Я вижу свет

      Дориат, 465 год П.Э.       — Твоя обычная тактика тут не сработает, — усмехнулся Даэрон. — Едва у тебя кончаются варианты, ты начинаешь творить форменное безумство.       — Да только это ты сейчас загнан в угол, не я! — высокомерно заявил Трандуил, смерив противника насмешливым взглядом потемневших до синевы глаз.       — Рано радуешься.       — Тянешь время? Тебя это не спасет. Все кончено!       — Ты же, вроде, не слепой — а таких глупых ошибок не видишь, — вздохнул Даэрон, откидываясь на высокую спинку кресла и развалившись в нем пуще прежнего; Трандуил же, напротив, весь собрался, сел, скрестив ноги и навис над полем боя.       На стороне Трандуила было почти все войско. Неприступной стеной высились златоглавые воины с воздетыми мечами и пиками шлемов, острыми, как иглы; прорехи меж грозной пехотой закрывали уцелевшие всадники и грозные башни. Мифриловое войско Даэрона казалось разбитым и поредевшим, и разбрелось по всей доске, затерявшись среди полчища противника. Но впечатление это было обманчивым — возможностей для маневра менестрель ему почти не оставил. Разрозненные, растерянные, бесцельно блуждающие фигурки Даэрона на деле оказались умело расставленными ловушками и преградами, и Трандуил ясно видел все свои оставшиеся возможные ходы; и было их лишь два. Один грозил потерей части войска, взамен суля крепко зажать вражеского короля; другой обернулся бы гибелью королевы, но вернее всего привел бы к победе. Трандуил, не задумываясь, выбрал второй.       — А теперь гляди, — Даэрон протянул руку и качнул фигурку пальцем. — Твоя королева обречена. Ей теперь некуда отступать, да к тому же, она открывает прямую дорогу к королю, если двинется сюда… — он переместил руку, указывая направление. — А ей, пожалуй, только сюда и бежать.       Трандуил, прозрев и ругая себя за столь глупую ошибку, зло искривил губы; взгляд его лихорадочно бегал по доске, пересчитывая силы и перебирая варианты, но светлая узкая кисть песнотворца карающим перстом висела над его армией, готовая разить одинаково беспощадно в любую сторону.       — А вот и нет.       Легкие шаги Трандуил услышал за собой прежде голоса, но был так увлечен, что даже не обратил внимания на знакомую поступь невесомых ног. Одна маленькая кисть легла на его плечо, вторая протянулась над его рукой и решительно переместила королеву по какому-то одному ей ведомому пути.       — Во-первых, вдвоем — не честно, — сварливо заявил песнотворец. — А во-вторых, вы ее так все равно теряете.       — Но выигрываем ход.       — А я теряю один, верно. Но вот вторым по косточкам разбираю всю вашу оборону. А за нею падает конница… — сопровождая собственные ходы против двух теперь уже противников, спокойно, почти напевая, комментировал Даэрон. — Рушится башня… разбита охрана. И вот король остался один.       — Ты тоже, — надменно напомнил Трандуил. На доске теперь было почти пусто — обе стороны понесли огромные потери, а сражение превратилось в дуэль.       — Сюда, — азартно закусив костяшку пальца одной руки, второй Саэлиндэ указала выбранную клетку — не самый проигрышный из немногочисленных возможных ходов. Трандуил почти раздраженно отмахнулся, протянул руку, взял фигуру, и, подержав ее какое-то время в воздухе, все-таки сделал свой ход. А Даэрон затем — свой.       — Я говорила.       Трандуил затылком видеть не мог, но по тону ее догадался, что Саэлиндэ досадливо поджала губы и гневно смотрит, недовольная, что ее не послушали. Песнотворец ухмыльнулся, умостил обе руки на резных подлокотниках, погладил пальцами полированные стебли плюща и насмешливо заявил:       — Грандиозный провал. Хорошо, что это не настоящая армия.       