Я вижу свет

      — Все по-прежнему, — промолвил Фернан угрюмо, пристально глядя вдаль, на широкую серебряную жилу. Словно белая молния среди серой тучи, Великая река сверкала внизу, рассекая с севера на юг темные земли, распятнанные скалистыми ущельями, желтыми пожухлыми низинами, да редкими островами зелени. Ни расстояние, ни смутный воздух не мешали зорким глазам, и равнина была видна как на ладони, точно расстеленная карта; и там, от самого Осгилиата, наводненного войсками союза, до стен освобожденной Лунной Цитадели яблоку было негде упасть.       Уже семь дней, как настала весна, и уже семь дней стояли армии на левом берегу Андуина. С правого до сих пор добирались последние союзники и подтягивались тылы; тащились бесконечными вереницами обозы, ровными строями шагали рати в полном вооружении, и раз за разом пели хрипучие рога, со всех сторон, на разные голоса. Громыхающая река текла в живое море без края и берега и растворялась среди разноцветных рядов палаток и навесов, меж которыми стояли кони, качались леса копий и собирались ровные построения.       Лесная армия покинула ущелье Минас-Итиля сразу после осады, отошла вниз к Андуину и растворилась в сосновых рощах на северных отрогах Эмин Арнен, найдя приют среди высоких стволов и вечной тени. Как грибы после дождя выросли у корней маленькие темные палатки и широкие зеленые пологи, а просторный королевский шатер взметнули поодаль, на самом краю высокого обрыва посреди широкой и ровной площадки. Скалистый холм там был точно обрубленный, и с этой стены Орофер смотрел теперь далеко на все четыре стороны, но чаще всего его взгляд обращался на север.       Фернан и сам проглядел все глаза, да только все попусту.       Гонцы их умчались на самых сильных конях, но никакие быстрые ноги не могли осилить расстояние в полмира за несколько дней. Ожидание превращалось в отчаяние, рожденное невыносимо растянувшейся тревожной тишиной, но меж собой король и арантаро об этом не говорили, будто опасаясь, что тем они подтвердят друг другу свои самые дурные опасения и предчувствия.       — Не ест, не пьет и не говорит, — закончил Фернан. — Напрасно пытался разговорить ее и я, и король Амдир. Она по-прежнему твердит какую-то бессмыслицу, и ни слова по делу.       — Быть может, пришло время по-другому ее расспросить? — задумчиво предположил Орофер. Он сидел у стола, накрытого не по-королевски аскетично, но скудной трапеза была отнюдь не от недостатка, а от нежелания. Владыке Великой Пущи просто-напросто кусок не лез в горло.       — Нам что же, пытать ее? — удивился Фернан. — Она совершенно не в себе, и мы ничего не добьемся, запугав ее еще больше пустыми угрозами. Она одна чудом уцелела из восьми следопытов, что Амдир послал на восток, и без наших допросов довольно натерпелась в казематах врага.       — У тебя, Фернан, дурная страсть привечать все горемычное и страдающее, сверх меры превознося степень несчастья.       Арантаро издал сухой и невеселый смешок.       — Обычно это называют сочувствием и состраданием.       — Ее исцелят, если смогут — а уж сил на нее не жалеют, — задумчиво сказал Орофер. — Но покуда она ведет себя как дикий зверь, и обращаться с ней стоит сообразно.       — Она напала на меня, будучи загнанной в угол и считая, что я для нее — угроза, — напомнил Фернан и невольно повел плечом; минуло уже семь дней, а рана, совершенно пустяковая — нож царапнул по ключице и едва ли на полпальца ушел вглубь — все никак не заживала. К ночи в ее глубине селился необычный холод, слабый, но настырный, но к утру и под солнцем все отступало, и до наступления сумерек арантаро о ней не вспоминал.       — Она напала, — отрезал Орофер. — Остальное в нынешнем нашем положении совершенно не важно. Ее рассудок мертв, тело оцепенело и будто вот-вот вовсе растворится; а быть может, она и вовсе под контролем врага.       — Пусть ее держат под стражей, но запугивать и грозить я ей не стану. В конце концов, она вовсе не наша забота, а Амдира, и такому самоуправству с нашей стороны он не обрадуется, — упрямо откликнулся Фернан и посторонился от распахнутого входа, заслышав близкие шаги и знакомый перезвон тонкого льда нолдорских лат. Их уединение неожиданно нарушили: стража расступилась, и в шатер вошел лорд Элурин, за ним следом — Амарэт, в полном облачении, с мечом у пояса.       Орофер, судя по омрачившемуся лицу, гостям не обрадовался, даже родичу, и уж подавно — деве. Владыка невзлюбил ее сразу, недовольный тем, что глаза и уши Гил-Гэлада постоянно где-то рядом, здесь, в их стане. Но, как бы ему того не хотелось, совсем оборвать сообщение меж армиями король Эрин Гален не мог, да и не собирался, но видеть Амарэт предпочел бы пореже.       — Я боюсь, ты прав, владыка Орофер, — сказал Элурин, едва переступил порог. Его спутница осталась сторожить вход, а Фернан, встретив ее взгляд, легко кивнул и приветливо посмотрел в ответ. — Едва ли ей столь просто и скоро найдется исцеление. Ее суть смутна, темна и непонятна, за глазами пусто, а в груди тихо, и что послужило тому причиной, мы до сих пор не разгадали. А она не торопится нам помогать и ведет себя так, будто кругом враги, а не родичи. Я вижу тому только одно объяснение.       — У тебя на диво чуткий слух, лорд, — ухмыльнулся Орофер в ответ.       — А у шатров — ненадежные стены, — не остался в долгу Элурин. — Ты уж прости меня за услышанное не нарочно, но разве я могу молчать? Ее затемненный разум по-прежнему не отзывается целительским рукам. Лорд Элронд оказался бессилен, я тоже совершенно не преуспел. Одна надежда — упросить Верховного Короля…       — Вот уж великая честь для маленькой лесной дикарки, что всего-то навсего ценой собственной жизни разведывала для Гил-Гэлада и Союза замыслы врага, — ядовито усмехнулся Орофер, не дав ему закончить. — Если, конечно, получится упросить. Высоко же ценит он своих союзников! Что, впрочем, вовсе не новость для меня.       Амарэт не без труда сдержала рвущиеся в ответ слова, Фернан насторожился, а Элурин похолоднел и помрачнел, но сдержался и в спор вступать все-таки не пожелал.       — Я не за тем пришел, — сказал он, а потом велел, обратившись и к Фернану и к воительнице разом. — Оставьте нас.       Амарэт безмолвно подчинилась, а арантаро и ухом не повел и остался. Долгим и очень внимательным взглядом наградил после этого Фернана лорд Элурин, но так ничего и не возразил и лишь задумчиво склонил голову.       — Что ж, тебе виднее. Надеюсь, что разговор этот услышат лишь те, кто действительно должен.       Орофер взирал на родича молча и неподвижно, пока непрошенные смутные образы сами вставали перед глазами, на краткие мгновения рисуя совсем иной лик напротив и пробуждая в памяти погребенные под грузом лет события; и тогда, прогоняя воспоминания, владыка Эрин Гален взял свой кубок и сделал единственный горький глоток, в молчании помянув ушедшее, и решительно вернулся в настоящее.       — Будь уверен — твои слова достигнут лишь нужных ушей, — сказал он затем и отставил вино.       Фернан наполнил кубок Элурину и сел с ними рядом. Пить лорд не стал, и какое-то время мешкал, раздумывая, как ему лучше начать.       — Ты не напрасно все смотришь на север, — сказал он наконец, обратив на Орофера взгляд темных глаз, почти черных в скудном свете под плотным пологом. — Великую Пущу запирают по всем дорогам, кроме, разве что, самых тайных. Пришли тревожные вести: с гор вновь спустились орки, и малым числом через их полчища уже не пробиться. Я отослал собственных гонцов вслед за твоими к рубежам Эрин Гален и Лоринанда, но теперь уже не уверен, что погнал их не на верную смерть. Я рассказал об этом Верховному Королю, но он не внял моим словам. Север может оказаться совсем отрезан, но Гил-Гэлад об этом уже не тревожится и видит для войск Союза только одну дорогу. Но как же дом, как же помощь? Что будет, если штурм наш затянется?       — Теперь не Амарэт, а ты носишь от короля нолдор приказы и новости? — спокойно, почти насмешливо поинтересовался Орофер, будто бы и не тронутый его словами. — Что же касается Эрин Гален — королевство мое давным-давно лишилось покоя, и мы первыми ощутили на себе копящуюся мощь врага. Пока он точил о нас зубы, по другую сторону гор вам лишь вести об этом доносили. Вы собирали советы Союза, а мы встречали волну за волной, и Амдир до последнего держал Сады, которые вы избрали местом сбора, но так и не удосужились помочь. А теперь, когда я привел свой народ сюда, леса опустели, и как прежде границы держать уже некому. И тем паче ни Лоринанду, ни Эрин Гален не хватит теперь сил, чтобы очистить долину Андуина — гарнизоны сосредоточены на охране столиц и не покинут их, чтобы прикрывать наши тылы.       — Трандуил…       Орофер коротко взглянул на собеседника, и острый зеленый взор нехорошо потемнел и ожесточился. Воцарилась недолгая тишина, а потом Элурин сухо и напряженно напомнил:       — Моя названная дочь осталась в твоих лесах. Я не могу и дальше притворяться отстраненным.       — Тогда мне нечем тебя утешить, — проговорил Орофер, устремив взгляд поверх серебряной головы в непроглядную даль за откинутым пологом. — Мы и вправду теперь по разные стороны мира и назад дороги уже не будет. Мы больше не поможем им, а они нам. Все, что нам остается — действовать здесь и сейчас, а не сидеть, сложа руки. Пока мы стоим здесь, враг за Вратами копит силы и готовится, и врасплох нам его уже не застать. Если Гил-Гэлад и дальше будет тянуть, то погубит всю затею. Он медлит чересчур долго, и терпение мое на исходе.       — Мое тоже, Орофер, — ответил Элурин; их взгляды встретились, и каждый из них словно попытался разглядеть за словами другого некий сокрытый смысл. — Об этом я и пришел с тобой поговорить.

***

      Не было ни предела, ни завесы, и даже порога переступать не пришлось. Ноги стали легкими, голова освободилась и прояснилась, а кругом зашумели ветры, точно из душной, узкой норы он вдруг выбрался под чистое небо. Разомкнулись оковы, и Трандуил поднял свободные руки. Взглянул на одну, на вторую: узкими пятнами холодного бледного света виделись они ему в густой тьме, нечеткие, размытые, будто из-под глубокой прозрачной воды.       И почти сразу, будто все это время поджидая тут во тьме, в разрыве далеких клубящихся туч открылся багровый глаз. Где-то там полыхало далекое закатное пожарище, и черно-огненное марево высвечивало высокие острые пики, что надежной круговой стеной стояли на страже пылающего маяка, а Трандуил безынтересно наблюдал за тем, как мечутся за острыми зубами языки огня, давным-давно привыкнув к этому зрелищу.       Они снова оказались друг напротив друга, огонь и свет, только на этот раз Трандуил увидел не только лишь золотой взор. От огненной стены к нему метнулась окутанная пламенем могучая и высокая фигура, все больше чернея и ширясь, придвинулась стремительно, как громадная тень на стене, и будто разом перепрыгнула полмира. Зазиял черной дырой узкий зрачок пульсирующего красного глаза, в лицо вздохнуло близким пламенем и его нестерпимым жаром; но, едва опалив, огонь утих и снова отдалился, а тень посреди обрела объем и очертания и выступила вперед уже живой.       Они заходили, закружились друг против друга, медленно, точно готовясь к схватке, и Трандуил подобрался, глядя настороженно, ко всему готовый. Высокая фигура в два его роста двигалась легко, будто невесомая, но каждый шаг ее гремел и звенел подобно кузнечному молоту. Голову черного духа, точно шпиль высокой башни, венчали шесть острых пик железного шлема; в узком оскале забрала клубился сумрак, сочась сквозь щели. В маленьких провалах черных глазниц сиял золотой взор, тот самый, что до этого глядел на принца лишь издалека, бесплотным и висящим в пустоте. Теперь он горел на нависшем над ним лике, оправленный черным железом, и из глубоких впадин вслед за огненным свечением исторгался дрожащий раскаленный воздух.       