Я вижу свет

Нуменор, 3310 В.Э.       Заря затлела впереди, хотя едва стемнело. Сначала бледная, гнедая, как будто чей-то мутный глаз; потом нечеткий узкий прищур разомкнулся, взглянул сквозь муть яснее, ярче и желтее, а вслед за тем и вовсе разгорелся, как пожар. Под ним, по сторонам, повсюду во весь горизонт вспыхивали звезды, но не холодным белым светом, а ярко-желтым и дрожащим в дымной зыбкой дали.       Отсюда, с высоты, казалось, что Арменелос весь горит. Но Королевский Город был цел и невредим, хоть и тонул весь в смоге, что валил, точно из жерла вулкана, из круглого купола храма в самом сердце столицы.       Даэрон смотрел, как в небо вьется дым, и все плыло перед глазами. Боль давно уже шагнула за рубежи, хранящие от помешательства, и голова была полна видений, таких же жарких, зыбких и страшных, как прищур огненной зари. Два дня и ночь он висел на корабельной мачте, как трофей и знамя, прибитый за запястья на воздетых над головой руках и спутанный канатом, и до самой палубы по светлому стволу тянулись бурые потеки. Но жизнь и сознание все еще были при нем — каждую минуту этого нескончаемого кошмара. Вокруг плескали паруса; внизу сновали, точно муравьи, крохотные фигурки, а во все стороны — куда он только мог смотреть — царил бесконечный голубой бред. Сквозь небо, воду, синюю бесконечность, вспышки серебра в волнах и белые вспышки в голове его несли вперед огромные лебединые крылья, белые перья, запятнанные его собственной кровью.       На вторую ночь показалась Эленна-норэ, окутанная дымами жертвенников, и Даэрону почудилось, что даже здесь, в узком лоне знакомой Роменны он слышит их смрадный дух, донесенный ветрами до самого моря. А может, это гнило в пульсирующей голове очередное жуткое видение, ведь слишком далеко было зарево неспящего в ночи Золотого Города, чтобы отсюда чуять, как горят заживо люди под круглым куполом Черного Храма.       Внизу засуетились. В свете тусклых огней по палубе заметались маленькие черные точки; застонали канаты, сминая белеющие во тьме крылья, спутывая и прижимая их к костям. Корабль встал и замер в тихой заводи на пороге суши, сбросил с боков широкие шлюпки, и в них, как крысы через борта, запрыгали черные фигуры.       А остальные по паутине такелажа поползли наверх. Даэрон смотрел, как к нему со всех сторон приближаются пауки, о чем-то меж собой перебрехиваясь; внизу растянули сеть, и он понял, что сейчас будет.       Распутали веревки; не с первой попытки, в четыре руки из твердой как камень сосны вырвали четырехгранный гвоздь толщиной в два пальца, освобождая запястья, и окровавленное тело полетело вниз. Даэрон был бы рад, если бы ловить его все-таки не стали — с такой высоты он непременно и надежно бы разбился, и все вполне благополучно бы кончилось — но десять пар рук туго натянули сеть, и он упал в нее невредимым, даже не коснувшись досок. И тут же ею его спутали, проволокли по палубе к спуску и как дохлую рыбу бросили на дно шлюпки.       Даэрон лежал, хватая ртом воздух, не видя ничего перед глазами, кроме неистовой красной пульсации. Рук он не чувствовал, не мог даже пальцем пошевелить, словно бы их при нем теперь вовсе не было, но даже сейчас, как назло, вопреки всему, упрямая голова не пускала его в темноту, и его тошнотворно качало на волнах полумертвого бреда.       — Вот мы и добрались, — голос старого друга давно уже был тронут тлением, но пока не до конца еще утратил привычный тембр и силу, и зазвучал громко, звучно — странно было слышать такую речь из недр истощавшего горла. — Потерпи еще немного, скоро станет хуже.       