Трандуил в ответ только фыркнул. Песнотворец против него сидел, точно король на троне: облаченный в бархат, черный как глубокая тень, без единого блика — лишь серебряное шитье переблескивало в свете волшебных светильников, отчего узкий кафтан казался сотканным из ночного неба. На плечи, грудь, до самого узкого пояса падали волосы, столь же темные, как и одежды, не убранные в косы, не затянутые лентами; лишь лоб обнимала тонкая серебряная ветвь папоротника, да виднелись из ровной шелковой тьмы белоснежные кончики ушей.       Он весь был — ночь, и тень, и темень, и прежде всего любил сумерки и полночь. С заходом солнца, когда сияние волшебных светил Менегрота менялось на звездное холодное мерцание рукотворных небес, его заклинательные песни были особенно сильны и пронзительны, и не было сердца, что устояло бы перед ошеломляющей красотой голоса любимой певчей птицы Тари Мелиан.       Лишь дочь ее его не слышала. Королевну радовал звон струн, что был быстрее и чище воды, волновал исполненный печали плач серебряной флейты, но в ответ она дарила Даэрону лишь смех, светлые слезы, да чародейские танцы. Увлекала, тащила все глубже за собой, заводила в дебри желаний, о которых и помыслить было страшно, застила глаза, темнила разум, но не оборачивалась к песнотворцу сердцем.       Трандуил видел, как никто, как его наставник в последнее время переменился, будто силы его были уже на исходе — уже долгие годы тянулась его больная и губительная страсть. Он не давал ей волю, но изнутри она его уже разъела и разбила. Он упрямо терпел, и ничего не просил, лишь свистел свои волшебные песни, как глупая птица, силясь сохранить меж собой и дочерью майэ хоть какую-то связь. Но отчего-то все дальше и дальше отдалялась от него королевна, все реже звала с собой в леса и уже не просила его песен. Трандуил спрашивал; песнотворец молчал.       И будто чего-то ждал, и будто что-то знал.       — Если бы это была настоящая армия — победа осталась бы за мной, — уверенно заявил Трандуил, отогнав от себя непрошенные мысли и возвращаясь к свершившейся битве.       — Какое смелое заявление для проигравшей стороны! — песнотворец протянул руку; белые пальцы, обнятые серебряными кольцами, обхватили гранатовый кубок, и тот умостился в ладони алым бутоном, диковинным каменным цветком. Трандуил к своему кубку так и не притронулся, надеясь, что ясный ум ему поможет — но, видимо, ошибся.       — На поле боя никто не ходит по клеточкам, — напомнил он. Саэлиндэ так и стояла позади, а ладонь ее до сих пор лежала на его плече, и Трандуил чувствовал, как она его то легонько сжимает, то едва весомо гладит, нежно касаясь белой узорной парчи.       — Ты прав! — согласился Даэрон, и лицо его неожиданно омрачилось. — На настоящем поле боя выбор куда более скуден, и возможных шагов не такое великое множество. Я не говорю уже о времени, которого прежде всего не хватит. Окажись ты на войне, душа моя, ты мечтал бы о клеточках и правилах.       Трандуил счел это занудством и в перепалку вступать не пожелал. Да и маленькая женская рука уже постукивала по плечу нетерпеливо — Саэлиндэ явилась отнюдь не для того, чтобы поучаствовать в их игре. Близился срок; оставалось дозимовать короткую зиму, да подождать неспокойную весну — половина года, что положено было выждать между помолвкой и свадьбой, уже минула, и они начинали подготовку.       — Как поживает Черный Дрозд? — поинтересовался Даэрон, совершенно не торопясь уходить и будто нарочно желая позлить Саэлиндэ, хоть вывести ее из себя было весьма непросто даже Трандуилу. Зачарованная арфа — остов из древа и серебра, струны из дождя, черная как ночь, тяжелая как камень, с голосом неумолимой воды, тысяч колоколов и непреклонной стали была его свадебным подарком Трандуилу. Даэрону она по праву виделась лучшим его творением, хоть нрав ее был под стать теперешнему хозяину — крутой и непреклонный; и, как всякое чародейское творение, она имела и разум, и имя. Мечи и коней пусть дарит сыну Орофер — Даэрон предпочел по-иному, по-своему расписаться в судьбе будущей четы.       — Нагоняет жуть, — вперед Трандуила ответила Саэлиндэ.       — Чудо из чудес, — почти одновременно с нею сказал он сам.       — И вот так всегда, — подытожил Даэрон, когда отсмеялся.       Опустевший кубок звонко стукнул о поверхность кованого столика и встал между рассыпанными у пустой доски фигурками. На поле боя, заваленном телами, высился лишь король песнотворца, да пара младших воинов, что уцелели скорее чудом, чем благодаря тонкому расчету. Саэлиндэ, смирившись, что так просто Даэрон их не покинет, налила ему вина, а Трандуил по новой принялся возводить ровный строй обеих армий.       Она сама села рядом, потеснила его в широком кресле, умостилась под мышкой, и глядела теперь, как светлая рука в объятии белого морозного шитья расставляет фигурки. Темнела лишь полоска черного кольца, такого же, что носила и она сама. Знак ожидания и знак обещания был ей одновременно и сладок, и ненавистен — время, что обычно летело, будто переменилось и невозможно растянулось.       Саэлиндэ уселась и замерла под рукой будущего супруга. Трандуил чувствовал, как колет щеку острый и холодный кончик ее уха, а под ладонью трепещет, наполняясь воздухом в такт мерному дыханию, тонкий и хрупкий стан. Казалось, сожми сильнее — и рассыплется, но он как никто знал, как обманчиво впечатление ее юношеской стройности и кротости ясного лика. Она была точно узкий клинок, стальная игла, остра и неумолима, и поначалу он частенько познавал эту суть на себе. Впрочем, и отвечал взаимностью, покуда черные кольца из железа, упавшего с неба, не закрепили меж ними перемирие и помолвку.       — Не торопись, — снисходительно посоветовал песнотворец, когда окольцованная кисть взлетела над разноцветной доской, готовая решительно править золотой армией. Трандуил поджал губы и оставил эту шпильку без ответа, не давая сбить себя с толку, но хода сделать так и не успел. Затрепетал об острые перья воздух, и в залу ворвалась черная птица. Каждое крыло — не больше ладони, а тело — как смоляная капля. Тонко и громко трубя неясную еще никому из них тревогу, дрозд опустился на затянутое в бархат плечо Даэрона, вцепился коваными коготками и запел ему на ухо взволнованно и спешно.       Соловьи не соглашались шпионить за королевной, храня ей одной свою верность, но были у песнотворца и иные соглядатаи. Еще с минувшей весны, когда смертный чужак неведомым образом прорвался сквозь завесу Мелиан, напугал Лютиэн видом своим диким и страшным и сгинул после в чаще, Даэрон, предчувствуя что-то дурное, на все четыре стороны распустил маленьких черных птиц, веля им не сводить зорких глаз с принцессы.       Даэрон вскочил, словно черная туча взметнулась, а перепуганная птица вспорхнула с его плеча, роняя перья. Тонкие черты исказились и заострились, точно у мертвеца, а глаза страшно потемнели. Верные крылья принесли вести, а за ними пришло острой иглой в самое сердце жгучее краткое предвидение.       — Даэрон?       Трандуил встал, но песнотворец лишь глянул на него дико и зло, и выцедил сквозь зубы, сжимая бессильные кулаки:       — Будь я проклят за то, что не убил его сразу! Будь проклята моя жалость!       Трандуил понял сразу, о ком он говорит, но не успел ни ответить ему, ни удержать. Даэрон вышел стремительно, и кругом него все чернело от исступленной отчаянной злобы. Он промчался, не видя дороги, по подземельным тропам, ураганом сквозь рукотворную чащу, и даже стража расступилась перед высокими дверьми, когда песнотворец ворвался к королю.       Глазам его предстал знакомый высокосводный зал, озаренный золотым светом. Янтарные полы горели нестерпимо, и хоть огонь этот застыл в веках и был тверд и холоден, ноги привычно ступили на узкую черную прожилку, дорожку свозь стеклянное пламя. Извилистой змейкой та вела к вершине, где на высоте тридцати ступеней высились алмазные троны Менегрота.       