Я вижу свет

      Леди Хельвен взглянула на незваного гостя: Даэрон стоял в дверях, плечом опершись о край высокого проема и глядел на нее устало и спокойно. Бледный, будто сам едва встал с постели после долгой болезни, но уже чистый и похожий на себя: путаные космы распустились в тяжелые ровные пряди по пояс — черные, как глубокая тень, да редкие взблески тусклой седины; лицо и руки сделались белыми, а грязные зимние одежды сменила простая рубаха с чужого, куда более широкого плеча, и пушистая шерстяная шаль, в которую он кутался взамен плаща от кусачего предрассветного заморозка.       — Я велела не приходить, пока тебя не позовут, Даэрон, — холодно проронила королева.       Трандуилу стало почти дурно, но вместе с тем ясно: ему совершенно точно не мерещится, и это не шутки глохнущего от зелья разума.       — Ты много дней не смыкала глаз. Теперь уже нет нужды изнурять себя, госпожа. Времени наговориться будет еще предостаточно, но прежде стоит наконец и тебе отдохнуть, — снова раздался голос, тихий, текучий, вековечный, и память от него делалась внятной и близкой, будто он слышал его речь в последний раз только вчера. — Верно, Трандуил?       Воцарилась неспокойная тишина, будто это сам воздух, а не угли в печи, потрескивал и искрил от напряжения, но молчание было недолгим.       — Он прав, — сказал принц: прямой вопрос заставил встрепенуться и начать наконец думать, а вместо растерянности накатила здоровая холодная злость. Грудь теснили тугие повязки, не давая вздохнуть, но даже тихий голос был тверд и решителен. — Кто позаботится о королеве?       — Об этом не беспокойся, — сказал Даэрон. — Славное медвежье племя вас не обделит и не обидит. Если бы не их вождь, не знаю, был бы ты сейчас в живых. По правде говоря, не думаю.       Владычица промолчала и по-прежнему не двинулась с места. Принц как никто знал, что ее упрямству нипочем никакая усталость, а сам он пожелал бы сейчас вовсе остаться один, но знал, что едва ли ему это пока позволят, и потому из двух зол выбрал меньшее и негромко, но непреклонно сказал:       — Ступай. Довольно.       — Принц дело говорит, королева, — подхватил Даэрон. — Видишь, мы с ним уже отыскали общий язык, и волноваться тебе больше не о чем.       — Что ж, сын. Как пожелаешь, — сказала леди Хельвен, недовольно взглянув на зачинщика переполоха, но песнотворец и ухом не повел — он своего добился.       Владычица поднялась с постели, не решившись тревожить болезненную гордость сына. Даэрон отворил перед ней резную створку; снаружи уже ждали стражи, готовые проводить лесную королеву в ее покой. Поравнявшись с песнотворцем, леди Хельвен остановилась, холодно взглянула ему в глаза и сказала:       — Не вздумай донимать его разговорами, Даэрон. В дела моего сына я влезать не стану, и объясняться друг с другом вы будете сами, как пожелаете, без моего участия. Но не сейчас.       — Я услышал тебя, королева. Обещаю не проявлять излишней инициативы, — усмехнулся песнотворец, прекрасно зная, что ему и не придется — Трандуил, скорее всего, окажется куда менее сдержан, чем он сам.       В ответ его будто ледяной водой окатило. Пристальный взгляд острых синих глаз Владычицы притушил его веселье — Даэрону сделалось не по себе от этого молчаливого выражения власти и воли — он уже давно отвык от того, чтобы на него так смотрели.       Песнотворец коротко и молча поклонился, и она ушла в сопровождении людей.       А Даэрон остался и плотно затворил за ними двери.       — Не волнуйся за мать, — сказал он, — Владычица, кроме тревоги за тебя и усталости, невредима, а Морхант устроит королеву, как полагается. С ним ты тоже повидаешься, но позже, а сейчас не стоит создавать здесь лишнюю суету.       Трандуил обратился к тихим звукам: невесомые шаги, которые он скорее угадывал своим привычным ночным чутьем, чем слышал, приблизились. Призрак его бывшего наставника сливался с предрассветной теменью, не рисовался даже зыбким контуром — лишь колебания во мраке, тихий звон да шорохи выдавали, что рядом кто-то ходит и что-то делает.       — Я бы и вправду сказал тебе — спи себе и ни о чем не тревожься, но боюсь, я уже чересчур тебя перебудоражил и поговорить нам все-таки придется, — продолжил Даэрон. Баюкающий глубокий голос полнил тишину, чистой песней вплетаясь в шум огня и наступающее утро, но Трандуилу совсем не делалось сейчас от него хорошо и спокойно.       