересно, на нее. Дар принялся седлать Светлячка, и, обметая с косматой конской спины и холки снег, коротко велел своей тени:       — Расскажи ей, что видел в Минас-Итиле.       — Я там много чего видел. — Голос у мертвеца был под стать лику — юный, но изувеченный пустотой и равнодушной манерой говорить, немного хриплый, не особенно громкий. Покойник не дышал, и чтобы разговаривать, всасывал в себя воздух нарочно, и оттого под конец фразы его порой не хватало, и она оканчивалась сипло, по-змеиному. — Орочьи полчища сверху донизу, а у них на головах, в палатах Короля, сидели колдуны. Я там ходил долго, сколько — не знаю, но я мог провеять, куда мне вздумается — через камень, стену, запертую дверь, — он говорил, так тщательно упоминая вовсе незначительные детали, словно именно они в его рассказе были самым важным. — Видел там шар — внутри клубилось страшное, черное. И с ним говорили двое — тоже страшные, но не такие.       Итариль внимала с все большим недоумением, отчаянно не понимая, зачем она тратит драгоценное время, слушая несвязный бред вражьей твари. Дар седлал уныло перетаптывающегося по снегу коня и терпеливо ждал, покуда его спутник закончит.       — Один из них сказал, что пойдет в леса — на север. Я только это и запомнил…       Чужак повернулся, поглядел на Итариль. На свету в его глазах расцвела неожиданная синева, темная, ночная, но теплее они от этого не делались. Светлячок, тощий и замученный, стоял как статуя, пока его бока ужимались крепкими подпругами, лишь переступал порой ногами и зябко дрожал, но Итариль не обращала на него сейчас внимания.       — Огонь, что разорил сады и юг леса — дело рук одного из колдунов Минас-Итиля, но, боюсь, это не самая большая беда, — лицо чужака омрачилось. — Он привез сюда не только южан и пожары. Прежде всего, он явился сам. Давным-давно, в уже идущем ко дну Нуменоре, он наделал много зла, ведомый рукой врага, но не сгинул в море и поселился здесь, на материке. Но о том сейчас нет времени рассказывать. Фирион не вражья тварь — он вражья жертва. Его истязали культисты в подвалах захваченной Лунной Цитадели и обратили в ничто. Цель это была, или промашка, уже не узнать, но красноречивей всякого рассказа само его существование… А теперь к сути, — Дар будто опомнился, разгоняя воспоминания, уже готовые сорваться с губ новым долгим монологом. — На север за колдуном пошли и мы, добрались до лесов и долго там рыскали. Там, на реке, в пожаре, я выследил колдуна в первый раз. Я был уверен, что именно ты под властью его чар, потому что слышал его заклинательные песни где-то рядом, но, верно, ошибся, и его колдовство тебя не коснулось. На кого оно обратилось, я не знаю. Мы все тогда пытались не сгореть, а после я вновь потерял все следы, и до самой зимы он себя больше никак не проявлял.       — Этир… — Итариль оцепенела, оглушенная догадкой, а чужак вдруг уставился на нее своими холодными синими глазами пронзительно и цепко, будто прозрел за лицом ее мысли.       Вот когда это случилось.       И все это время, почти всю осень, почти всю зиму, ее друг собой не был. А она, как будто слепая и глухая, ничего не почуяла. Смотрела в любимые глаза и не видела за ними чужой воли, слушала его и не слышала, что его устами говорит кто-то другой. И доверила Этиру Трандуила, не зная, что тем самым принца предает.       Если синеглазый убийца не врет, ведь провал в его повести огромен. А если и врет — что с того? Она осталась одна, а Трандуил и Этир по-прежнему где-то, куда ей не дотянуться. Сколько не кричи в пустоту — она не отзовется.       — Говори! — чужак вдруг шагнул к ней и навис, грозный и черный; от него кругом разом сделалось тесно и темно, словно ночь заново сгустилась и тень заполонила всю равнину. — Говори, что знаешь, иначе я заставлю тебя запеть — совсем по-другому!       Итариль отпрянула, но крепкие тонкие пальцы вцепились ей в локти, точно острые когти огромной птицы. И Итариль, увидев в его почерневших глазах отчего-то совсем не угрозу — вернее, не себе угрозу, не для себя опасность — покорилась и, сделав несколько глубоких вдохов, собралась с духом, силами, и сказала, словно ныряя в омут с головой:       — Я и мои спутники искали принца Трандуила.