Смоляной каплей, разметая полами одеяния, Даэрон стремительно пронесся от дверей к подножию и взлетел наверх. Если бы Тари Мелиан была сейчас при муже, песнотворец, быть может, и сдержался бы, смирился, подумал, прежде чем говорить. Но Тингол восседал на троне в одиночестве, точно пристывший к своему алмазному постаменту.       Свет затрепетал на серебряном челе и венце, где в сплетениях тонкой паутины лиственного узора прятались холодные крохотные звезды. Точно высокое светлое древо, увенчанное собственным созвездием, Владыка Менегрота возвышался надо всем залом, облаченный в льдисто-серые одежды. Напыленный рукотворной изморозью плащ струился с его широких плеч и ложился к подножию трона, окружая его темным неподвижным озерцом.       — Мой король…       Даэрон низко поклонился и выпрямился лишь после того, как почувствовал на себе острый, как луч света во тьме, взор Владыки. Тогда он поднял голову и взглянул на него, приблизился, и превозмогая сжимающую горло злость и горечь, выговорил свои дурные вести:       — То, что я скажу, тебе не понравится, Владыка. Помнишь ли ты о диком скитальце, которого мы с принцессой повстречали минувшей весной в чаще?       — Я помню, песнотворец, — проронил Тингол. — Подойди ближе. Что с тобой стряслось? Ты белее снега.       — Он не сгинул, — Даэрон унял злость, дрожь, яд. Голос потек ровной песнью, утратил напряженный звон — он не желал, чтобы Владыка больше, чем нужно, прозрел его злость и ревность. — Скитался по лесам, вероятно, все лето и всю зиму, но не пропал, и снова объявился! И в это время — быть может, недавно, а быть может, встречи их уже долги — он отыскал принцессу. Владыка, мои птицы слышали их речи.       Голос тек золотым медом, но Даэрон сверкал глазами зло, почти безумно, и Тинголу показалось, будто он в две черные дыры глядит.       — Что ты пытаешься до меня донести? — спросил он, не сводя с него внимательного взгляда.       — Она приведет его к тебе, Владыка. Приведет за руку, как избранника, чтобы объявить, что отдала сердце грязному безымянному бродяге! — отчеканил Даэрон. — Смертному, который даже глядеть на нее недостоин!       — Что ты сказал?       Тингол встал; Даэрон съежился, опустил дрожащие веера длинных ресниц, будто отгораживаясь от острого взора своего короля, и отступил на шаг, не решаясь следующие свои слова сказать ему в лицо. И так и не осмелился поднять головы к высокому челу своего Владыки.       — Она за руку приведет к тебе свою смерть, — глухо, будто лишившись голоса, закончил он, не размыкая век, и трудно, сухо сглотнул. — Я видел. И Тари Мелиан — увидит. Я знаю.       Кругом схватилась мучительная, тяжкая тишина. Они стояли рядом — невысокая, хрупкая против могучей фигуры Короля черная тень песнотворца, и он, нависший над ним, будто гора.       — Кто этот… смертный? — негромко спросил Тингол.       — Королевна зовет его Берен, Владыка. А на пальце его кольцо со змеями и изумрудом.       — Кольцо Финрода, — опознал тот, и песнотворец кивнул, подтверждая его правоту. — Его клятва Барахиру. Вот как.       Тингол прошел мимо; Даэрон решился отмереть и посмотреть ему в спину. Он ожидал, что Король будет в гневе, что немедля отдаст приказ отыскать и в цепях приволочь наглеца к подножию престола, но вместо того Тингол лишь задумчиво глядел куда-то в себя, будто раздумывал, подписать ли ему очередной указ, или поразмышлять над ним получше.       — Какая разница, чьего он рода, он смертное дитя Эру, недолговечная игрушка времени! — прошипел песнотворец.       — Я знаю, Даэрон, — мягко, хоть и горько промолвил король, разом охолонув звуком своего спокойного голоса его злобу. — Уймись. Тебя всего трясет. Вместо того, чтобы проклинать гордеца, давай подумаем, как аккуратно от него избавиться.       