Огромное тело надвинулось и нависло горой, и от него тоже нестерпимо пламенело, но Трандуил остался стоять, будто вросший ногами в окружающую его пустоту. Враг не грозил и не заносил над его головой своей огромной зубастой палицы, до сих пор молчал и будто ждал чего-то, а принц, взглянув на окованную руку, сжимавшую длинную рукоять, разглядел поверх чеканной латной перчатки ясный золотой отблеск. Горячий солнечный ободок сиял на черном пальце; по гладкому, чуть выпуклому желтому боку кольца вились выплавленные завитки, не сразу сложившиеся в понятные руны. Но прежде, чем черное наречие, начертанное эльфийскими рунами, обрело смысл, враг сам облек горящую надпись в слова.       Голос клокотал, троился на эха и отзвуки, точно рокот пламени в горниле раскаленной глотки, наполнял собой пустую призрачную черноту и саму голову, выпевая мрачное заклятие, начертанное на золоте, и шипел по-змеиному, долго и сипло трудясь над каждым звуком; а кольцо, отзываясь ему, полыхало все жарче и светлее, словно невидимый ветер раздувал горячий уголь.       — Я велел тебе идти на огонь — и ты пришел, — едва догорела черная заклинательная песнь, голос зазвучал снова, не дав перевести дух. Теперь тише, понятнее и разборчивее, но пламенное клокотание осталось при нем и по-прежнему рычало в ставшие невиданно чуткими уши. — И я вижу: ты уже почти готов.       Трандуил взглянул наверх, в огонь — и мысли понесли, как обезумевшие кони. До того пребывающий в мутном неведении едва живой разум вдруг собрался и выстроил раздробленную мозаику в ясную картину.       Кругом него призрачный мир, в который войти можно и без наущения тьмы — как нырнуть в воду, как проплыть в ее толще; но одно дело уметь плавать, а совсем другое — стать рыбой. Мрак — не дом ему и не место, и силы, что он дает — не награда, и огонь, что указывал дорогу — не маяк. И помимо прочего, яснее ясного, будто чей-то добрый мудрый совет, доставший до него сквозь тьму, вспыхнуло в голове: молчи, делай что хочешь, но молчи, иначе каждое твое слово — это чья-то смерть. Стоит заговорить — начнешь договариваться.       Саурон рассмеялся, словно и ему стали доступны эти мысли, и еще ниже склонился над ним черной широкой тенью, сияя пронзительными глазами; шестирогий шлем будто размылся, растворился во мраке, и из-под него проступил лик — светлый морок юного эльфийского лица, узкого и прекрасного. Зыбкая белая иллюзия трепетала, как призрак, сквозь черные латы точно свечка в закоптившемся фонаре, а Трандуил упрямо глядел в бесцветные глаза под тонкой пеленой взлетающих под ветром волос — и молчал.       — Без предела твоя твердость, но где нет границ — там не может быть и порядка, — пророкотал он с жаркой лаской. Под доспехом по-прежнему трепетал светлый фантом, но голос остался прежним. — Обратись в себя: ты ведь сам этого хотел, иначе ничего бы не вышло. Если бы твоя ненависть к врагу была велика и истинна, мы никогда бы не встретились здесь взглядами. Но у незыблемой воли есть враги умнее и искуснее пыток и горя: жажда познать, всего-то безобидное любопытство; а еще, что куда сильнее, надежда. Надежду на свет ты упрятал глубоко в объятиях собственной тьмы, сохранил ее до срока, и потянулся за нею при первой же открывшейся возможности. Так бывало много раз раньше, не с тобой одним, и со мной — тоже. Мы очень с тобой похожи. Я объясню тебе все простые вещи, которые вам привычно звать иными именами. Не сейчас, позже. Мы свидимся довольно скоро, а пока у тебя еще есть, над чем здесь потрудиться.       Объятый черными латами светлый морок сначала отодвинулся, а затем пропал, и осталась одна железная фигура. Позади громко всплеснуло, трепетнуло и потянуло стылым сырым ветром; Трандуил обернулся и с прежней ненавистью уставился на взметнувшийся за его спиной серый призрак.       — Для тебя есть и иные дары от меня, помимо света, — Саурон не умолкал, не исчезал. Слуга его приблизился, отчеканив четыре ровных громких шага. Одна костлявая рука лежала на высокой рукояти его собственного иззубренного меча, висящего на паутине истлевших ремней у пояса; вторая сжимала и протягивала длинный клинок без ножен.       Изогнутый легко и плавно, точно узкое ребро, он тускло мерцал черным льдом, отливал темным лиловым блеском и во тьме казался почти прозрачным. Рукоять его равнялась длиной локтю и слабо изгибалась в противоположную от хищно воздетого острия сторону; сам же клинок был соразмерно долог и велик, но тонок, точно плеть. У самого основания льдистого темного лезвия была выбита белая крылатая луна, а кругом нее сияли четыре алмазные пятиконечные звезды.       