Я вижу свет

      Привычный мрак окутывал со всех сторон. Пропал даже тот слабый свет, что было начал всплывать со дна ночи, рассеялась серая дымка, которой рисовались призрачные контуры мира. Ни единый звук не трогал ухо, руки напрасно искали кругом себя хоть какой-нибудь призрак яви, но сквозь пальцы текла невесомая пустота без единой крохи действительности. Все, что здесь было — это лютый, стеклянный холод, который кусал, резал и все больше креп, и в этой пустоте, не чуя ног и времени, он заблудился на долгую и страшную бесконечность, и плутал в ней упрямо и мучительно, пока окончательно не выбился из сил и не сдался.       Все, что помнил Трандуил после — как разум опутала липкая дрема, потащила глубже на дно, под неподъемную толщу, и он увлекся за нею и безропотно туда лег, даже не понимая, что тонет. И, когда бешеная стужа уже добралась до самого сердца, замкнула его в ледяную скорлупу, утешая упрямое биение обманчивым покоем, что-то переменилось. Повеяло слабым теплом, и откуда-то с той стороны до него достал неведомый зов. Трандуил удивленно внимал, как бьется где-то рядом, у самого его бока, другое, огромное и гулкое сердце, стучит как бубен и зовет из темноты, не давая сомкнуть глаз и отпустить себя во мрак, и не мог ему не отозваться.       Наградой ему стал долгий сон, который изредка рвался короткой вспышкой боли и холода, за которой возникала маленькая ясность длиной в несколько вздохов — ледяной воздух, царапающий горло, ритмичный стук, мягкое тепло и тошнотворное покачивание, будто на волнах; но потом опять густела тишина, и так — раз за разом, и в конце концов он перестал просыпаться вовсе.       Но и сон не длился вечно. Будто лопнула привязь, что держала разум в оцепенелом полусне, и долгая ночь разорвалась неожиданным, как летняя гроза, грохотом битвы. Только что стояла тишина — и вот нарастающий рокот, лязг, гогочущие крики и визг уже за самой его спиной, и, не зная, что спит и не понимая, что бредит, Трандуил заметался в потемках по полю среди вражеских орд. Небо зарделось багрово и страшно, всклокоталось тучами, и заполыхало прямо над головой бездонное око бури, и точно под его опрокинутым колодцем в самом сердце битвы оказался принц. Еле различимые тени, громкие, воющие, без числа и строя, сомкнулись в бешеные хороводы и схлынулись друг с другом; мимо проносились, грохоча, железные кони, скакали сквозь толпу, сшибались меж собой, роняя всадников. Ноги по колено вязли в топи, и та глотала все жаднее и злее каждый новый шаг; грохот делался все громче, лязг стали обратился в оглушительный колокольный звон, которому вторил хрип медных глоток вражьих горнов и резкий свист далекой свирели. Все кругом бесилось и кипело, а Трандуил отбивался на ощупь и на звук, огрызаясь клинком в слабеющей ладони, пьяный от крови, дыма и ран старых и новых, и не протянул так долго. Чей-то сокрушительный удар пришел из пустоты в голову и опрокинул его в зыбкую трясину; она тут же над ним сомкнулась, сдавила и спутала, и в горло вместо воздуха хлынула вода. Ею он сразу захлебнулся, и уже на самом краю последней попытки дышать Трандуилу померещилось, что из-под черной толщи сна и смерти его зовут и тянут на поверхность, но ее никто не смог пересилить — ни он сам, ни руки, что тщетно тащили его из тьмы.       Но и на этом все не кончилось. Темнота клубилась вокруг недолго, будто жидкий утренний туман, и сдалась первому же порыву бреда. Стычка с миражами оказалась первой, но не единственной, и еще бесчисленное количество раз повторялись его бессмысленные битвы, то вспыхивая коротко и жарко, то растягиваясь изнуряющими осадами, и он не знал уже, часами мерять их, или днями.       