Даэрон, уж было по новой открывший рот, так и остался стоять, растерянно моргая. Тингол повернулся, звезды на его челе замерцали и вновь пригасили сияние, легли на волосы остро мерцающими снежинками.       — Я не могу заточить его в темницах, и вышвырнуть за границы, раз уж преодолел он завесу, не могу тоже, — проронил Владыка. — Финрод, обязанный жизнью его отцу, сочтет меня самодуром без чести и совести, а я не готов пока испортить отношения с последним из разумных нолдор.       — Королевна стоит этой жертвы!       — Повремени с жертвами, Даэрон, — поморщился Тингол. А песнотворец вдруг улыбнулся, распрямил напряженную спину и заявил:       — Тогда пусть докажет, что достоин ее руки. Отошли его свершить подвиг, славы о котором хватит, чтобы покрыть разницу этого «союза»! — он подчеркнул особенно последнее слово, до того абсурдно звучала для него даже мысль об этом. — Отошли искать ненаходимое, добыть недоступное, и ему будет куда растратить свою краткую жизнь, а здесь о нем тем временем позабудут.       — Что же я могу послать его добывать? — удивленно спросил Тингол.       — Луну, звезду, Сильмарилл из морготовой короны! Неважно! — воскликнул Даэрон. — Пусть расшибется о неисполнимый указ, погибнет с честью, ведь ему все равно предначертано сделать это — сейчас, или через жалкие десятки лет, какая разница?       — Не первый раз ты выручаешь меня добрым советом, Даэрон, — благосклонно улыбнулся Владыка. — Это, пожалуй, будет честно и совершенно неподозрительно, если сам Враг приберет его к рукам.       Даэрон ощутил какую-то неясную, слабую пока тревогу, но отмахнулся от нее, как от навязчивого морока. Чужак, если посмеет ослушаться воли отца своей избранницы, никакого права на руку ее иметь не будет и даст повод изгнать себя за пределы зачарованных границ; а если рискнет согласиться…       Лучше ему ослушаться.       — Что ж, друг мой, — Тингол приблизился; он был намного выше, и менестрель поднял лицо, глядя в сияющие, как две звезды, глаза своего Владыки. — Я попрошу тебя о еще одной службе.       Даэрон молча ждал, не видя смысла вслух заверять короля в своей верности — тот и так знал все не хуже него самого.       — Приглядывай за ней, Даэрон. Птицы твои полезны, но еще полезнее ее к тебе расположение. Пусть сейчас она обратилась в другую сторону и обделяет тебя даже дружбой, но в час нужды моя дочь придет не к кому-нибудь — она придет именно к тебе.       — Я понял, мой король, — песнотворец склонил темную голову, а потом подумал и все-таки решился, и предельно понизил голос. — А если хочешь, он даже не выйдет из леса, этот ее «возлюбленный» смертный. Дориат опасен в глубоких своих чащах — это все знают.       — Нет. Пусть идет из Дориата прочь невредимым, — отрезал Тингол. — Пусть сгинет, где хочет. Но не здесь. Я не буду лить кровь невинных на своей земле, пусть это даже невинные наглецы и бесстыдники, осмелившиеся помыслить, что достойны взгляда моей дочери. И тебе я запрещаю! Ты пальцем его не тронешь, Даэрон. Можешь не таиться и не юлить — я вижу ясно, как ты весь истек ядом и источился злобой. Но в этом твоей вины нет — никто не властен над сердцем. Но становиться еще злее, катиться в безумие, рожденное жаждой обладания, я тебе не позволю. Ты слишком мне дорог, и мне горько видеть, как тает твоя мудрость, песнотворец. Я хочу спасти вас обоих, ты слышишь?       — Да, мой король, — Даэрон поклонился, укрыв бледное лицо завесой тьмы, которую держала собранной лишь узкая ветка серебряного папоротника на его лбу.       — Ступай. Займи себя чем-нибудь, не изнывай от ожидания. Что отмерено — то исполнится точно в срок.       — Думаю, ожидание это не станет длительным, — проронил песнотворец, выпрямившись. — Она уговаривала его открыться тебе в чувствах. Не думаю, что он долго будет ей противиться.