Даэрон открыл глаза и сквозь багровое марево и мелкую сеть поглядел наверх, ухмыляясь. Хотя едва ли ему делалось смешно, когда он глядел в его лицо, исковерканное до неузнаваемости, высохшее, точно кокон, облупленное, осыпающееся и серое. Ничего не осталось от прежних черт — лик адана ссохся, сморщился и пристыл к костям, облепив тонкий фарфоровый череп, застыл в вечном остром оскале, а глаза обратились в две дыры, полные мутной воды без единого блика.       — Хуже, чем тебе, мне точно не будет, — ответил Даэрон, едва шевеля языком, который совсем онемел внутри высохшего рта. В ответ ему не сказали ничего, но заскрежетал, нарастая и все истончаясь, трепещущий и дребезжащий смех.       Заскрипели весла, заплескала вода, и поплыло, качаясь, черное небо над головой и мутные хвостатые звезды.       Он знал, куда его повезут, и знал, зачем.       В эту ночь порт будто вымер. Даэрон не мог видеть ничего, кроме исчерченного белыми разводами неба, но слышал тишину, необитаемую, точно в открытом море. Здесь, в ссыльной Роменне, последнем приюте, причале и тюрьме для Верных он и не ждал помощи — все, кто могли рискнуть ему помочь, уже рискнули. Может быть, кому-то повезло даже и выжить — на вражьем корабле он был один, но Даэрон не знал, что стало с остальными, и не тешил себя напрасными надеждами.       Они причалили довольно скоро. Качнулась лодка, мотнулось небо; рывок наверх, потом вода, за ней — холодный песок и каменистая насыпь, по которой его проволокли прежде, чем швырнуть в узкую клеть в повозке, запряженной двумя конями.       — К следующей ночи мы будем в Храме, друг, — колдун приблизился к клетке, убеждаясь, что та замкнута надежно. — Веди себя прилично, иначе тебя поволокут за лошадью по земле.       Над головой взметнулась парусина, легла на решетку, укрыв ее душно и плотно; громыхнул кнут, стронулась повозка, и с дребезжащей качкой покатила прочь от моря.       Дороги он не запомнил. Над головой трепался парус, сначала посветлевший с приходом утра, а потом побелевший и раскалившийся, и в самый пик этой неистовой жары, когда вдохнуть уже было нечего, разум расплавился окончательно и наступил бред. Порой он на краткие мгновения рассыпался, и слух улавливал далекие и глухие, будто из-под мутной воды, троящиеся звуки: скрип повозок, печатный конский шаг по камню, голоса большой оравы кругом. Но все это быстро затухало, улетало как песок, подхваченный ветром, и до следующего обрывка ясности он оставался наедине со своими видениями.       Окончательно все прояснилось, когда настала ночь. Потолок сделался черным, а в дыру полога хлынул холодный воздух. Он был бы сладок, если бы не принес с собой уже явственную гарь, масляную копоть и гнилостный дух, от которого внутри измученного тела мигом расцвела тошнота и прокатилась пустая болезненная судорога.       В колеблющуюся прореху Даэрон разглядел немного, но это были знакомые места. Он видел, как возводились эти стены, как плелись лабиринты мраморных улиц, вздымались в небо высокие крыши и башни. Видел он и то, как нарастал, словно вспухающая язва, круглый купол поверх толстых стен, и как широкая дыра в его центре в первый раз прорвалась черными дымами, сбившимися в облака, из которых повалил человеческий прах.       Мощеный подъем к вратам окончился высокой и широкой лестницей, перед которой повозка встала. С клети сорвали полог, и в дымной темени, расцвеченной рыжими пятнами, Даэрон увидел вздымающиеся вверх ступени. Они вели к чернокаменным стенам и золоченым вратам, что отсюда казались размытым огненным пятном среди непроглядной темени, точно чей-то пылающий глаз.       