Он ужасно устал. Конца и края не было видно этой войне, но все кончилось так же внезапно, как и началось, хоть Трандуил совсем не был уверен, что победа осталась за ним. Его качало на волнах сна, то баюкая в тишине, пуховой и теплой, то с головой окуная в плотную толщу. Безвоздушную, бездыханную, но там уже обходилось без кошмаров, без шума, без боя. Она была прозрачней и сговорчивей болота, и теперь чаще возникали над ним лица — неузнаваемые, но светлые, и не кричали, а лишь переговаривались, тихо звали, и поначалу он им откликался, тянулся, но потом, утомившись от попыток преодолеть непосильное ему расстояние и преграду, мечтал только об одном — чтобы его наконец оставили в покое.       И все это время, на всех его дорогах — то на грани ощущений, то в самое ухо, дышала и была с ним далекая песня. Словно попутный ветер, она летала где-то рядом, путалась в волосах, плела прямо под слепые ноги зыбкие дорожки, вела, не давала спать или не позволяла бодрствовать вечно, выдувала из головы остатки кошмаров и смрадный дух свершившихся битв и разверстых ран, унимала тревогу и неистовое желание куда-то бежать и с кем-то снова и снова биться. Порой она творила короткое видение, и разум трогал разумный, ясный сон — край неба, на котором кто-то серебром выткал пенные валы облаков, ледяные искры звезд и нежный рог луны, что все толще и толще делался с каждым своим появлением, покуда не обратился внимательным светлым оком.       Кроме снов, песня эта почти не помогала, потому что была слаба и вовсе не исцелять обучена, а иному, но, слушая ее, Трандуил понимал, что он уже не один.       И больше не там, не в яме.

***

      — Даэрон.       Песнотворец встрепенулся, но лишь сознанием, и сидеть остался неподвижно. Только ресницы вздрогнули, и стукнул сухой костью отпущенный клапан. Охрипшая флейта уже давно безмолвствовала, но Даэрон будто примерз к ней губами, готовый следующий вздох обратить новой песней, но пока, слушая тишину, не видел в этом нужды.       Требовательное молчание все-таки заставило его открыть глаза. Песнотворец поглядел наверх: над ним, в руках держа маленькую чашу, замерла леди Хельвен, которой он мешал приблизиться к упрятанному в теплый угол ложу. Даэрон, не вставая с пола, отодвинулся к изножью постели и там снова лениво замер, покачиваясь на границе сонных грез и бдительной яви, порядком уже мутной от крепкого медвежьего пойла, полного меда, трав и прошлогоднего лета.       Трандуил бы точно это не оценил.       Вместо флейты песнотворец поднес к губам пыльное липкое горло глиняной бутыли; горячий глоток обжег пересохший рот, провалился в пустой желудок, и там расцвел болезненный спазм. Силы его были на исходе, но не у него одного. Даэрон взглянул на укутанного принца: белые покусанные морозом скулы, синие, будто лед, веки. Он казался истаявшим, прозрачным, будто свое зыбкое отражение. Песнотворец вовсе не таким его помнил.       Они принесли его на следующее после переправы утро. И лишь к ночи окончился тяжелый труд и измученного принца оставили в недолгом покое. Он был избит, изранен и едва дышал; живого места не было на покалеченном теле, расписанном отметинами совсем свежими и уже старыми, и леди Хельвен с оцепенелым хладнокровием долгие часы мыла и обихаживала каждую рану, полоскала черные, почти уже бескровные провалы рубцов, выгоняя из них гнилой старый яд и укрывая тугим покровом бинтов. Ей помогал Даэрон — там, где от жалости материнская рука слабла, его равнодушная сила смыкала кости и зажимала их тугими повязками, и он не тревожился о боли. Песнотворец знал, что Трандуил спит глубоко, и едва ли хоть что-то достанет сейчас до его разума — зов ли, боль, или любая иная явь.       Куда больше Даэрона беспокоили отметины иные — не опасные жизни, не причиняющие страданий. Написанные на коже знаки плелись в какой-то неясный темный смысл, уже почти растаявшие и пропавшие, но пока еще различимые, и кожа вокруг блеклых паутинок была холодна, будто обмороженная.       