***

      Трандуил очнулся от удара по голове. Тот пришелся в самый центр лба, где и без того сгустился и сплелся тугой болезненный комок, невыносимо распирающий изнутри, давящий на глаза. Боль, было присмиревшая от долгой неподвижности, мигом проснулась и забилась внутри черепа, катаясь от виска к виску; к горлу подступила тошнота, но желудок и высохшая глотка лишь судорожно сжались в пустом спазме. Не успело утихнуть мучительное биение, как меж бровей снова разбилась тяжелая холодная капля, и боль опять затрепыхалась в голове, как обезумевшая птица в тесной клетке.       Трандуил попытался отвернуться. В затылке будто что-то шевельнулось, разбуженное, и стало только хуже, а следующая капля стукнула уже в висок. Это было не так больно, но все равно мучительно.       От четвертой капли он наконец упал обратно во тьму. Череда редких пробуждений напоминала ему, что он еще жив, но явь была такой страшной, отчаянной и грязной, что он много бы отдал за возможность не просыпаться на этом свете вовсе.       Он был уже не в яме. Давным-давно его уволокли оттуда, и теперь над головой вместо неба довлел низкий потолок, с которого капала вода, а вокруг напирали и смыкались стены. Разреженный тонкий воздух сменился тяжелым плотным духом глубокого подземелья — неподвижным, слоистым, влажным, хоть и все таким же ледяным. Он был полон запахов, чужих и странных, точно незнакомое наречие — Трандуил слышал их, но не понимал. Полон голосов, что шептали ему черные колыбельные и водили за собой на шлее из чар по закоулкам искаженного мира и показывали видения странные и страшные, точно знакомили его с новым домом, где предстоит ему теперь обретаться. Трандуил волокся за ними, еще не умея сопротивляться, но упрямо держа в сердце привычную ясную суть, не отпуская себя и не теряя рассудка.       Потянулись дни в кузнице кошмаров. Потащилось время, разрезанное на отрезки яви и забытья, но границы меж ними быстро сделались размыты, и передышек больше не было.       Тьма теперь была уже не такой абсолютной, и вместо черноты вокруг сгустилась плотная туманная мгла. Трандуил видел ее совсем не глазами, которые по-прежнему были бесполезны и мертвы. Она клубилась в самой его голове, непреодолимой преградой вставая между нею и всем остальным телом, и оно оказалось выброшенным куда-то за далекую не начертанную грань; остался лишь слепой и глухой разум, а остальное медленно разлагалось и истончалось в кромешной пустоте.       По другую сторону мира эта бездна была еще больше и необъятнее. Если раньше в темноте можно было что-то найти, нашарить, услышать, то теперь все стало мериться иными мерами. Трандуил привык видеть на вытянутую руку и понимать на слух, что там, дальше, за его маленькой клеткой. Теперь ему казалось, что он осязает кругом себя на тысячи миль, тянется через весь мир куда-то — но и к нему самому оттуда стремится чей-то острый и ищущий взор, которому нипочем расстояния, и не помешают попытки укрыть остатки нетронутого распадом разума на дне головы.       Трандуил целую вечность играл с этим взглядом в прятки, встревоженный и одновременно взбудораженный. Ему чудилось, что этот взгляд — огонь, маяк, и, если он сумеет прозреть его сквозь туманы и мили, он укажет путь. Так и произошло, хоть Трандуил и не понимал, с кем переглядывается, покуда они не дотянулись друг до друга наконец. И тогда разомкнулись бархатные черные веки, и неистово засиял змеиный взор.       С той стороны на него глядел огонь и золото. Нестерпимый жар пламенеющих глаз нашел его, прикоснулся, обжег и окутал, и Трандуилу показалось, что этот ошеломляющий взгляд не отпустит его больше никогда.       Там, по ту сторону, им были довольны. С ним заговорили и позвали, а Трандуил поторопился захлопнуть свой разум, но назад уже не было дороги, и тогда он назло, нагло и решительно посмотрел в ответ, насмехаясь над попытками себя запугать. Голос не умолкал, и золото глаз то и дело появлялось на далеком горизонте и жгло его двумя солнцами, и оттуда шептал и заклинал могучий чародейский голос. Трандуил отрешенно ему внимал, глядел глаза в глаза и в ответ равнодушно молчал, и порой становилось тихо, хоть в том и не было его заслуги — его оставляли в покое, когда у Властелина были иные, куда более важные дела.       