Даэрон сел рядом; на запястье принца легла прохладная и спокойная ладонь, прижала колотящуюся жилку, по ней читая его нарастающую злость, и Трандуил, от этого прикосновения наконец придя в себя, выдернул руку.       — Не смей.       — Не смею, — миролюбиво согласился песнотворец и послушно отстранился.       Оставив принца в покое, Даэрон встал и зажег несколько свечей, поставив их так, чтобы пятна света не попадались принцу на глаза, но разгоняли сумрак и ему самому давали видеть отчетливо, а потом придвинул к самому изголовью тяжелое кресло, уселся напротив бывшего подопечного, разглядывая переменившееся до неузнаваемости лицо, и задумчиво проговорил:       — Правда, будет очень славно, если ты все-таки позволишь мне посмотреть, как у тебя дела, и нам не придется затевать безобразную склоку по такому пустому поводу. Ты пролежал здесь четыре дня и четыре ночи, и я, признаться, здорово с тобой намучался и не хочу, чтобы все мои старания пошли прахом. Хоть я и не уверен, что твои раны — то, о чем нам стоит сейчас больше всего тревожиться. То, что изувечили — исцелится, но вот то, что будто исцелили… — Даэрон помолчал. — Что там делали с тобой, ты помнишь?       — Ты явился сюда за этим? Я ведь думал, ты давно мертв, — равнодушно проговорил Трандуил.       — Нет, душа моя, я жив, и я здесь, — ответил песнотворец, и от привычного обращения, что в последний раз принц слышал многие столетия назад, Трандуила передернуло, словно от липкого ледяного касания.       — Зачем ты здесь? — требовательно спросил он.       — Я пришел по следам старого врага, не подозревая, что отыщу и старого друга, — помолчав, выговорил Даэрон. — Мы сейчас долго можем оплакивать свои потери и злиться на наше перепутанное прошлое, и, видится мне, эти разговоры у нас еще впереди, но сейчас не трать силы попусту. Давай сперва проясним то, что произошло вот-вот, это куда важнее. Ты в здравом уме — это уже очень хороший знак. Но я знаю, у кого ты побывал, и вижу очень дурные метки на твоем теле, — проговорил Даэрон. — Не хочу судить, пока не понял о них ничего. Цена этого непрошеного дара спросится с тебя, быть может, не сейчас и не сразу.       Трандуил устало вздохнул и закрыл глаза: в тяжелеющей голове опять густилась сонливость. Даже помысел об умственном усилии был сейчас ненавистен, а то, о чем выспрашивал песнотворец, хотелось наоборот поскорее забыть, а не вызывать в памяти, но Даэрон оказался прав — Трандуил был в себе, и потому не позволил мимолетной слабости взять над собой верх.       — Сперва ты скажи, откуда вдруг такая удивительная осведомленность, — ровно проговорил принц. Голос его был по-прежнему немногим громче шепота, но звучал твердо и ни разу не дрогнул. — Если ты думаешь, что тебе достаточно ожить и выскочить вдруг из ниоткуда, прикинувшись спасителем, и я встречу тебя с распростертыми объятиями после всего, что было — ты заблуждаешься.       — Вот теперь я вижу, что тебе и впрямь намного лучше — ты начинаешь язвить, — вздохнул Даэрон. — Хорошо. Я расскажу, отчего я здесь, а ты помолчи — разговаривать много тебе не стоит.       — Что ж, попробуй меня развлечь и объясниться, — Трандуил ухмыльнулся и лениво сомкнул веки, потушив льдистый переблеск в глазах. Даэрон заметил — они все больше яснели: дыра зрачка, раньше грязно-серая и широкая, съежилась в узкое черное пятно, а вокруг расцветала хрустальная голубизна. Переменилось и лицо — левая щека светлела, ровнялись с белой кожей тонкие паутинки почти прозрачных шрамов. И все это произошло за несколько дней — очень быстро, почти на глазах, тогда как все прочие раны на его изможденном теле едва начинали заживать.       Это был еще один дурной признак чуждой, не его собственной, извне пришедшей силы.       — Ты прав, я об этом осведомлен, пожалуй, лучше, чем кто-либо, — проговорил Даэрон. — Хозяин форта, где тебя держали, был когда-то человеком, и не простым — а потомком Западных Витязей. Мы вместе прибыли из Нуменора — там я долго жил с людьми, но это долгая история, и ей не сейчас суждено быть рассказанной. Скажу лишь, что я знал его, и мы были близки, пока он меня не предал, сделавшись слугой Врага и в награду получив колдовскую силу и знания. Их-то на тебе, боюсь, и испробовали в полную мощь, а прежде — подвергли опытам и испытаниям многих других, чтобы проверить, на что способно это колдовство. Теперь тебе понятно мое об этом беспокойство и моя к тому причастность? Я искал предателя здесь, в лесах на севере, еще летом узнав о том, что он не потонул вместе с Эленна-Норэ. Помимо прочего, это с его помощью Сады Энтиц и Излучину спалил ползучий огонь, сбереженный вражьими слугами в умбарских гаванях на далеком юге. Как видишь, мне о многом есть, что рассказать, но сейчас подробностями утомлять тебя не стану — нам не хватит утра, а тебе сил, чтобы все это выслушать.       — Я сломал ему шею, — с легким удивлением проговорил Трандуил, совсем равнодушным оставшись к прочей части его рассказа. — Но не убил.       — Да, вот она сила колдовской несмерти во всей своей красе, — поразмыслив немного, устало подтвердил песнотворец. — Тело можно изувечить, а оно все равно будет жить. Я упокоил его… как следует. О нем теперь забудь навсегда.       — Кто еще был там, в форте? — спросил принц отчужденно. Песнотворец улыбнулся уголками губ, отчего-то сразу догадавшись, о ком он спрашивает.       — Она искала тебя. Металась в метели, бедное испуганное дитя, не разбирая дороги, и мы пошли вместе. У меня перед ней большая вина — но даже этот страх не отвадил ее от цели… — Даэрон помешкал, помолчал, а потом решился. — Вот что, слушай все с самого начала — если, конечно, не уснешь. Владычица тебя жалеет, опасаясь излишне утомлять, но пребывать в неведении куда беспокойнее, чем знать даже неприятную правду.       Трандуил не собирался спать. Он слушал негромкий голос, что неторопливо повел его теми дорогами, что Трандуил не видел. Сперва через огонь, где им случилось всем вместе метаться в лесном пожаре минувшей осенью, а песнотворцу — ошибиться и ранить Итариль; потом через метель, где Даэрон зимой отыскал линдонскую деву снова и где они чудом не попались стае варгов; поведал затем о медвежьем племени и деревне, где они встретили нежданную и негаданную помощь, и о том, что было дальше, до самой обратной дороги, где собственная память принца сомкнула долгий рассказ песнотворца с его собственным первым пробуждением после бесконечного забытья. Даэрон повествовал бережно и коротко, стараясь излишне не тревожить усталый разум и поменьше упоминать себя самого; а Трандуил сонно и почти безразлично внимал его голосу, который звучал через тысячелетия, и ничего у него не спрашивал.       Когда Даэрон замолчал, уже давно рассвело. Спокойная ночь развеялась, и сквозь затворенные ставни сочился слабый свет и разноголосый шум проснувшейся деревни. За долгое время Трандуил впервые встретил рассвет в ясном рассудке и внимал ему удивленно: незнакомое место говорило незнакомым языком, отчего неожиданный интерес тронул окоченевшую душу, и болезненно-острый слух принца заблудился в разнозвучной наружности, которая с рассветом забурлила где-то далеко за стенами его вынужденной тюрьмы.       Странно и непривычно было слушать жизнь после холодной черной ямы — будто не взаправду, будто сон.       Тихо постучали в дверь; снова возвратившись в узкий мир вокруг себя, Трандуил теперь сонно и отстраненно слушал, как Даэрон сначала негромко с кем-то говорит, потом тихонько звенит и по-прежнему невесомо ходит. Он мог бы посмотреть, но смотреть ему не хотелось; видеть было непривычно, тошно, и по-прежнему непонятно.       То, что не давало ему покоя тридцать пять веков, что снилось ему ночами, что лилось бесконечными реками вина, вдруг невероятным образом исполнилось, но свет, подаренный тьмой, не приносил ни радости, ни избавления от тревоги.       Он не приносил ничего, кроме неодолимого желания забиться обратно в бессветную темень.       — Думаю, я теперь на твои вопросы ответил, — сказал песнотворец, напомнив о себе и этим благодушия Трандуилу не прибавив, — но, вижу, и впрямь тебя утомил и твой собственный рассказ придется отложить на потом. Не беда. Тебе надо поесть и отдохнуть.       Узкие губы принца неприязненно вздрогнули; песнотворец иного и не ждал.       — Давай не будем унижать тебя кормлением с ложки, а меня — уделом заботливой сиделки, — сказал он. — Уж поверь, своей честью я поступлюсь без особых сожалений, а вот тебе придется несладко.