Под прицелом стрел его выволокли из повозки, распутали сеть и связали, хотя в этом не было никакой нужды — изувеченные гвоздем запястья распухли, отекли и руки отнялись совершенно, так что даже дай ему кто оружие — он не сумел бы им воспользоваться. На их месте Даэрон больше бы опасался чар — команда лишилась троих, одурманенных заклинательной песнью: песнотворец заставил их броситься за борт. И потом по велению колдуна его прибили к мачте — там уже никто не мог попасть под власть колдовства.       Но теперь Даэрон не собирался колдовать, попусту растрачивая остатки сил, посреди вооруженной толпы на пороге храма Саурона; и, убедившись что он связан и не опасен, стража погнала его наверх, хотя он едва мог идти.       Огненный глаз приблизился и обратился ярким проемом в разверстых створах из вороненой стали и золота. Врата высотой в десять человеческих ростов являли собой огромное полотно, на котором сотни причудливых сцен собирались в единое повествование о деяниях культа; искаженные статуи, взметающийся золотой огонь, пепел из серебряных струпьев, реки крови из горящих рубинов — драгоценная панорама развернула перед глазами ужасающую летопись последних лет правления Ар-Фаразона.       Даэрона втолкнули в развернутую золотую пасть, за которой начиналась черная долгая глотка с пылающим огнем в самой ее глубине. Стены невиданной толщины образовывали вместо входа глубокий туннель; черный бессветный проход окончился сумрачным простором под куполом, круглые своды которого терялись где-то в вышине среди серого дыма.       Пол круглого зала был точно стоячая подземная вода — зеркально-черная недвижимая поверхность, на которой изредка дрожала едва различимая рябь, поднимаясь из глубины. По краям черного зеркала взмывали ввысь острогранные колонны и упирались своими вершинами в нависшие над центром зала балконы, а там, в дыму и мраке, виднелись чьи-то смутные силуэты; они же бродили, плоские и необъемные, точно отлепившиеся от стен человеческие тени, в темноте за колоннами, где не было фонарей и чернели в стенах темные провалы коридоров. Стрельчатые окна, высокие и узкие, точно щели в скале, были забраны черно-багровыми мозаиками, почти не пропускавшими луну и звезды, и оттого едва бледнели и ничего не освещали, слабо сочась серым мертвенным сиянием.       В самом центре зеркального пола высился огромный алтарь, широкий и плоский, точно ложе. По кругу он был обнесен чугунными очагами из острых кованых прутов, сомкнутых своими навершиями, точно бутоны; их было не меньше полусотни. Половина черных цветков сейчас неистово коптила, и в клубах дыма Даэрон различил уже недвижные, обугленные силуэты, прикованные к столбам внутри пылающих клеток. Смрад горящей кости, сгнившей крови и плоти вместе с дымом вихрился под сводами, рвался через широкое жерло в небо, и устилал Золотой Город душным черным одеялом; так было каждую жертвенную ночь.       Даэрон первый раз видел этот вулкан изнутри, но слышал о нем достаточно, чтобы понять, что всякие слухи были не больше чем тень действительности.       Кто-то толкнул его в спину; Даэрон не удержался на ногах и упал, едва успев вместо ладоней подставить локти, а когда поднял голову, дыша сквозь стиснутые зубы, увидел, как сквозь густую завесу движется к ним высокая — куда выше любого человека и эльфа — фигура, окутанная широкими тяжелыми одеждами. Серая сквозь серый сумрак, она приблизилась, глухо ступая по полу, и дым перед ней расступался, точно его разносило ветром. С ним шел душный, довлеющий жар и мрак, не видный глазу, но тяжелый сердцу, и Даэрон едва сдержался, ошеломленный черной волей, от попытки отползти, но остался на месте и взглянул наверх.       