Я вижу свет

      Минуло три дня, как они плыли вниз по течению, отдавшись на милость Андуина. Медвежья тяжелая лодка, упрятанная на переправе, оказалась цела, и, презрев риск, они доверились незнакомой воде. За три дня плавания они с Этиром оба почти не смыкали глаз, за исключением недолгих остановок, и почти не говорили, изнуренные дорогой и неусыпным бдением за опасными берегами. Итариль лишь поведала коротко о том, как они нашли горное логово, а Этир выслушал ее равнодушно, по-прежнему продолжая упрямо отмалчиваться, и тишина уже делалась невыносимой для них обоих. Скоротав вот уже три дня запертыми в узком пространстве и лишь изредка перебрасываясь короткими фразами по делу, они старательно не глядели друг на друга, будто боясь, что стоит пересечься взглядами — и кто-то из них не выдержит. Итариль, пожалуй, готова была сдаться и без того: ей жутко было думать о том, что творится в душе Этира, который остался один против всего мира и против себя самого, с кровью на руках и покалеченным рассудком. Этир выглядел измученным, жалким и старым; вот и сейчас, когда выдались недолгие минуты покоя и худой парус утвердился под переменчивым ветром, он сидел недвижный и сгорбленный, будто могильная статуя.       Фирион и то выглядел живее, хоть и нагонял зловещие мысли. Расположившись на носу лодки, он, как ему и велели, таращился вперед, выглядывая мели, водовороты и преграды, но порой принимался беспокойно поглядывать назад, на своих теперешних хозяев, будто все собирался что-то сказать или о чем-то спросить, но до сих пор молчал. Как Даэрон и обещал, он слушался: сажали впередсмотрящим — он занимал место на носу, велели грести — он брался за весло, но все-таки что-то неуловимо в нем переменилось, и словно по-другому глядели теперь стеклянные глаза цвета мутного моря.       — Фирион, — позвала Итариль, поглядев на нос лодки.       Покойник уже долго вместо того, чтобы бдеть сквозь сгущающиеся сумерки, разглядывал свои ладони, на которых расплылись сине-желтые пятна. Лицо его, раньше прозрачное и серое, теперь обрело землистый цвет и потемнело; быть может, это дотлевающий закат так жутко его красил, но теперь он казался совершенно мертвым, да к тому же еще и давным-давно.       Вместо ответа Фирион что-то невнятно пробормотал и даже не повернулся, и Итариль пришлось позвать снова. На этот раз покойник все-таки ответил.       — Меня не так зовут.       Итариль почувствовала, как по спине тянется холодок. Он сказал это спокойно, очень тихо, и именно от этой неизъяснимой тоски в его сиплом голосе ей стало очень и очень не по себе. Даже Этир, который сидел, впиваясь погасшими глазами в далекий берег, поднял голову и поглядел на Фириона, и Итариль решилась осторожно спросить:       — Как же тогда тебя называть?       — Не помню.       Мертвец опустил руки, придвинулся поближе к борту и снова уставился вперед немигающим взглядом дохлой рыбы.       Итариль переглянулась с Этиром, и тот лишь слабо пожал плечами и отвернулся. А Итариль поглядела назад поверх кормы и воды, на север, куда рвалось ее сердце, пока поводок обещания волок ее все дальше и дальше на юг. Небо перецветало из тусклой закатной зари в тучную темень неспокойной ночи, и вместе с сумерками густели дождевые облака, пришедшие с со стороны Великой Пущи, где давно уже гуляла первая весенняя буря. На исходе первого дня Андуин нырнул в низину, черно-голубая стена леса пропала из вида, и по обе руки, заслоняя обзор, взгромоздились каменные стены. На второй день Андуин круто вильнул, огибая высокий и острый клык скалы на пути русла, и там они впервые заметили орков. Те их, кажется, не видели: огромная черная свора, вытянувшись в узкую цепочку, стремилась от реки на восток, а после нырнула в ущелье, и на берегах снова воцарилась довлеющая пустота и безмолвие.       Ничего не поменялось и теперь, на исходе третьего дня. Уже окончательно стемнело, и заморосило мелким, как пыль, ледяным дождем. Итариль снова посмотрела на сгорбленную спину друга и поняла, что больше не сможет молчать рядом с ним ни минуты.       — Этир?       