В последний раз Трандуил видел этот клинок больше, чем тридцать пять веков назад, но узнал разящую молнию Аранрута сразу. Меч Тингола почернел, точно серебро от времени, но узкая опасная стать осталась прежней, и по-прежнему белой ясной звездой сиял герб Элу. Но принц почуял и иное — то, что кругом себя ощущал все то время, что провел во вражьих застенках, что глотал через боль, силой в него залитое, и слушал, потому что оно неумолчно пело кругом: черную волю, тонкую жилку лукавого разума, протянувшуюся дорожкой и расцветшую клеймом. На теле — вырезанным, в разуме — невидимым, как тень в тени.       — Одно за одним поколения Высоких людей хранили меч своего первого государя. Он достался ему от его матери, крылатой девы Эльвинг, — пламя рокотало ласково, рассказывая древнюю легенду, и Трандуил невольно слушал и смотрел на длинный тонкий клык, льдисто мерцающий сквозь мерклый туман, что источала сжимавшая его рука призрака. — Пока не достался последнему царю, а с ним — едва не сгинул в море. Но слуги мои не разбрасываются ценными реликвиями.       — Бери, эльф, — просипела худая глотка, а вторая рука призрака с лязгом потащила из дырявых ножен серый широкий клинок. Вытащила до конца и обратила на Трандуила медленно и угрожающе; лезвие поднялось к самой шее и кололо теперь узким острием. — Бери и сражайся.       — Иначе навек тебе оставаться в призрачном мире, — с издевательствой заботой молвил Саурон. Трандуил ему не поверил, но протянул руку, неистово белеющую в густой тьме, и сомкнул ее на ледяной рукояти; прежде, чем ржавая игла на его шее надавила сильнее, намереваясь проткнуть горло, принц вскинул меч и яростно отбросил им тяжелый плоский клинок призрака. Лезвия встретились, рассыпав кругом бледные искры, разметнулись в разные стороны и замерли.       — Сражайся! — шипело отовсюду сразу. Черная рукоять жгла ладонь, точно ледяная глыбина. Трандуил едва чувствовал руку, и вряд ли разомкнул бы теперь пальцы, даже если бы захотел. Призрак помешкал, покружил рядом, колыхаясь серым пятном, и безмолвно кинулся как коршун с неба с распростертыми крыльями тумана.       Трандуил оцепенело замер и лишь в самый последний миг отскочил и увернулся; пригнулся — над лицом с громким гулом пронесся тяжелый клинок, ударил воздухом упруго и отрезвляюще, и принц все-таки вступил в бой, крепче стиснув рукоять черного Аранрута. И на один краткий миг ему почудилось, что она слабо потеплела в пальцах.       Призрак издал леденящий визг и вой, размахиваясь мечом; они схватились с принцем под нестройный звон железа, в тусклых вспышках искр, что лезвия секли друг из друга. Трандуил едва понимал, что делает: рука с клинком взлетала и падала по своей воле, а непривыкшие управлять телом глаза лишь глядели отупело, будто со стороны, и не вязали с головой то, что видели.       Призрак, что выглядел огромной и тяжелой грудой истлевшего тряпья и заржавленного железа, оказался неожиданно стремителен и силен. Мертвое тело было надежно замкнуто от уколов и ударов громыхающими латами и плотной паутиной плаща; Трандуил же был безо всякой брони, без малейшей защиты. Один во тьме, неловко и слепо борясь с полным сил противником, за спиной которого стоял его властелин, он походил на крохотный слабый огонек, трепещущий под ветром, и каждый новый порыв грозил задуть его совсем.       Назгул теснил его все сильнее и увереннее, удары хлестали один за одним, и каждый — еще сильнее предыдущего, а его собственная рука все больше слабела, и Трандуил сомкнул на рукояти Аранрута уже обе ладони. Зачарованная сталь запела звонким голосом, встречая могучие, словно удары тарана, выпады широкого меча, но быстро стала снова клониться, качаться и слабеть, и принц понял, что в этой схватке у него нет никаких шансов.       