На нависшем над ним светлом лике не было никакого бремени лет — лишь печать чуждой, нездешней силы на плотской одежде духа. Черты его были остры и прямы, но сквозь них проглядывал иной, зловещий облик, не доступный глазам и встающий лишь перед внутренним зрением, в самом разуме, точно лицо из-под вуали. Из-под шестизубой короны струились на плечи и грудь волосы, серые и легкие, точно нежный пепел, а когда майа склонился, меж подхваченных воздухом прядей взметнулись огненные искры, точно угольки в золе. Но еще ярче пламенели золотые глаза из-под прикрытых в заинтересованном прищуре век, насквозь пронзая пленника огненным змеиным взглядом.       — Так вот он, зачинщик бунтов, — промолвил Саурон, разомкнув темную полоску губ, и Даэрон увидел, как меж ними коротко плеснуло, словно язык змеи, узкое пламя. — Тот, кто топил корабли Короля Ар-Фаразона, убивал его воинов, пытал его людей, шпионил, попирал законную власть законного правителя. Знакомое лицо. Как славно снова встретиться.       Саурон выпрямился, неторопливо обогнул пленника и прошел мимо. За тяжелой черной полой, вызолоченной тонким шитьем, потащился по полу темно-бурый масляный след. Точно широкая кисть, подол вычертил на мраморе кровавую полосу, отмечая путь своего хозяина, и Даэрон наконец понял: не стекло было на круглом полу в центре зала, а кровь, заполнившая его, точно мелкое озерцо, почти по щиколотку и стоявшая там черной зеркальной гладью.       — Ты удивил меня, — обратился Саурон уже к колдуну. — Как же вам удалось изловить эту редкую птицу?       — Он согласился на переговоры в открытом море, — ответил тот откуда-то из-за спины, — по старой нашей с ним дружбе.       — Даже не верится, — промолвил Саурон с неподдельным удивлением, и снова вернулся к Даэрону и остановился напротив. — Раз за разом — одно и то же. Стоит вас поманить, вы здравый смысл меняете на честь. Переговоры… ты хотел их? Что ж, мы поговорим. Что было у него с собой?       — Ничего интересного, — ответил колдун. — Оружие да эльфийская дудка.       Саурон протянул руку; на пальце сверкнул короткий огненный язык и тут же пропал, укрытый длинным рукавом. Колдун вложил в широкую сильную ладонь черную флейту, и майа, сомкнув на ней пальцы, ухмыльнулся.       — Как интересно порой собирать осколки прошлого. Галворн! Что же ты отдал Эолу за этот металл? Секрет яда, что убивает отсроченно? Дворцовые тайны Тингола, предсказания Мелиан? Себя?       Саурон поднес флейту к губам; черная долгая трубка с острым хребтом клапанов и буковыми листами на жестком теле вмиг раскалилась, едва горячий рот майа вложил в нее долгий растянутый вздох, и вместе с колеблющимся жаром исторгла из себя гулкую и пронзительную, точно крик, музыку. Она вознеслась над головами, ветром разрезая дым и на миг разнесла его и развихрила, позволив увидеть чернеющее в дыре небо, но едва злые ноты смолкли, пепельная завеса вновь сомкнулась и устремилась ввысь. Саурон отнял флейту от лица, и там, где галворна касались его губы, на металле остался медленно тающий красный след раскаленного поцелуя.        — Занятная игрушка. Могучая и верная хозяину. Я не стану у тебя ее отнимать — она тебе потом еще пригодится.       — С ними были его люди... И не только. Некоторых удалось взять живыми, — сказал колдун. Даэрон вздрогнул, обернулся; по искаженному лицу нуменорца ничего нельзя было понять, но в глазах искрило злобное торжество.       — Чудесно. Доставьте и их тоже, — сказал майа и коротким жестом велел страже поднять и вести пленника следом за ним. А сам, посуху обходя кровавое озеро, посреди которого еще тлели в чугунных клетях тела, направился в чернеющий проем во тьме за стеной колонн.       