Он не шелохнулся, хотя ей почудилась короткая напряженная судорога, в которой сжались его плечи. Итариль помолчала; он так и не отозвался.       — Поговори со мной. Даэрон рассказал мне про колдуна, но я хочу хоть что-нибудь услышать наконец от тебя.       Ответом ей послужила прежняя тишина, и они одолели не меньше полумили, прежде чем Этир наконец ожил, немного распрямился и глянул через плечо.       — Он нашел меня тогда, осенью, в лесном пожаре, — его охриплое горло едва пересиливало плеск воды и напирающий на парус ветер. — Выступил из огня, такой… холодный, что даже пламя его не ело. Мне тогда именно так почудилось.       Едва начав, он вдруг потух и замолк. Итариль долго и напрасно ждала, что он продолжит, решилась его позвать, а Этир, неожиданно обозлившись, искоса сверкнул глазами.       — Что ты хочешь от меня услышать? Мольбы и оправдания — что я не ведал, что творю? Или что боролся с колдовством и наваждениями? — спросил он, едва владея голосом. — Нет, я ведал, и я не боролся. Потому что эти желания и цели были будто на самом деле мои! Я осознавал все отчетливо и думал ясно, своей собственной головой. Я даже не понимал, что это чуждая воля, и я страстно хотел всего этого сам, и я продумывал, как мне все устроить, как не попасться, как…       — Как сделать так, чтобы я ни о чем не догадалась, — тихо закончила за него Итариль. А Этир уже успокоился, вяло кивнул и отвернулся, сжав дрогнувшие губы.       — Это ты напал на принца там, в его доме. А мы все были уверены, что это был чужак, который там, в пожаре, едва меня не убил. Даэрон тогда думал, что это я колдуну попалась…       — А потом я рассказал им про горное убежище, — не слушая ее, выговорил Этир. — Показал, как пройти, где прячется стража, и что там внутри.       — Вот зачем ты так рвался поехать с нами, — с горечью проговорила Итариль и умолкла. Перечислять ему его же преступления — как камнями закидывать, а она на себя роль палача брать не хотела.       Он с нею прекрасно справлялся и сам.       Этир долго молчал, а потом взглянул в глаза с глухой и обреченной тоской, которая до сих пор пряталась за злым и упрямым взором, и Итариль догадалась, о чем он подумал.       — Я не знаю, удалось ли хоть кому-то выжить, — напоминание об Альфирин, юной княжне из подземного дворца, особенно тяжелым камнем навалилось на сердце. — Я покинула Орофарнэ той же ночью, когда узнала о случившемся, и я слышала лишь, что убежище сожгли.       — Когда мне дали знак, я выманил принца, — продолжил Этир, помолчав, и снова обессиленно сгорбился. Говорил он отрывисто, с трудом исторгая сухие слова, каждое как глубокую занозу доставая из больной памяти. — Напоил отравленным вином охрану, а потом Илин едва не помешала. Трандуил посылал ее на разведку, и она вернулась, когда остальные уже были мертвы.       — Она сумела добраться. Надеюсь, с ней уже все хорошо, — сказала Итариль тихо, заполнив повисшую меж ними тишину и хотя бы на одну смерть облегчив его душу. — Она нам обо всем и рассказала.       Этир снова долго молчал, а Итариль его больше не торопила, но в конце концов он поднял голову, взглянул наконец прямо в глаза и через силу продолжил:       — А после этого все перестало быть ясным. По дороге в форт я уже чувствовал, что что-то не так, но по-прежнему не понимал, что же я на самом деле творю. Меня будто одолевали наяву смутные, темные сны — словно кто-то издалека пытается докричаться, но ветер уносит слова, а долетают только слабые отголоски. И постоянно кто-то шептал в уши, и этот шепот заглушал все, — проговорил он, затихая. — Иногда он замолкал, и я будто просыпался. Наступало понимание, возвращалась вся память, я вдруг осознавал, что наделал, но потом — все заново.       — Этир…       — Так продолжалось, пока Трандуил не освободил меня.       — Он ведь понял, что это не настоящая твоя воля. И Владычица тоже это знает. Ты такой же пленник, как и они, и не в ответе за колдовство, которое направляло твою руку, — Итариль с трудом смогла вытолкнуть слова сквозь сжатое горло. Она совсем не была уверена, что принц думал именно так, и что Орофер, если им повезет добраться и его отыскать, вообще станет слушать их правду, но не могла сказать ему ничего иного.       