Принца не пытали там, не вызнавали тайн, не мучали бессмысленно. Что-то иное совершили с ним в плену, и не столько с телом, сколько с разумом, но пока тот не возвратился и никому не отзывался, песнотворец не брался и гадать, что с ним натворили.       Королева присела на край постели, согревая в ладонях маленькую чашу с густым молоком необычного льдистого оттенка. Непосильная задача — несколько глотков, но хотя бы несколько капель она сумела влить в разомкнутые серые губы сына. Вода приходилась не лучше — тело упрямо все отторгало, но Владычица была упрямее — пела свои тихие песни, бережно звала заплутавший в бреду разум принца, и по крохам вливала в него силы. Минуло уже четыре дня; он не просыпался, а она не смыкала глаз.       Даэрон не спал тоже, хоть и молчал уже давным-давно. Рассеялись чары и повеяло пустой тишиной, что раньше полнилась животворными песнями Владычицы и сумрачным колдовством черной флейты. Песни королевы, тихие, золотые и теплые, без устали баюкали израненное и измученное тело сына, покуда странный союз настойчивого зова и целительной ворожбы не одолел бред и холодную мертвенную лихорадку, за которой наступило обыкновенное немощное забытье.       Теперь, в безмолвной тишине, снаружи доносился шум лесной опушки и почти спящей деревни. Дом вождя, где под своей защитой устроил их Морхант, обернулся кольцом бдительных костров и недреманой стражи, и даже двери покоев стерегли неусыпно. Даэрон прислушался — тихо переговаривались за резными створками два низких ворчливых голоса; ближе и громче них в каменной печи гудело сытое жаркое пламя. В потемках отовсюду вырастали тени, и песнотворец, глядя на причудливые черты, что метались в балках под высоким потолком, все силился прогнать дрему, но чувствовал, что медленно и неумолимо засыпает.       А леди Хельвен, все такая же прямая и безустанная, отставила тем временем на полглотка опустевшую чашу, вновь склонилась над сыном и осторожно отодвинула тяжелый покров одеял и меха. Сломанные ребра и плечо, обретшее хрупкую устойчивость, обнимали бинты сухие и белые, и, убедившись, что все в порядке, она снова укутала содрогающееся в ознобе тело, не способное сдержать тепла. Коснулась холодного лба сына и волос, которые своей рукой уже остригла коротко и ровно, и повернулась к песнотворцу.       — Ему лучше, — сказала она негромко. — Ступай, ты здесь больше не нужен.       — Он, быть может, еще долго пролежит без памяти, — Даэрон открыл глаза, вытянул ноги и положил флейту на колени. — А мне нет разницы, где коротать время. Я не целитель, королева, я убийца. Но в этот раз я очень старался.       — Твоя ирония тут не к месту, Даэрон. Как и ты сам, — отчеканила Владычица. — Оставь меня наедине с сыном и не приходи, пока я не позову. Я ни о чем и ни с кем не стану говорить, пока Трандуил не придет в себя. Ты понял меня?       Даэрон взглянул на нее внимательно из-под путаницы неубранных волос, бросил последний взгляд на принца, что с прежней мертвенной безмятежностью на лице покоился в меховом ложе, встал со своего места, и коротко и легко склонив встрепанную голову, ушел прочь.       Снаружи у огней сидели стражи; не менее дюжины вооруженных эдайн стерегли дом вождя, а самый людный костер пылал прямо у крыльца. Едва Даэрон показался на глаза, сторожа обернулись, но получив в ответ от черного как ночь эльфа лишь пьяный усталый взгляд, возвратились к своим разговорам, а песнотворец в одиночестве уселся на высокое крыльцо, рядом с собой положил флейту, с другого бока умостил бутыль, и посмотрел наверх, в безоблачный и бездонный свод, где в черноте и вечности мерцали далекие холодные звезды.       Вот и все: дело его сделано. И что же теперь?       