И тогда Трандуил, выгадав краткий миг меж выпадами, позвал собственные чары и вдохнул короткий приказ в узкий льдистый шип. Аранрут на мгновение посветлел и побелел, и ударил, как молния — быстро и беззвучно, а громовой раскат пришел лишь потом, запоздавший, и разбежался как упругая волна, как круги по воде. Призрак отшатнулся и закачался, но выровнялся, кинулся обратно и они схлестнулись опять.       Новый танец с огромной тенью на этот раз стал коротким; Трандуил и не понял, сколько раз тело укусил вражий клинок, чувствовал лишь, как рвется под острыми зазубринами кожа, а потом и вовсе оказался сбит с ног. Но прежде, чем занесенный над ним меч опустился, новая вспышка чар угодила прямо в железную корону, и назгул с воем метнулся прочь. Расколотый зубчатый обод загрохотал об камни, рассыпался на две неравные половины и мигом истлел, обратившись в туман и серый пепел. Трандуил вскочил на ноги, настигая оглушенную тварь, и в прорехи доспеха, кроша серые ветхие ребра, одна за другой вгрызались теперь удары коротких белых молний, изнутри дробя мертвое тело, но прежде, чем принц успел его изувечить, дорогу ему заступила черная громада.       Взметнулась огромная булава; Аранрут поднялся ей навстречу, но отскочил, точно хрупкая веточка и зазвенел по камням, выбитый из слабых рук. Трандуил упал, и долго пролежал неподвижно, оглушенный, и даже когда в ушах перестало свистеть и выть, а разум вернулся в тело, подняться так и не сумел. Рядом с его головой встала черная железная нога, и, помедлив, толкнула острым носом в бок, переворачивая на спину.       — Хватит на первый раз, — постановил Саурон довольно. — Ступай прочь — копи силы.       С громким хлопком его вытолкнуло из призрачного мира в холодный и реальный; под давно уже безлунное небо и неуловимо потеплевший разреженный воздух.       Совсем близко что-то звонко и тяжело лязгнуло, будто бы упавший на камни меч. Трандуил обратил туда лицо, но зыбкая и серая мгла, на которую сменилась его вечная темнота, была еще слишком густа. Мир светлел неуловимо и медленно; принц едва видел лишь призраки яркого света: солнце, когда оно прокатывалось над дырой, безразлично заглядывая внутрь на краткое время, чтобы подарить немного драгоценного тепла, да огни, что порой возникали где-то неподалеку. Это были лишь слабые пятна, едва чертившие себе во мраке дрожащие границы, но, когда они двигались, он видел движение — и это было чем-то действительно новым, и, в отличие от происходящего по другую сторону тьмы — совершенно точно настоящим.       Призрак пришел за ним вслед, но теперь на вернувшихся в реальность руках принца снова замкнулись неподъемные и тугие браслеты, приковав к камню. Он освобождался, лишь растворяясь, а возвращаясь вновь оказывался заперт в плененное тело. Аранрут, еще издавая слабый звонкий гул, лежал на камнях где-то рядом, и принц протянул на звук руку, но клинок оказался дальше, чем пустила толстая цепь. А Трандуила вдруг начало неистово колотить, так, что его железные путы зазвенели об камни, отзываясь содрогающемуся телу; и такого упадка сил принц не испытывал даже после истязаний и пыток там, в узкой комнате с капающей с потолка водой и после самых долгих переглядываний со змеиными глазами. Вместе с тем пришло и очередное понимание, да только опять запоздавшее.       Его вынудили тратить силы, стравив с призраком, и его не испытывали, не развлекались впустую — его изматывали.       — Вылетела пташка, да не долетела, — проскрежетало где-то близко, но вне досягаемости. По эту сторону тьмы был свой мучитель, но он тревожил Трандуила меньше, потому что истязал лишь тело, и безумный колдун стал бы последним, кому принц сказал бы хоть слово. — Снова ты делаешь именно то, что нужно. Дерись! Быстрее истратишь весь свой свет. Как громко звучат твои заклинательные песни! Как бьют! Как кусают! — восхищенно пропел тонкий голос. — Но раз за разом будет тише; а потом мы научим тебя другим.       «Посмотрим…» — отстраненно подумал Трандуил, отбрасывая за пределы понимания повизгивающий от восторга голос. Разум стремительно прояснялся, прозревая куда быстрее глаз.       А значит, не все еще было потеряно.