Друг ее, кажется, осознавал это и сам, и его разбитые губы сломала мрачная ухмылка.       — Этир, — снова позвала Итариль, — что с ним сделали там?       — Я не знаю, — ответил он хмуро. — Я лишь однажды очутился внизу, в подвалах, и после этого меня заперли и никуда больше не выпускали, пока не собрались переправлять Трандуила. И меня — с ним.       — Переправлять куда?       — В Мордор.       Он снова надолго замолчал, а потом глухо выговорил:       — Я не видел ничего, но слышал… голос и чары. Они были как песни без языка и без звука — словно сырой холод, медленно ползущий в уши. Эти речи до сих пор у меня в голове, и кружат там, как стая ворон, — Этира передернуло, и в его глазах снова вспыхнул злой непримиримый огонек.       Он замолчал на этот раз окончательно, и Итариль отвернулась и снова забилась на дно лодки у кормы, пряча обветренное лицо от брызг и холода. Плащ свой она еще в форте отдала Владычице, а сама теперь куталась в накидку Фириона, на что равнодушный к холодам и ветрам мертвец остался не в обиде. Светлая легкая шерсть, выпряденная чьей-то искусной рукой и теперь уже серая от грязи, отмокла, потяжелела, но все-таки немного грела и не пускала к изможденному телу ветер. Укутавшись ею и сжавшись в комок, Итариль притихла и напряженно вглядывалась в западный берег — не мелькнет ли среди темени огонь или тень. Но перед глазами плыла чернота и в ней еще чернее — стволы и скалы, и ни единого движения, будто Андуин вымер по оба своих берега.       Далеко за полночь им все-таки пришлось остановиться и причалить к берегу, прячась в обломках прошлогодних камышей. Река, грохоча, разливалась впереди, и бурливые течения путались там меж камней; в темени на порожистый участок решили не лезть — даже зоркие эльфийские глаза слепила беззвездная ночь. Наутро отплыли, едва на небе забрезжила слабая серость, миновали шумный разлив и река повлекла их дальше. Так минуло еще двое беспокойных суток — они то летели верхом на течении, то крадучись ползли. При свете выбирались на берег и там дневали, а плыть, если Великая река благоволила, старались прячась в ночи.       Где-то там, далеко впереди, был Лоринанд. На шестую ночь Итариль, заняв привычное место на корме и не сводя глаз с доверенного ей западного берега, вспоминала, что слышала о приречных землях в Эрин Гален и прикидывала, сколько же им еще до ясеневого леса. Было тихо, и бесплодный дозор за пустыми берегами незаметно ее успокоил. Ветер и вода поутихли, запели стройно, и она сквозь больную дрему слушала баюкающие переливы волн, пока те не оборвались вдруг резким и громким, как вскрик, плеском. Из-за сильного толчка Итариль стукнулась затылком о борт, от этого окончательно проснулась и тут же вскочила. Лодка остановилась, вскинув широкий нос на пологий берег, Этир спрыгнул на мокрые камни, а вслед за ним вывалился и Фирион.       — Помогай, надо втащить ее выше, — сказал Этир. Итариль хотела было попенять ему на то, что позволил ей уснуть, но промолчала, и втроем они втащили медвежье судно на берег.       — Там, похоже, брод, — Этир метнул хмурый взгляд в сторону невидимой воды. — И мне почудилось, я видел огни.       — Орки?       Друг ответил ей усталым и мрачным взглядом. Силы у них обоих давно уже кончились, теперь кончалось вслед за ними и упрямство, а тут еще и замаячила новая напасть.       — Идем, — сказал Этир, — попробуем спрятаться и переночевать. До Лоринанда, похоже, уже совсем недалеко — северные границы в паре дней пути. Если повстречаем пограничных стражей, сможем узнать дорогу и новости.       И первым прянул прочь, торопясь покинуть берег. Итариль поспешила следом, но едва смолк за спинами гулкий Андуин, как спереди, из-за заступавших дорогу холмов, накатил далекий низкий рокот. Слитный, стройный, как будто вторая грохочущая река, но это не был голос воды. Где-то там, далеко за вздыбленными кручами, земля стонала под тысячами ног, а потом ветер принес к самой реке сиплый отголосок трубного рева.