Едва его разум успел унестись в раздумья и грезы, алмазный свод заслонила высокая и широкая тень. Даэрон моргнул; из размывчатого полумрака выступило лицо и сверкнули угли темных глаз.       — Тихо? — спросил Даэрон.       — Тихо, — ответил Морхант, опираясь на обух топора и пристально глядя в серое от изнеможения лицо эльфа.       Сам он стоял, как ни в чем не бывало, точно не бежал сам несколько дней назад наперегонки со временем, с тяжелой ношей — лишь легла на лицо слабая тень усталости да приутих колкий пристальный взгляд. Едва они вернулись, медведь созвал людей и велел сторожить опушку и долину еще строже и дальше, чем обычно. Морхант опасался, и не без оснований, что их бегство все же притащило за собой вражий хвост, или какая иная молва покатилась по лесу; но за четыре дня вокруг так и не показалось ни одной живой души: ни человека, ни орка, ни лохматой птицы в чистом небе.       — Славно.       — Что же королевич? Неужто проснулся?       — Нет, Морхант, не проснулся, — ответил Даэрон. — Он опасно ранен, но не в том беда — тело вскоре исцелится. А об остальном не будем загадывать, пускай сперва опомнится и откроет глаза.       — Что ж, мы готовы стеречь его столько, сколько потребуется, — сказал Морхант. — И будем вдвойне настороже.       — Столица получит вести, и через неделю сюда примчится половина Орофарнэ, — посулил песнотворец. — Но не жди скорого избавления: Трандуил еще слаб будет для дороги.       — Ты говоришь так, будто его пребывание здесь нам грозит какой-то бедой, — заметил Морхант, хотя его голос звучал не слишком-то озабоченно. — К орочьим набегам мы давно привыкли. Если они замыслят явиться и отбить у нас королевича — пусть попробуют, мы встретим их с прежним радушием, как полагается.       — Все возможно, — пробормотал Даэрон будто бы про себя, — а может, и без толку беспокоюсь.       — Все скрытничаешь, — ухмыльнулся Морхант, — что со мной, что с сородичами.       — Нет, не скрытничаю. Просто знаю цену слову, и не желаю сеять смятение, разбрасываясь догадками и подозрениями, — раздраженно откликнулся песнотворец. — Раз согласен — берегите Владычицу с сыном, пока в этом будет нужда, а там видно будет.       — А ты что же?       — А мое дело сделано, — отрезал Даэрон. — То, зачем я сюда явился, я исполнил.       — Колдун твой мертв…       — А принц жив. Чудно вышло, — искалеченные губы искривила неприятная усмешка, — как по нотам.       —… да только ты не успокоился, — закончил свою мысль Морхант, с беззлобной терпеливостью дождавшись, пока эльф кончит злорадствовать. Темные глаза глядели внимательно и мудро, будто бы могли просмотреть сквозь старый разум чужака; Даэрону этот взгляд не нравился, как не нравилось всякое, что превозмогало его хоть в чем-то.       — Тебе-то что за дело? — он хмуро поглядел в его лицо. Борода не прятала широкой белозубой улыбки, лишь слегка ее притушила, сделав мягкой, почти снисходительной, и от этого понимающего спокойствия песнотворцу сделалось совсем тошно.       Его родня, его ветвь — старого Беора. Вот уж поистине причудлива судьба. Одной мысли о родстве, ничтожном как капля в море, хватало, чтобы из глубины души вскипела злость и память, что на любого готова была примерить старую обиду; но прежде, чем она застлала глаза, Даэрон задавил в себе бессмысленную злобу, моргнул и поглядел как ни в чем не бывало.       — Никакого дела, ни до тебя, ни до всех ваших затей, — ответил Морхант, и знать не зная, о чем сейчас думал его собеседник и отчего еще больше похолоднели его глаза. — Наш век короток, тратить время и разгадывать ваши тайны — была нужда! А вот тебе спешить некуда. Отмойся, а не то кто-нибудь из моих парней примет тебя за орка, отоспись хорошенько, выпей… еще. Идем со мной — Брегон устроит тебя в своем доме. А там, как сам сказал, видно будет.