Новая черная глотка, не отмеченный ни единым фонарем путь, привела в еще один круглый зал, но куда меньше первого. Алтарные статуи нависали над полом, смыкая тени в центре мозаичного пола, где высился еще один постамент. На нем Даэрон, когда его волокли мимо, успел разглядеть бесформенную изломанную груду, а застарелый запах долгого тлена забил нос и скрутил нутро еще задолго до этого. Из бокового прохода на носилках двое людей в черных одеждах вынесли тело; с края свешивалась тонкая черная рука, во тьме не разобрать — обугленная ли, избитая, но вся изломанная и окровавленная. Она слабо вздрогнула, в еле заметной агоничной судороге шевельнув пальцами, и осталась скрюченной — ее хозяйка доживала последние свои минуты.       Этот зал они миновали тоже, и Даэрона потащили вверх по бесконечной лестнице внутри башни. Подъем был так долог, что он уже понадеялся, что до верха не доживет, но не случилось. Черная спираль в конце концов закончилась еще одним залом, который они пересекли по почти уже невидному следу за кровавой полой. Здесь стрельчатые окна были широки и светлы, и ни света, ни вида не скрадывали мозаики с сюжетами служений Морготу. Здесь четыре проема друг напротив друга открывали с высоты башни вид на все четыре стороны света. Восток сейчас застил черный дым, запад же был чист, и Даэрону почудилось, что в кромешной едва звездной черноте на далеком горизонте он различает слабый призрак света: узкую белеющую полосу и тонкие, как иглы, свечи башен до самого неба.       Змеиный взгляд вслед за его собственным тоже устремился туда, а стража, повинуясь молчаливому жесту, отволокла Даэрона к стене напротив западного окна; на дырявых раздувшихся запястьях пленника замкнулись широкие железные браслеты.       — Теперь мы приступим к переговорам… — промолвил майа, остановившись напротив окна и закрыв ему призрачное видение Благословенных земель. Повел плечами, сбрасывая золоченый бархат, напоминающий во тьме догорающий лесной пожар — густой мрак, расцвеченный пылающими углями и полосами причудливого шитья. Накидка упала, точно тяжелый занавес, взметнула золу, что набили под нее дымы жертвенников. Под нею зачернела матовая поверхность тонкого панциря на спине; локти ощетинились острыми шипами латных наручей. Саурон повернулся, и на груди зловеще забликовала железная чешуя до самого горла. На вороте загорелась золотая оплетка с вытесненным спереди глазом; сама собой наросла на руку когтистая перчатка, а поверх нее всплыло огненное кольцо.       — Я ничего не скажу тебе.       — Ты уже сказал, — ответил Саурон. — И скажешь еще, хоть и поупрямишься поначалу. А потом буду говорить я, а ты прислушаешься. Чем ты отличаешься от меня? Ты убивал, пытал во имя своей цели. Рассказы, что ходят о твоих деяниях среди моих людей, изумляют даже меня. Ты утопил себя в крови… Но ведь не из любви к людям, Даэрон. Ты ведь ненавидишь людей. Откуда же такая слепая преданность дряхлому Амандилу и загнивающей Роменне? Эта верность не взаимна, несчастная ты душа.       Даэрон молчал, глядя на узкий черный силуэт; он не сомневался, что в конце концов закончит посреди кровавого озера в бутоне жертвенника, и не сомневался, что перед этим из него станут выжимать, выбивать, вырезать все, что он знал о Верных и их планах. И его не страшило такое будущее — пока оно не начало сбываться.       — Ты думаешь, Элендил придет тебе на помощь? Станет вызволять тебя, рисковать собой и своими людьми? Разумеется, нет — он станет еще одним человеком, предавшим тебя взамен на твою верность… или жалость. Но тебе, я вижу, нужно время, чтобы это осознать. Оно у тебя будет, а пока — начнем. Скажи мне, глупая свиристель, куда и зачем отправился из Роменны Амандил?       