Помимо него, в безвременной бездне были у Трандуила соседи и поближе, чем на другом конце мира. Коронованный мертвец все время был где-то рядом. Дышал ему в лицо могильным холодом, шипел без конца на черном наречии в самые уши. Как гром над головой, гремел его истлевший тяжелый доспех и то и дело вспыхивало среди клубящейся темени белое и тусклое, как далекая молния, очертание огромной фигуры.       От его присутствия внутри все смерзалось и стыло, но Трандуил не чувствовал страха — только холод. Он ползал по спине, тлел где-то в самой глубине раны, тек в рот через острые края хрустальных фиалов, ледяной глыбой распирал ребра, заметал в уши колючей метелью заклинательных песен, и кровь разносила его по всему телу; и Трандуил чувствовал, что остывает.       Постепенно, медленно, тело коченело. Не умирало — менялось. Его разорвали пополам, и пока разум его пребывал где-то за гранью, сначала ища золотой взор, а потом ведя с ним долгие разговоры, живую плоть наяву и взаправду терзали цепкие когтистые руки. Что-то происходило с ним, но Трандуил был настолько оторван от реальности, что не чувствовал себя хоть сколько-нибудь к этому причастным. Порой, в редкие моменты относительно острой ясности ума, когда холод становился настоящим и обычным, а на теле снова возникали змеиные кольца давящих цепей, Трандуил слушал скрипучие песни, что выводил над ним ласковый голос. Чувствовал, как прямо по животу расписывается острая игла, выводит на тонком покрове аккуратные жаркие линии, которые горели потом долго, вспухали, вспыхивали, и застывали отметиной очередного знака. И ничем не мог помешать, пригвожденный к стылому ложу, обнятый оковами и слабостью, когда в сжатое горло, царапая и размыкая нежные стенки, лезла острая железная трубка, и по ней прямо в измученное нутро лилась жидкая смерть.       Обездвиженное тело вбирало в себя все, глотало раз за разом, и сдавалось. Но разум — нет. Он стоял насмерть, такой же жестокий, как его мучители, заточенный веками беспрестанно грозящего безумия. Когда драконий огонь обглодал его лицо, выел самое сладкое, самое важное — возможность видеть свет, а все остальное — изнемогающее тело, почти погасший разум — бросил на растерзание тьме и живущим в ней теням, мрак набросился на такую подачку радостно и жадно, и принялся грызть и рвать, доедать искалеченную жертву, которой не посчастливилось умереть, а случилось зачем-то выжить. Но, уже почти празднуя победу, обломал зубы о вдруг выросшую броню и разбился о тяжелый щит. Тяжесть глухого доспеха, которым Трандуил добровольно облек остатки света своей фэа, была почти непосильна, а щит навеки прирос к окостеневшему локтю, но принц привык и к этому, не пуская ничего ни внутрь, ни наружу.       И даже сейчас это работало. Он наблюдал, он недоумевал, но не боялся. Тело было заковано в цепи, а он был закован в тело, и ждал конца, или момента, возможности, шанса — что первое найдет его, забытого и погребенного заживо, в этой страшной одинокой могиле.       Но вместо этого пришла боль.       Она зачиналась сначала слабым, еле слышным угольком, крохотной искоркой где-то на дне старого потухшего ожога, легким дуновением в нежном провале не исцелившейся за века раны. Но потом, постепенно, неспешно, но неумолимо разгоралась и поднималась с самого дна изувеченного лица все выше, и расплескивалась далеко за края.       Драконье пламя вновь нашло его. Тридцать пять веков оно спало, лишь порой просыпаясь, под покровом слипшихся рубцов и переплавленной раскрытой плоти, а теперь в ней будто возился, терзая и теребя настойчивой грубой лаской, жесткий палец. Трандуил привык к этой боли, но сейчас все было по-другому.       — Терпи свой последний огонь. Это его предсмертная агония — не твоя, — ласково проскрипело над ухом, по голове заскребла сухая сильная ладонь, а в щеку, в горящий разрыв, подуло сырым холодом, будто в издевательской попытке уменьшить боль. — Видишь, какую силу нам даровали? Покуда Властелин правит, покуда множится его могущество, сила эта не иссякнет, и наделенные ею будут служить и творить. А ты, покуда тьма клубится, будешь видеть. И верность твоя лишь вопрос времени. Она теперь в твоих интересах.       В последний раз тронуло щеку стылым смрадным выдохом, и тихие босые шаги уползли куда-то за пределы пространства, что Трандуил мог сейчас объять своим меркнущим разумом, и оставили его гореть заживо.       Еще никогда раньше путешествие в доселе недостижимый покой и пустоту не было таким долгим и таким желанным. Боль ли загнала его туда, или снова зелья и чары, но он спасался там со стремительностью бегущей от света крысы. Трандуил знал — ничего еще не кончено, но прежде, чем начнется очередной виток бесконечного кошмара, ему нужно отдохнуть.       