***

      Трандуил с трудом разомкнул веки — и по глазам кнутом ударила белая вспышка. Боль была так сильна, что его едва не свалило обратно в вязкую багряную тьму, в которой он целую вечность томился, прежде чем инстинкт проснувшегося разума велел открыть глаза — бесполезные, но так и не отвыкшие прикидываться живыми.       В ушах рокочущим разливом зашумела кровь; даже под сомкнутые веки ползло жидкое пламя, красясь в розовый и алый — глаза плавились, как тридцать пять веков назад, будто их заново лизал огонь. Но если прошлое касание жара окончилось бесконечной и беспамятной тьмой, то сейчас все неистовее белел страшный, куда хуже темноты, негасимый пульсирующий свет.       Ни один его сон не был таким болезненным и ярким — то, что видел он сейчас, ему не приснилось. Полыхающий кошмар был реален, как никогда, и нестерпимая пытка все не кончалась и огонь не утихал, как ни старался принц зажмуриться и отвернуться, а попытка укрыться рукой тоже провалилась — он весь был чем-то накрепко стянут, придавлен — будто связан.       Резкий глухой стук над самой головой наконец оборвал его мучения. Пульсирующий белый кошмар отпрянул и стал медленно утихать, но еще долго под веками колыхались пятна и билась боль, напирая на виски и лоб.       — Тише…       Маленькая рука, холодная, будто стеклянная, легла на щеку, мягко и щекотно утерла из уголка слезящегося глаза горячую каплю, и виска будто в награду коснулся короткий поцелуй — и сразу стало легче дышать и приослабла давящая хватка на ребрах.       — Ты долго спал, — сказала Владычица тихо, не убирая руки. — Но я знала, что сегодня ты наконец ко мне вернешься.       И тотчас его как волной накрыло памятью: холодная горная гробница, громыхающие цепи, дни, а может месяцы или годы, побитые на колдовское забытье и редкие сознательные часы — он потерял счет времени, а теперь всякие грани и вовсе размылись, — битвы без числа под золотыми глазами востока, рухнувшее на голову небо… Но осторожная ладошка мягко укрыла его губы прежде чем он успел даже подумать о вопросе.        — Тише, — снова сказала Владычица, и он послушался. — Я здесь. Лежи смирно, сын.       Привычная темнота наконец окончательно воцарилась вокруг, и из-под тихнущего шума в ушах, точно вставая из пепла, начало медленно возникать разнозвучное окружение. Очень странное, совсем незнакомое; но мягкое ложе и тепло подкупали, ему неожиданно сделалось спокойно, и захотелось снова уснуть.       Королева села рядом, напоила чем-то теплым, ласково обнимая разбитую голову. Трандуил, уже наученный горьким опытом, медленно и осторожно открыл глаза; вокруг заколебался бессветный мрак, но потом из-под темной толщи проступило тихое золотое сияние. Мягкое, осторожное, оно не причиняло боли, и медленно собиралось в неясное и совсем мутное лицо. Едва понятны были очертания — зыбкий светлый овал, узкое пятно в обрамлении мягкого света — и только, но этого сполна хватило, чтобы ее узнать, и это узнавание, как короткая теплая вспышка, тронуло теплом окоченевшее сердце.       Она здесь. Она жива.       А королева, затаив дыхание, склонилась над ним. Взгляд сына казался ей безумным: застывшие круги зрачков разошлись мутной чернотой во весь глаз; блеклую, еле серую полоску радужки было едва видно в синеватых белках, полных тонких красных паутинок. Леди Хельвен подняла руку, и остекленевшие глаза взметнулись за движением цепким, жадным, но ничего не понимающим взглядом.       — От света тебе больно, — сказала она спокойно, совладав со сжатым от страха горлом. — Значит, повременим с огнями и солнцем.       И снова поглядела в самое черное дно, докуда доставал теперь свет, но она знала — не от добра это, не от благодати.       После этого он все-таки уснул, а проснулся уже затемно. Короткое дуновение холода, запах полночных весенних заморозков был ему так же ясен, как мог быть взгляд в окно, и принц без опаски открыл глаза; перед ними расцвела неровная серость.       — Подумать только, — сказал он в пустоту, — уже весна.       