***

      Трандуил сидел, в полусне смежив веки, и отрешенно внимал монотонному голосу огня в печи. Когда надоедало дремать и слушать, он открывал глаза и смотрел. Занятие это было довольно мучительное: глазам, не знавшим света тридцать пять веков, даже слабая его искра была как укол иглой, а от напряжения в бесконечных попытках сосредоточить взгляд в голове поселялась оглушающая боль и еще долго мучала непроходящая тошнота.       Но он упрямо пробовал снова и снова. Когда Трандуил очутился во мраке, он с трудом учился познавать невидимое окружение руками, а теперь, обретя свет, он с такой же опаской ощупывал предмет за предметом неумелым взглядом, и это напоминало ему игру в загадки - зрение никак не вязалось с отвыкшим от него разумом. Трандуил смотрел, но не понимал почти ничего из того, что видел, даже когда мир ненадолго обретал острую резкость.       Мать хотела помочь, но это его только злило, и Владычица больше не тревожила сына без нужды по этому поводу.       Сейчас, уже утомившись от очередных попыток помирить глаза и голову, Трандуил был один, но знал, что это ненадолго. Уже вечерело, узкая и болезненная полоска света в прикрытой ставне тускнела, становясь бережной и мягкой; небо сделалось синим, вокруг дома занялся оглушительный сверчковый стрекот — как сигнал. Сквозь него принц легко расслышал осторожную поступь и ухмыльнулся себе под нос.       Стукнула ставня, в покой хлынул вечерний свет, достаточно терпимый, чтобы на его фоне видеть, как на высокое окно проворно забирается маленькая темная фигурка, а потом, опасно свешиваясь вниз, тянется и втаскивает кого-то следом, пока где-то внизу их торопит еще один приглушенный звонкий шепоток.       — Разве двери заперты? — поинтересовался принц с нескрываемым весельем.       — Отец не велит. Говорит, чтобы мы не донимали тебя попусту, лорд Трандуил, — ответ прозвучал застенчиво, почти напуганно — а ну как и правда они его злят и надоедают? Младшая дочь вождя наконец тихонько соскочила на пол и втащила за собой братьев. В определении возраста человеческих детей Трандуил был не силен — он их, по правде говоря, раньше никогда и не видел. Мелких черт их лиц он не разбирал, и видел смутно лишь живые угольки темных глаз, да совершенно одинаковые у всех троих темные кудри.       — Неужели лучше уморить меня скукой? — насмешливо спросил Трандуил.       Бездеятельность действительно его допекла. Голова давно уже была ясной и трезвой, Трандуил понемногу поднимался с постели, но еще не набрался сил покинуть стены своих покоев. Мать почти все время была при нем; Даэрон же заявлялся лишь за тем, чтобы помочь с перевязками да целительными песнями, а о прочем молчал — не то гордость взыграла, не то совесть.       Да и Трандуил не хотел больше черпать ничего со дна старой памяти.       Младшие дети вождя ему не докучали — он находил в их присутствии странное умиротворение. Его заточение хоть немного оживлялось, а они с трепетной застенчивостью, затаивая дыхание, ловили каждое слово принца. Перед королевой они робели, Даэрона боялись. А вот раненый королевич, растерявший добрую половину цепенящей эльфийской прелести, от которой у смертных кровь стыла в жилах, для них был ожившей сказкой, запертой поневоле в их собственном доме, близкой и вовсе не чуждой.       Носа коснулся слабый запах лесного шафрана и в ладонь втолкнулся маленький мокрый пучок: тоненькие зеленые свечки с нежно-лиловым огоньком на верхушке.       — Мы нарвали их в лесу.       — Вижу, Вальда, — откликнулся Трандуил с ленивой улыбкой, вдыхая тонкий дух первых весенних цветов. — Но ваш отец бы этому не обрадовался.       — Он не узнает. Они с Даэроном очень заняты, — почти шепотом, точно выдавая какую-то тайну, ответила та.       — Заняты? Чем же?       — Играют в какую-то странную игру. Даэрон вырезал фигурки, и…       Трандуил даже не дослушал, и его уже разобрал смех, который он еле сумел сдержать — смеяться было больно до темноты в глазах, но унять веселье вышло далеко не сразу.       Песнотворец везде и всегда оставался сам себе верен.       Словно в подтверждение его мыслям, в темно-синем проеме мелькнул размытый уголек; Трандуил, заметив юркую птицу, протянул ладонь, и дрозд уселся на кончики пальцев, крепко впиваясь острыми иглами маленьких когтей.       — Все следишь, маленький доносчик, — сказал Трандуил узкому размытому пятну на своей руке. Дрозд встрепенул крыльями, переступил колючими лапками, но не улетел; пятно шевелилось - птица рассматривала его внимательно то левым, то правым глазом. — Позови-ка своего хозяина. Есть у меня к нему один разговор.       Лицо обдало слабым ветерком от всплеснувшего крыла, и уголек вылетел в густеющую синь. Трандуил проводил его взглядом и присмотрелся: в широкий проем было видно самый край звездистой россыпи, сложившейся в тусклый и смутно знакомый порядок, а на низком горизонте, еще сливочно-белом, но уже совсем бессветном, мерцала большая колючая искра, такая яркая, что Трандуил не смог на нее долго смотреть и отвернулся.       Этой звезды он раньше не видел, — ее не было на небе три с половиной тысячелетия назад — но узнал ее сразу.       — Эарендил, — промолвил Трандуил, ни к кому не обращаясь, но тут же услышал, как все трое, до этого уже заняв себя какой-то возней у печки, тут же притихли, дружно придвинулись и затаили дыхание, внимая его голосу. — Давным-давно, когда на дне западного моря еще шумели леса и стояли древние королевства, Эарендил был витязем и корабелом. И у него была славная судьба, но по мне, участь его незавидна: в награду за свершенные подвиги ему назначено вечно и одиноко плавать в черной пустоте.       Пока он говорил, слушателей у него прибавилось. Даэрон явился на зов быстро — будто ждал. Вошел, поглядел на детей, и те под неприятным черным взглядом мигом притихли, даже дышать боясь.       — Твое сердце, я вижу, не теснит восторг перед благословенной звездой, на которую всякий смотрит в надежде в час нужды, — заметил песнотворец.       — Я привык обходиться без звезд и без благословений, — ответил Трандуил, лениво следуя взглядом за темным силуэтом. Даэрон устроился напротив, как обычно, а принц сел прямо и взглянул на него точно с трона. — И я не о них с тобой собрался говорить.       — Я слушаю тебя, — песнотворец склонил набок голову, разглядывая лицо Трандуила.       Вот и все. Две ночи назад еще видны были последние отметины огня, а сегодня левая щека совершенно разгладилась, растаяли последние белые рубцы и ни следа не осталось от тысячелетнего неугасимого тления. Зеркальным отражением невредимой правой стороны проявились светлые крохотные пятнышки и на левой скуле — настоящие, не рисованые тщательным мороком. Прозрачная ледяная белизна никуда еще не делась, и скулы были до больного резкие, но это, как и все прочие его увечья, был лишь вопрос времени. Глаза просияли чистой светлой синевой, не омраченной ни единым пятном мути или дурным и лютым блеском из глуби черного зрачка, что привиделся Даэрону раньше; и, хоть и взгляд до сих пор устало и рассеянно блуждал, песнотворец видел — он уже крепнет, яснеет, и незрячая бессмысленность рассеивается с удивительной быстротой.       — Я отправляюсь на восток, — проговорил Трандуил. — И мне нужен путь — наименее безнадежный и как можно более быстрый.       — Разумно. Это я про путь, конечно, не про Мордор, — Даэрон легко улыбнулся. — Но я-то чем могу тебе пригодиться?       — Не ты ли распевал мне о своих путешествиях с юга на север? Ты добрался от Итилиена до Эрин Гален, и невредимым исходил за зиму все приречье.       — Почти невредимым, — перебил песнотворец, не утерпев, чем вызвал на себя гневный и на удивление живой взгляд.       — Ты прошел, — подытожил Трандуил, — остальное не важно.       — Там, где проскользнул я, твоей свите все равно не пробраться незамеченными. А уж тем более теперь, когда Великая Пуща и берега кем только не кишат, оставшись вовсе без надзора. Кто остался у вас здесь, в Эрин Гален? Тысяча, две на весь лес? Да если и больше — чтобы идти напролом у тебя не хватит воинов, а для путешествия тайком их будет слишком много.       — Ты прав, но никто и не говорил о свите, — возразил Трандуил, терпеливо его выслушав. — Речь лишь о двоих, Даэрон.       Песнотворец хмуро утих; принц же, перестав сверлить его колючими глазами, перевел взгляд в дальний угол, где снова занялась тихая возня, безразличная к мрачным разговорам о враге и черном крае.       — Надеюсь, голова твоя не путает решимость и безрассудство? — спросил Даэрон. — Впрочем, времени подумать у тебя еще будет довольно. А если тебе интересно мое мнение, твой план никуда не годится.       — С тобой, или нет, я поеду через семь дней, — сказал Трандуил и прикрыл уставшие глаза.       — Не заставляй меня думать, что ясность твоего рассудка я переоценил, — после долгого молчания выговорил Даэрон. — Это пустая затея. Уж не обессудь, я на это не подпишусь.       — Снова, значит, уйдешь? — поинтересовался Трандуил насмешливо.       — Ты сам — ну-ка, вспомни! — гнал меня с глаз долой и велел не лезть в твои дела, а теперь вдруг просишь за тебя голову сложить, — Даэрон взметнул на него взгляд и сцепил зубы; раздражение мигом склубилось в грозовую тучу и едва не полыхнуло вспышкой злости, но он все-таки сдержал себя, перетерпел, опустил голову и устало потер висок, будто его прострелило болью. — Но не о том разговор. Уж куда мне меньше всего хочется искать дорогу — так это в Мордор. Особенно взвалив на свои плечи ответственность за королевскую кровь. Я бы сперва хорошенько подумал, душа моя.       — Думай семь дней, — согласился Трандуил. — А я должен там быть, чего бы мне это не стоило.       Песнотворец подпер щеку рукой, глядя как пляшет огонь в приотворенном заслоне жаркой печи. Одной мысли о близости к Черным Вратам ему было довольно, чтобы разум отуманивал неодолимый стыдный страх. Немало времени прошло, но ужас не забылся. Улегся куда-то на дно и оттуда по первому же зову выползал, и Даэрон не знал, где тот предел, за который он способен не пускать воспоминания о десяти годах в подвалах Саурона и оставлять свою голову холодной. А искать эту грань опытным путем ему не хотелось вовсе.       — Я об этом пожалею, — пробормотал он себе под нос и с усилием потер похолодневшее лицо. — Конечно, пожалею.       Они посидели в тишине еще немного; Даэрон снова крепко и тяжело задумался, хоть и решил уже все. Трандуил молчал и ждал, а потом оба встрепенулись, заслышав неясный шум.       Грохот копыт — сначала дальним эхом, а потом близким громом — разбил напряженное безмолвие. Вальда с братьями первой кинулась к окну и все трое как один ахнули, едва не вываливаясь наружу; вслед за ними выглянул и Даэрон.       Вороная кобыла уже остановилась у крыльца, горячно приседая на задние ноги и злобно кося единственным глазом на стражей, что сгрудились вокруг. За нею торопились еще конные, не меньше дюжины. Всадница, что скакала первой, сбросила с головы капюшон, освободив медное пламя волос, спешилась и ссадила с лошадиной спины дитя, что везла в седле перед собой.       Леди Хельвен уже вышла на высокое крыльцо, сбежала им навстречу, и юная эллет, едва ноги ее коснулись земли, бросилась в объятия к королеве.       *Alfirin — бессмертник