Хоть немного отдохнуть перед тем, как окончательно пойти ко дну.       Но долгий бред, рожденный болью, вдруг побелел и отчего-то неожиданно переменился: послышался запах поля, шум травы по пояс, где перестукивали дикие колючие колосья и ветер катал рябые высокие волны. Далеко в разноцветную кусачую зелень забрела лошадь — одна белая спина плыла над поверхностью, да высокий треугольник холки. Головой глубоко в зелени, она шла и шла, пока не нырнула совсем, а Трандуил отвлекся и обернулся на близкий женский смех, звонкий и чистый. Впервые к нему пришел не кошмар.       Трандуил пребывал там вечность — ему показалось, что несколько лет, потому что бредовыми пробуждениями и творящимися меж ними действами с трудом получалось мерить время, и он не хотел покидать этот сон. Ему снились не черная колдовская песнь, не горечь в горле, не боль, а воля, ветер и странный сладкий вкус на языке. И кто-то прикасался к нему осторожно, а не острой иглой или рукой мертвеца.       В рукава скользнули теплые пушистые тела — живые меха, мягкий звериных дух, лесные запахи. Затаились там, согрели разодранные руки, и будто даже попытались зализать старые раны, что не кровоточили и не заживали — не было ни у фэа, ни у тела сил исцеляться. Трандуил долго осязал осторожные, горячие и влажные языки, покуда не понял, что никаких рукавов нет — вместо них по-прежнему тяжелые кандалы на запястьях.       Но тепло ему не померещилось, как и чье-то присутствие. Рядом кто-то на самом деле был; потом чья-то рука неуверенно разомкнула ему губы, и в рот снова потекло что-то холодное, восхитительно сладкое, жирное и немного густое.       Его и раньше через силу поили — водой и какой-то жидкой дрянью с тошнотворным запахом мяса, о происхождении которого Трандуил даже не собирался думать. Но сейчас это было что-то другое, что-то живое и совершенно чистое, и он глотнул бездумно и жадно, не в силах противиться сладости на сожженном колдовскими зельями языке.       Всего несколько глотков этой ледяной и нежной жидкости окончательно отрезвили разум, разогнали густой душный мрак, и Трандуил осторожно позвал свое тело. Пошевелился, но едва смог двинуть рукой — бдительные цепи по-прежнему не размыкали своих холодных колец. Вокруг было тихо, лишь кто-то дышал рядом, но не близко. Послышался запах, как знакомое слово среди иноземного разговора, но принц не успел его понять и различить — где-то далеко, за толстыми стенами, загромыхали железные ноги и тяжелые двери, и Трандуил остался один. Лишь послышались напоследок тихие шаги легче звериных лап, а им на смену пришли стальные сапоги.       Они приближались, и вот уже загрохотали над самым ухом, но разум опять его предал. Развалился, рассыпался, и пока собирался заново, путешествие уже завершилось; над головой раскрылось небо, и повеяло холодным разреженным воздухом.       Здесь Трандуил почувствовал себя почти как дома.       Его теперь уже не распяли по камню — бросили на голый холод у его подножия, но руки по-прежнему оттягивали гремящие железные оковы. Снова явился призрак, и белел теперь неподалеку клоком плотного тумана. Трандуил поглядел на огромную серую фигуру, что колыхалась под пронизывающими тень ветрами, а та в ответ таращилась на него черными дырами в оскаленном черепе. Они оба, слепые, видели друг друга ясно, и обменялись полными кромешной злобы взглядами.       Призрак, ведомый не своей волей — Трандуил теперь знал, чей золотой взгляд прозревает расстояние и мрак — неспроста сюда явился, и теперь будто выжидал, а железная рука лежала на рукояти меча так, будто он собрался с кем-то сражаться.       — Мой труд почти закончен, — захлюпало рядом, заскрипело и тоненько рассмеялось. Трандуил почти забыл, что рядом грозил не только призрак, но и невидимый колдун. Темнота вдруг с хлопком вернулась; мир стал нормальным. Черным, понятным, со знакомой россыпью легко читаемых звуков, дуновений и вибраций. Исчез призрак, с шипением испарился его свистящий голос; растаял, разогнанный свежим ветром, мерклый туман, и тело снова соединилось с разумом, и возвратилась давно потерянная связь с реальным миром.       Тугие железные браслеты потяжелели еще больше, громче зашумело в голове — даже биение крови в висках чудилось оглушительным рокотом горной реки. Страшная слабость навалилась на плечи, едва не раздавила об камень, стало совсем нечем дышать, и едва хватило сил поднять голову.       — Это пройдет, — участливо пообещал колдун, переползая куда слева направо прямо перед ним. Трандуил подобрался и замер, лишь повел следом головой, обратившись в чуткий слух. — Твое тщедушное тело привыкает к дарам, что ниспослал Властелин, но уже вот-вот явится из кокона бабочка. Отдохни… Скоро тебе предстоит дорога, война и корона. Ты пойдешь туда и примешь командование над своим лесным полчищем. Не торопись смеяться мне в лицо, лесной принц. Я знаю, как нелепо тверда ваша воля. Ты правда думаешь, что тебя не сломать? Ты не один здесь, эльф.       Нестройными звуками соткалось непонятное поначалу действо. Будто погода переменилась: повеяло еще свежее, и разом посветлело. Трандуил всегда знал, даже невзирая на свою слепоту, когда кругом темень, а когда — свет.       Этот свет был знакомым и родным, и его источали не светила — это было сияние разума и фэа, что проникло даже в его окованную тьмой голову и оторванное от всякого зова родных душ сознание, в клочья истерзанное искажением. Разом раскололись и осыпались с него и слабость, и выдержка, и горечь потери сменилась неверящей радостью, а за ней — глухим ужасом.       И этим они добились, чего хотели: разбили его броню, разломали оболочку, непосильную тьме. Нашли подход, лазейку, словно тему для разговора — наконец, общую.       Трандуил вскочил на ноги; цепи загрохотали, взметаясь за ним следом, натянулись струнами, застонали, вкованные в камень — и выдержали. Колдун рассмеялся; там, на той стороне с ним рядом, звякнули оковы тоньше и звонче, переступили легкие ноги. И еле слышным эхом в тонкой разреженной тишине позвал смутный, как издалека, голос:       — Трандуил…       И тут же умолк упрямо и непреклонно; королева совладала с собой скорее, чем сын. А он уставился перед собой слепо, обратившись на этот голос, но больше к нему не рвался — что толку было рваться в пустоту.       — Как интересно! — изумился колдун, и Трандуил, как не старался не слушать, все равно внимал. — Сколько вытерпишь ты? Сколько вытерпит она?       Но прежде, чем Трандуил успел что-то сказать, впервые за весь свой долгий плен действительно собираясь с ними заговорить, прежде, чем успел совершить продиктованную отчаянием глупость, мать заговорила вперед него, и голос ее, звонкий, грозный и ясный, раздался как гром среди замороженного безвоздушного пространства.       — Ни слова! Покуда я — твоя Владычица и королева, не будет сделок с вражьими слугами! Ни слова больше они не услышат ни от меня, ни от тебя, Трандуил!       Принц покачнулся, под звон цепей падая обратно на холодный камень, лишь успев подставить руки, но они его почти не удержали.       — Сколько выдержишь ты, сколько выдержит она? — почти с восторгом повторил скрежещущий голос.       Трандуил думал, что мать оставят и прикуют с ним в яме. Что при нем, здесь, начнут пытать и мучить, заставляя его все это слушать, но ее увели. Утащили под перезвон цепей, и он потерял ее за толстыми стенами и не слышал больше.       — Отдыхай, лесной принц. Нам тебя не сломать, в этом твоя правда. А вот ей это по силам.       И после все стихло; он остался один в тишине и темноте. На затылок давил небесный свод, и Трандуил, чувствуя его невозможную тяжесть, обратил к нему лицо.       В холодной разреженной пустоте на высоте абсолютной черноты что-то было, и Трандуил, превозмогая неожиданную и непривычную боль, будто через закоптившееся стекло смотрел на неясное, едва серое пятно. Медленно и неумолимо, доселе спрятанный под темной водой, из глубины неба всплывал тусклый белесый глаз.       Впервые за тысячи лет свет достал до глубины замутненных огнем зрачков, острый как игла, беспощадный к забывшим мир глазам, и Трандуил оцепенел и застыл, пригвожденный к камню пронзительным взглядом усталой убывающей луны.       Свет лился вниз, сквозь зубы камня, в глубокую черную яму. Трандуил видел лишь невнятный, почти равный тьме серый полумрак, но его долгая спокойная ночь бесповоротно разверзлась с приходом весны. Принц протянул вверх руку, и тело, ставшее тоньше воздуха, насквозь просвеченное луной, поволокло за собой тяжелые цепи. И Трандуил вдруг с внезапной злой ясностью представил себя лисой, что в капкане отгрызает себе лапу, и ему почудилось, что рука его растворяется, только он пока не понял — во тьме, или в свете…