Ему померещился тихий и сдержанный вздох облегчения, а потом макушки, ероша короткие волосы, коснулась в осторожной ненавязчивой ласке легкая ладонь. Королева знала, что сын этого не любит; но сейчас он не то стерпел, не то — обрадовался и сам. Не без труда освободив из-под неподъемных мехов здоровую руку, Трандуил ощупью отыскал ладонь матери, прижал ее, холодную и трепещущую, к своим губам и оцепенело замер, будто готов был провести так целую вечность.       Ему на самом деле было на удивление хорошо. Память будто притупилась, словно кто-то развел уверенной рукой все дурные мысли и поселил в голове удивительный покой, которому сдавалась всякая тревога, и Трандуила с головой накрыло ленивое сонное изнеможение. Лежа — почти сидя — в заботливо собранном вокруг него гнезде из подушек и шкур, у теплого бока матери, что осторожно прижималась к его плечу, он долго наслаждался уютом и покоем, покуда не понял — чем-то его, наверное, просто-напросто опоили, унимая боль; и ему совсем непросто было продраться через насланное зельем отупение.       Что дела его плохи, Трандуил понял быстро — попытки поглубже вдохнуть или поживее пошевелиться понятно об этом рассказали; а едва ли целая голова беспрестанно пульсировала неистовой болью. Но эти беды он пока задвинул подальше, раздосадованный, но не слишком озабоченный собственными увечьями, и спросил:       — Где мы?       — Мы в лесу, сын. Почти дома, — Владычица ненадолго отстранилась, а потом вернулась, и поднесла к его губам прохладный край маленькой чашки. Трандуил с безразличным послушанием ее опустошил, ничего не чуя — ни вкуса, ни запаха. — В поселении людей на севере. Здесь бывал раньше твой отец, они помогут. Я отправила вести Илин, и они тоже прибудут скоро. Ни о чем не тревожься и отдыхай. Я все тебе расскажу позже.       Трандуил промолчал. Он был слишком сонный, чтобы спорить, но все-таки пересилил себя, помешкал еще немного и спросил:       — Где Этир?       Воцарилось недолгое молчание. Принц успел послушать треск дров и попытаться — тщетно, слишком уж темно здесь было — рассмотреть близкое к нему лицо в мягком золотом обрамлении, а потом королева все же ответила:       — Они ушли на восток с вестями о том, что мы живы. Я отпустила; но быть может, я ошиблась.       — Они? — в голосе принца послышалось слабое недоумение.       — С ним ушла Итариль, — ответила королева. — Они пошли вместе.       Трандуил помолчал, будто что-то припоминая, и по сконфуженному выражению, на миг оживившему окаменелое усталое лицо, Владычица поняла, что что-то у него не сходится. Она и сама знала не больше — Даэрон о том, как и где повстречал деву из Линдона, ничего не говорил, а она не спрашивала. И меньше всего хотела упоминать песнотворца сейчас.       — Глупая затея, — сказал наконец Трандуил, а потом, помолчав немного и подумав, попросил. — Расскажи мне все.       — Не сейчас, сын. Наберись сперва сил, — ответила Владычица, склоняясь к его лицу и целуя в лоб. — Мы живы и в безопасности, а тебе надо спать. Много, очень много спать.       Трудно было не спать, когда изможденное и покалеченное тело накрывала долгожданная тишина. Трандуил, чуя, что опять куда-то уплывает, изменил собственному упрямству и уступил усталости. А леди Хельвен с болью глядела в лицо сына — обессиленный, ко всему безразличный, он сам на себя был не похож, и она вся цепенела, думая о том, что делали с ним в застенках форта, отчего он вернулся зрячий, но будто опустевший, и что теперь с ним будет.       Трандуил уснул; до самых первых дроздов, запевших незадолго до позднего весеннего рассвета, сон его ничто не тревожило, а вот позабытые птичьи песни достали до оцепеневшего сознания и он в полусне внимал нарастающему холодному утру, то падая в тишину, то снова отстраненно прислушиваясь, пока яркой вспышкой, показавшейся ему невозможным бредом, не зазвучал совсем близко голос, что мигом разогнал дрему, прочистил голову и на тысячи лет отбросил назад и будто окунул в бездонное море, где потонул когда-то вместе со всей своей памятью Дориат.       — Тебе, королева, стоит наконец отдохнуть. Я, если позволишь, побуду вместо тебя, но если не гожусь, Морхант пошлет за кем-нибудь еще. Хотя я очень удивлюсь, если после всего, что было, такое простое дело ты побоишься мне доверить.