***

      Минуло три дня.       Утром четвертого королевна вошла в зачарованные врата Тысячи Пещер рука об руку со своим избранником, и тотчас подгорное царство встрепенулось и пришло в движение. Все, кто был в королевских чертогах, устремились к алмазным тронам, куда Лютиэн вела своего смертного. Даже птицы слетались туда, рассаживались на каменные ветви и глядели вниз, где гремело латное железо, трепетали шелка и горели каменья в косах и гребнях. Тесная шумная толпа вздыхала, перешептываясь и волнуясь, и туда-сюда катались то возгласы изумления, то восхищения, то печальные выклики.       Даэрон давно был там, на привычном своем месте у подножия тридцати ступеней в тени алмазных тронов и рукотворных каменных корней. С ним явился Трандуил, а за ним и Саэлиндэ, и теперь они, прячась в сумраке, о чем-то возбужденно переговаривались. Песнотворец обернулся: Трандуил с широкой улыбкой обнимал невесту обеими руками, а та силилась высвободить тонкий стан из кольца сильных рук достаточно незаметно и недостаточно торопливо. Даэрон поморщился и отвернулся, но, когда распахнулись двери, они оба мигом утихли и разомкнулись, став бок о бок и устремив глаза в высокий свод прохода.       Королевна переступила порог, а за ней — он. Высокий, могучий и грубый, даже обихоженный ее заботливыми руками, он не утратил своего дикого вида; но даже Даэрон не мог не признать, что и печать скитаний не обезобразила ясный смертный лик. На нем не было застывшей, точно в янтаре, печати опыта бессмертного народа, что копится веками и стынет в глазах, но был свет и мудрость, и нестерпимый огонь в темных глазах. Он был прекрасен и силен, храброе и смертное дитя Эру. Но против нее — грубое, неумелое подобие красоты Высокого народа.       Даэрон подался вперед, глядя на Лютиэн и не веря своим глазам. Еще краше, чем прежде, сияло ее белое лицо и синие, как ранняя ночь, глаза, еще легче ступали бесшумные ноги, и ни тени печали или страха не было на ее лике. Что это, как ни страшная — для него страшная — печать счастья?       «Неужели она и правда смогла его полюбить?..» — Даэрон попятился дальше в тень, но королевна не заметила бы его, даже если бы он стоял прямо перед ней, и вместе с Береном, не мешкая и не колеблясь, она пересекла янтарный зал и поклонилась тронам. Теперь глаза их обоих были устремлены только наверх.       Притихла толпа; затаили дыхание птицы высоко в каменных ветвях под самыми сводами зала. Владыки встали.       Тари Мелиан по правую руку от своего супруга глядела задумчиво и безмолвно, легко склонив коронованную голову; Тингол же единственным молчаливым жестом разрешил чужаку говорить.       — Мое имя Берен, сын Барахира. Я пришел…       — Я знаю, зачем ты пришел. Я вижу в твоей руке руку своей дочери, — Тингол приблизился к краю возвышения, супруга его осталась стоять на месте. — А где же твое на это право, смертный Берен, сын Барахира? Уж не подвигами ли своего отца ты пришел нас потешить?       — Я сама вложила свою руку в его. И этим подтверждаю это право.       