Даэрон молча взглянул наверх, где во тьме тускло тлели два глаза. Они раскрылись широко, обращаясь в два маленьких солнца, а потом уняли свое золотое горение, сделавшись узкими полосками, светящими из-под прищура век; и едва он задержал на них собственный взгляд, сразу почуял, как чернеет перед глазами и полнится той же темнотой голова. Становится пусто, почти спокойно, собственный разум тускнеет и прячется в тень, но трезвая память остается на месте, и он едва видит причины ее таить, будто она что-то мимолетное и неважное. Всего долю секунды длилась эта колдовская игра, и он успел опустить глаза прежде, чем совсем утоп в водовороте чужих приказаний, но вместе с тем ясно понял, что ему придется туго, если разум майа со всей своей могучей силой ударит, вламываясь в его собственный.       — Ты ведь строил корабль вместе с ним, Даэрон. А потом исчез и он, и ваш седой властитель. Куда же он поплыл? Кого собрался звать?       — Там, куда он поплыл, тебе его уже не достать, — через силу ответил песнотворец. — А помощь оттуда — лишь глупая надежда старика. Оставь его в покое, он, должно быть, давно сгинул в море.       Даэрон договорил, и в круглом зале воцарилась тишина — лишь свистел меж окнами ветер, а далеко внизу ударил раскатисто и гулко колокол, отмеряя начало очередного часа; близился рассвет.       — Где остальные корабли? Сколько их? Где палантиры, что прячут Верные?       Даэрон опустил голову и закрыл глаза; в три коротких шага могучая фигура приблизилась и нависла, и жесткая рука схватила его за горло, вжимая в стену. У самого лица полыхнул жар; Даэрон открыл глаза и тут же зашипели, оплавляясь, ресницы под тонким когтем, почти прижатым к глазу. Пылающее кольцо возгорелось алыми письменами, словно хранящая его рука давала ему этот огонь, и лишь когда жар стал совсем нестерпим, а опаленный глаз будто подернулся мутной пеленой, рука отнялась, но вторая — не отпустила.       — Никто и ничто не укроется на этом острове от моих глаз. Где бы ни стояли ваши сокрытые верфи — мне станет об этом известно. От тебя ли, от кого-то еще — станет, ты ведь понимаешь это. Разницы нет для меня, а для тебя она огромна. Но твоя жажда мучиться так меня увлекает…       Сильная кисть разжалась, в легкие снова хлынул воздух, но свобода оказалась недолгой.       — Насладись своим последним солнцем над морем, — промолвил Саурон, возвращаясь к нему. В руке, белой и уже не окованной когтистой латной перчаткой, блеснул узкий стальной лучик, и тут же, подчиняясь неистовому пламени, игла сделалась алой, а на самом своем конце — белой. — Утром тобой займутся в подвалах. И я не желаю, чтобы ты смущал моих слуг своими чарами и песнями; а то, что нужно будет — я от тебя услышу и без слов.       Стража, до того недвижная и неслышимая у порогов зала, приблизилась и притиснула Даэрона к стене; майа прижал ладонь ко лбу пленника и вдавил голову в ровную кладку черной стены. Первое касание раскаленной иглы было едва ощутимо, и лишь когда сквозь кожу скользнула ткущаяся прямо из воздуха серебряная нить, пришла боль и белые неистовые вспышки затопили все вокруг.