***

      Даэрон вздрогнул, просыпаясь испуганно и резко, будто от удара, и в ужасе вцепился в лежащую у самого его лица белую руку, распятнанную бледнеющими синяками — точно ладонь мертвеца, на которой цвели трупные пятна. Но навеянный дурным сном страх уже рассеялся, и, спохватившись, песнотворец разжал пальцы, отнял голову от края постели и поглядел на Трандуила: принц по-прежнему спокойно спал.       Даэрон выпрямился в кресле. Уже заново темнело; в узкой полоске приотворенной ставни виднелся далекий трепещущий костер да клочок едва звездного синего неба. Вахту свою он нес еще с полудня — Трандуил, позволив себя осмотреть, уснул, а песнотворец его стерег, пока сам не провалился в сонные грезы. Они позвали, тихо накатывая, будто ласковые волны, а едва поддался — накрыли с головой, которую он так опрометчиво положил на край теплого мехового ложа.       Даэрон не удивился своей слабости — он не помнил, чтобы хоть раз в своей жизни так долго пел. Он чувствовал себя до дна вычерпанным, но вместе со смертельной усталостью на него снизошло невиданное облегчение и спокойствие, которого его душа не ведала уже очень, очень давно — даже в гроте Нимродэль, в ее ласковых руках и теплой постели.       Песнотворец подумал о своей бедной затворнице, но воспоминания о владычице белого грота не грели, а резали больно острой тревогой и дурным предчувствием. И он никак не мог понять, на кого же из них двоих ложится зловещая тень его слепого предвидения, которое еще ни разу и ни о чем не сказало ему ясно.       Легкий шорох в вечерней тишине почудился оглушительным треском. Даэрон встрепенулся и встревоженно прислушался — кто-то ходил под окнами на легких, но не слишком ловких ногах. Дом вождя стоял особняком, совсем рядом шумела лесная опушка, а за нею черной ровной стеной вставала безлюдная чаща; но широким кругом у стен сидела стража, и весьма странным показалось, что кто-то так запросто сможет сюда пробраться и шастать под окнами. Поднявшись, Даэрон бесшумно проскользнул мимо ложа спящего принца, но тут чуткое ухо уловило затаенное дыхание и перешептывания. Голосок был тоненький и звонкий, как ручеек, и песнотворец сразу успокоился и было вернулся, но потом все-таки не удержался, прянул к окну и распахнул ставни.       Точно мыши от света, в разные стороны прыснули три маленькие фигурки, нырнули в трескучий бересклет и снова настала звенящая тишина — только сверчки скрипели в ночи.       Даэрон постоял, поухмылялся в темноту; оттуда его, кажется, тоже во все глаза разглядывали.       А потом его позвал тихий шорох в глубине полутемного покоя.       — Ты все еще здесь?       — Ты ведь не решил, что я тебе приснился? — Даэрон вернулся и уселся обратно в свое сторожевое кресло, оставив окно приоткрытым. Налетела вечерняя прохлада, вторглась в душный покой и принесла с собой запахи из леса, до которого рукой было подать, и где рыскали беспокойные ветры, свистели в едва обросших ветвях и против течения гладили серебряную речку. С воды тянуло холодом, и после густого, точно сироп, воздуха в жарко натопленной избе глоток ледяной весны одурманил не хуже крепкого здешнего меда.       — Это бы меня не опечалило, — надменно ответил Трандуил. Вот уж у кого весна в крови, а он ни сном ни духом — ему будто все равно, и лес его не дозвался.       — Я и не думал, что ты обрадуешься нашей встрече, — холодно произнес песнотворец, враз сделавшись мрачнее тучи. — Я бы ее тоже не искал, будь моя воля. Но судьба распорядилась иначе.       — Этой встречи искал я, — процедил Трандуил, взметнув на него колючий голубой взгляд. Тот угодил точно в цель, глаза в глаза, и Даэрону там не лед почудился и не злость, а клубящееся темное нечто. Стоило приглядеться, оно пропало, но сосущее неприятное чувство где-то под горлом осталось, а спину тревожно захолодило; принц же тем временем продолжил. — Тридцать пять столетий назад. Искал, пока мог.       — Я знаю. И знаю, куда привела твоя дорога. Мне горько было об этом услышать, — оборвал его Даэрон. Голос песнотворца ожесточился, будто замерз, утратил свою чарующую прелесть и теперь чеканил слова бесстрастно и резко. — Но не думай, что я оплакивал твою участь или стану делать это сейчас. Не затевай ненужного спора, Трандуил. Я его не хочу, а ты в нем не победишь.       — Выходит, тебе про все было известно.       — Разумеется. Вот что, раз ты хочешь, чтобы я перед тобой отчитался — слушай, душа моя, — с ядом процедил Даэрон. Старая злоба, давно потухшая, вмиг вспыхнула раздутым углем. — Ты обманул меня и помог ей! Одно это могло приговорить тебя, если бы о твоем участии в ее бегстве прознал Тингол, но я ни слова не сказал королю о тебе, и бросился искать его дочь, надеясь все исправить! Так мне ли надо вдруг оправдываться?!       — Я сделал то, о чем она просила, когда ты, будто цепная собака, стерег ее двери и доносил о каждом ее вздохе. Ты обезумел, — прошипел принц; его собственная старая обида и память одолели тридцать пять веков словно тридцать пять дней и отшвырнули назад, в стены Менегрота, а гнев придал сил и легко превозмог сонливость и немощь. — Тебя она возненавидела больше, чем стены своей тюрьмы — те ее хотя бы не вожделели!       — Ты по-прежнему веришь, что сотворил благо?! — оборвав его на полуслове, воскликнул Даэрон, вскочив с кресла, но потом словно волна схлынула, и он упал обратно, а голос его ослаб, утих, зашелестел будто крона под ветром, и слова полились торопливой скороговоркой. — Это теперь не важно. Ничего уже не исправишь. Ее нет. Нигде больше нет. Нет ни Тингола, ни Дориата. Нет никого — остались только мы с тобой и наша память. Не заговаривай об этом больше, не береди их могилу на дне моря. В этих разговорах мы не отыщем ни истины, ни покоя.       Короткая буря улеглась, едва занявшись. Трандуил с трудом перевел дух: короткая вспышка сожгла все силы, а теперь, когда перегорело, ему стало холодно и душно.       — Прости, я не должен был, — когда Даэрон заговорил снова, голос его сделался спокойным — ни холода, ни яда, но будто высох и охрип. — Ни к чему эти пляски на костях.       — Так что же тебе теперь от меня надо? — спросил Трандуил, и вопрос сначала поставил песнотворца в тупик, но потом ответ сам собой пришел в его голову.       «Как же я устал, — подумал Даэрон, поглядев на принца и вспомнив то, о чем говорил когда-то владычице белого грота, — и понимаю еще меньше, чем прежде, но сейчас я будто бы нащупал верный путь».       — Знаешь, что меня более всего тревожит? Слишком многие дороги сплелись в один клубок, — вслух сказал песнотворец, устало смыкая веки. — И били — по тебе, а цель-то — будто бы иная…       — Здесь ты не нужен, — отрезал Трандуил. — Ты помог, и за то я тебе благодарен. Если за свое участие ты хочешь награду — проси, что пожелаешь, а потом ступай, куда хочешь. Но в дела мои не вмешивайся.       Даэрон едва успел открыть рот, и распахнулись двери.       — Ты слышал, что сказал принц, — Владычица еще до того, как войти, услышала последние слова, и песнотворец так и не успел им возразить. Королева переступила порог, а за ее плечом высилась могучая фигура Морханта. В его глазах, едва он глянул на мрачного эльфа, засветился смешливый, но не злобный багровый огонек, а вот Владычица глядела холодно и сурово, по-королевски величественная даже в простом и грубом облачении: платье из некрашеной сизой шерсти с тканевым опояском облекало прямой и твердый стан, а сияющее золото волос пленила тугая коса.       — Ступай, — велела она, и песнотворцу ничего не осталось, кроме как послушаться и с молчаливым поклоном уйти.       Сейчас им и впрямь нужно было обоим остыть и подумать.       Трандуил переменился. Если собственная душа песнотворца смирилась, притупились и злоба, и обида, и старая память, то его бывший подопечный взрастил на своих бедах что-то совсем иное.       Морхант вошел с Владычицей, и теперь разглядывал хмурого принца, пока леди Хельвен молчаливо захлопотала над чем-то подле сына. Стало немного светлее, и Трандуил пригляделся к чужаку, но едва слабые глаза различили первые черты, затеплившиеся сквозь сумрак, быстрое и понятное узнавание пришло само собой и напомнило о гулком биении, что он слышал во сне и что неустанно звало его из черного забытья.       — Ну здравствуй, королевич, — проговорил вождь с улыбкой. — Рад, что ты наконец проснулся, добро пожаловать в мой дом. Не обессудь — кров наш для дивного народа, конечно, грубый и дикарский, не ровня вашим палатам, зато надежный. Меня зовут Морхант, и здесь я всем заправляю.       — Я знаю. Мне сказали, — ответил Трандуил, старательно наводя взгляд на его лицо и ровняя голос. В сон принца больше не клонило, но каждое движение или глубокий вздох по-прежнему напоминали о том, что постель ему еще не скоро случится покинуть. — О тебе и о том, что ты помог мне и королеве. И я этого никогда не забуду.       — Вот уж верю, наслышан о вашей долгой памяти, — расхохотался Морхант. — Ну, полно, не стану тебе досаждать. Еще поговорим, когда вдохнешь полной грудью.       Вождь ушел, а Владычица, крепко затворив двери, склонилась над сыном. Трандуил устало ей улыбнулся, чувствуя, как лицо тронула прохлада и влага. Леди Хельвен ласково отерла ему лоб, но принц мягко отстранил ее руку и пристально вгляделся в светлый лик.       Не серая муть была теперь перед глазами, а молочный туман, будто летучая морозная дымка, и сквозь нее проступала лилейная белизна ясного лица в сияющем обрамлении золотых кудрей. Глаза — как две бледные искры, а еще ему почудилась печальная тихая улыбка. Увидеть бы яснее черты — но нет, все плыло и мешалось в слитые пляшущие пятна.       Мир оделся бледными цветами, едва пока различимыми в полумраке, в котором Владычица чутко берегла слабые глаза сына. Голова отвыкла соотносить их со словами и названиями, как и все прочее, что раньше он мог лишь слушать или касаться. То, что возникало вокруг, совсем оказалось непохоже на то, что он представлял: вовсе не такой мир был на ощупь, как на свет. Большой, объемный, ужасно путаный — в нем оказалось слишком много всего. Принц не знал, как ему все это теперь объять и уложить в своем рассудке. В темноте было покойно и ровно, и в нее приходило лишь то, чего искал он сам, и ничто не тревожило его попусту. А теперь ему в лицо плескали черты и непонятные сполохи, исчез всякий порядок, упали стены и выстроились непрошенные дали, и в этом беснующемся кошмаре как-то надо было теперь жить. Принц чувствовал себя выброшенной на берег рыбой.       — Есть ли новости? — спросил Трандуил, разогнав все мысли и лениво пошевелившись под гнетом теплых мехов. Королева села рядом, и он прильнул к матери, устало и задумчиво умостив на ее коленях голову.       — Нет, сын, — ответила она, путая в коротких волосах потеплевшие пальцы. — Вокруг тихо, а гонцы наши еще не прибыли.       — Уезжай, как только из Орофарнэ прибудет гарнизон, — сказал Трандуил, помолчав.       — А что же ты? — она не спорила. Она никогда с ним не спорила, даже сейчас, когда материнское сердце стиснуло дурное предчувствие. Она уже знала, что он ей скажет.       Война заберет у нее не только мужа, но и сына.       — Я в столицу не поеду. Нет нужды, — проговорил принц. — Теперь я вижу, куда идти, и как только смогу, отсюда я отправлюсь на восток, к отцу.