Даэрон вздрогнул; голос рассек тяжкую тишину как звонкий кнут. Тревога, что тихо точила его все эти дни, разгорелась в горькое, пуще прежнего, предчувствие. Она говорила снова, а голос звенел серебряным колокольчиком, но Даэрон не понимал слов, потонув где-то в собственных мыслях, что разом вспорхнули в голове тысячью встревоженных птиц.       — Помолчи сейчас, — велел Тингол. — Твоего согласия было бы довольно, если бы сама суть этого союза не перечила всяким заветам Эру.       — Мы не возражаем ни одному из них, желая вступить в брак по любви и обоюдному согласию, — ответил Берен. Даэрон снова и снова пятился куда-то в тень, покуда не наткнулся на стоящего позади Трандуила и не остановился. Тот что-то встревоженно спросил на самое его ухо, но песнотворец не слушал.       — Ты смертный.       Это прозвучало ровно, будто бы безразлично, но слова короля пробудили беспокойный вздох в толпе вокруг престола, и прежде, чем они стихли, перестав кататься поверх разноцветных голов, убранных косами и каменьями, чужак громко сказал:       — Я, смертный Берен, сын смертного Барахира, пришел к тебе, Тингол, Король Дориата, чтобы испросить руки твоей дочери!       И доселе тихая, едва шептавшая волна поднялась уже громким гулом и шумом, заметались под сводами возгласы, а под самыми потолками загудел воздух под птичьими крыльями. Но Тингол поднял руку, и еще лишь несколько мгновений трепетало в янтарном зале взбудораженное волнение голосов, прежде чем покорно стихнуть.       Мелиан молчала, и молчание это было горьким и предвидящим, точно каждое сказанное здесь слово было известно ей наперед. Лишь однажды она бросила короткий взгляд куда-то вниз, мимо голов представшей перед троном пары, будто ища кого-то еще, но, так и не найдя искомого, королева снова взглянула на Лютиэн.       — Раз такова злая воля судьбы, и воля моей дочери, я не стану ей сопротивляться. Но не думаешь ли ты, что дориатская королевна станет женой смертного чужака без дома и без имени? Куда ты поведешь ее коротать ваш краткий союз? Какое имя напишут рядом с моим родом? Мало твоей ярой любви для этого, Берен, сын Барахира.       — А чего же тебе будет достаточно? — спросил тот, будто вовсе не удивившись. Даэрону вдруг страстно захотелось, чтобы Тингол промолчал, или придумал что-то иное, отринув еще недавно казавшуюся такой удачной мысль, и отчаянно жалел о том, что напел ему три дня назад, но голос Владыки неумолимо озвучил давно задуманный приговор:       — Я, Тингол, Король Дориата, обещаю свое дозволение на этот неравный брак, если ты, смертное дитя, докажешь, что того достоин. Выкупом твоим будет Сильмарилл.       Даэрон перед тем, как прозвучало последнее слово, подался было вперед, и снова прянул назад, в тень. Но, бросив краткий взгляд наверх, откуда лился звучный голос короля, встретился глазами с королевой. Та смотрела всего миг, но ему показалось — вечность. Темные глаза облаченного в плоть духа, что был старше самого мира, просвечивали его насквозь, прозревая и выворачивая истрепанную ревностью душу и добывая из самых закоулков самые сокрытые помыслы.       А потом она просто молча отвернулась.