***

      Фернан нещадно подгонял коня, словно бы Норо и без того не бежал бы быстрее ветра по одному его слову. Арантаро несся против бесконечного живого потока, опасно притираясь одним боком к ровному строю, а другим — к скале, но не сбавлял хода. Доставив очередное королевское слово в стан Амдира, и вместе с Владыкой Лоринанда распределив его силы, что по-прежнему двигались впереди всех, Фернан торопился обратно, но до того собирался сделать еще одно дело, ясно видя, что иной возможности ему может больше и не представиться.       Будто тень от облака, затопившая долину, стремительным маршем двигалась к Вратам армия Эрин Гален. Вслед за ними снялся с места Гил-Гэлад, но ни единым часом позже того, как планировал. Меж войсками вышел немалый разрыв, и легкие ноги лесных эльфов, не отягченных тяжелой броней, его все больше размыкали. Орофер гнал вперед ночи напролет; армия стояла лишь с полудня до ранних весенних сумерек - едва лишь слабо темнело небо, темная рать продолжала шествие к вратам.       Миновав последние ряды, Фернан еще сильней подстегнул Норо. Жеребец взвизгнул, вздыбился, в три прыжка одолел крутой склон и полетел по самой кромке скалы, вытянувшись черной струной и кроша копытами камни. С высоты уступа Фернан уже увидел ровную серебряную волну, что медленно накатывала в низину, и приметил среди белого плеска высокие линдонские знамена, сине-бело-голубые на фоне серого неба, что почти не прочищалось над Пепельными горами.       Потные лошадиные бока уже сделались грязно-серыми, но до самого стана Кирдана жеребец не сбавил шага и не опустил гордо вскинутой головы. Фернан, лишь влетев в рассредоточенный по долине лагерь, едва начавший разворачиваться на дневной отдых, осадил коня, и, виляя меж редких палаток, поскакал к синим стягам, что кругом опоясали ставку под открытым небом.       Кирдан был там: Фернан издалека приметил серебряную голову, не укрытую ни венцом, ни шлемом. Перед Норо расступились, пропуская, и Фернан соскочил на землю лишь у самого стола, где развернулись прижатые камнями карты, а Корабел взглянул на него так, будто бы ждал. В светлых лучистых глазах на его лице, уже утратившем неуловимую юношескую свежесть, не было ни удивления, ни вопроса.       — Я не письмо принес и не вести, — сказал Фернан, сразу переходя к делу. — Я должен спросить об ином, лорд Кирдан. Я не придал этому значения поначалу, но теперь, после случившегося, хочу знать — что значило твое письмо принцу Трандуилу?       — Разве в нем было что-то неясное? — спросил задумчиво Кирдан. — Но, учитывая то, что принц Эрин Гален меня не послушал — я написал недостаточно.       — Не послушал чего? — опешил Фернан.       — Не послушал моего совета отправиться в Гавани, разумеется.       Фернана точно ледяной водой окатило. Корабел, глядя в его побледневшее лицо, встревоженно нахмурился и цепко заглянул в темные глаза Фернана.       — Ты лично отдавал это письмо? — спросил Фернан, совладав с голосом.       — Разумеется, — отрезал Кирдан. — Что было в доставленной бумаге?       — Всего три слова: «Я видел свет».       — Я не писал этого, — ответил Корабел, но Фернан это и так уже понял. — Я советовал ему отправляться в Гавани, потому что мне явилось предчувствие грозящих бедствий.       — Они и свершились, — прошептал Фернан; Корабел прервался и покачал головой.       — Нет. Не ему. Не ему одному, а многим из нас, а его я видел тому причиной. Не спрашивай о большем — мне неясно это будущее и нет никаких ответов.       — Благодарю тебя, — коротко ответил Фернан и отступил, оставив Предвидца одного. Взлетел на спину не успевшего остыть Норо, стегнул поводом, и конь ударил в галоп. И покуда он не взмыл на холм и не перевалил на другую его сторону, Фернан чуял, как жжет спину встревоженный взгляд мудрейшего.       Норо домчал его до стана Эрин Гален лишь перед самыми сумерками. Восток, затянутый вечными тучами, стремительно темнел, но было еще ясно, когда арантаро влетел в наспех развернутый шатер владыки. Орофер в окружении прочих военачальников лишь коротко на него взглянул, и в колючем зеленом взгляде явственно сверкнуло недовольство, не смягчившись даже от вида встревоженного лица друга.       — Где ты был? — хмуро спросил Орофер, как только закончил короткий совет. В шатре сделалось свободнее, но ушли не все, и Фернан, уже не в силах ждать, молча взял короля за локоть и отвел от стола.       Едва выслушав его, Орофер переменился в лице. Они долго стояли, глядя друг на друга, и каждый думал об одном, но ни один не решился этого произнести. Наконец Владыка отступил, вернулся к столу, и какое-то время стоял, опираясь на него руками и устремив немигающий и незрящий взгляд вниз. Трепетное пламя фонаря отражалось в белом нагруднике, билось где-то на месте сердца, и от того на светлом лице и стянутых тугой косой волосах метались блики и плясали тени. Целую вечность стоял он так, а потом наконец выпрямился и решительно посмотрел на Фернана. Все вокруг притихли.       — Что ж... Как бы то ни было, здесь и сейчас это уже не имеет значения, кто бы ни стоял за этим. Фернан…       — Да, мой король.       — Ты больше не мой арантаро. Я даю тебе отставку. Здесь и сейчас с тебя снимаются всякие обязанности и обеты.       — Что?..       Среди оставшихся прокатился встревоженный вздох. Фернан не поверил своим ушам; в груди захолонуло, и в голове заметались тысячи причин и предположений, по которым он мог вдруг в один миг лишиться расположения своего друга, что доверял ему всегда и везде, без мер и оговорок. А Орофер смотрел твердо и лицо его было непроницаемо, но прежде, чем Фернан успел снова открыть рот, снял с правой руки черный перстень с кровавым камнем и положил его на край стола перед столбом застывшим Фернаном.       — В Эрин Гален не было наместников, поэтому нет и знаков их отличия. Возьми кольцо, нет времени искать что-то иное. Теперь всюду, где невозможно мое присутствие, ты говоришь от моего имени и являешься наместником короля Великой Пущи, — негромко, но отчетливо сказал Орофер. Шепотки попритихли; Фернан снова попытался что-то сказать, но Владыка поднял руку и продолжил. — Мы на пороге Черных Врат, где голову сложить может любой, не взирая, король он или лишь солдат. Королева и принц в плену, и их судьба темна и неясна. Если Эрин Гален окажется без назначенного и признанного властителя, нолдор раздерут Пущу на части. Гил-Гэлад посадит на трон Орофарнэ Артанис, а быть может, и кого-то еще. А этого я не допущу, чего бы мне это не стоило. Ни один из нолдор не переступит мои границы, какие бы намерения ими ни двигали. Ты понял меня?       — Да, но…       — Я не закончил, — оборвал его Орофер. — Сейчас, еще до наступления ночи, ты возьмешь пятнадцать тысяч и отправишься к Эмин Муиль. Если я прав, и нам действительно собираются ударить в спину — вы примете этот удар на себя. Едва ли нападут большим числом, скорее, понадеются на внезапность. Твоей задачей будет оценить это до битвы. Если будешь уверен в исходе — ты примешь этот бой. Наш тыл должен быть чист. Если это не заботит Гил-Гэлада, я сделаю все сам.       Фернан под требовательным взглядом короля взял перстень, и тот сверкнул багровым лучом сквозь крупный камень.       — Я не спорю с твоим решением, но не считаю, что именно мне стоит…       — Именно тебе и стоит, — отрезал Орофер. — Мы оба знаем, кто ты такой, Фернан. Не забывай об этом. Если я кому и могу вверить лес в смутное время — так это тебе.       Бывший арантаро стиснул зубы, но все-таки сдержался и промолчал, и лишь вновь склонил голову и прижал к груди руку. Орофер повторил его жест, прощаясь; пару долгих мгновений они, уже выпрямившись, молча глядели друг в другу в глаза, а потом Фернан развернулся и вышел в сгущающуюся ночь.