Я вижу свет

      Трандуил сидел, спиной опершись на ствол, укутавшись в черный медвежий мех и до самого носа натянув глухой капюшон, в котором прятался от света и холода. Он устроился один, в отдалении от золотых сторожевых костров. Вокруг них люди, приставленные Морхантом к королевичу, теперь ютились вместе со следопытами и стражами из Эрин Гален, что добрались на следующее утро за Илин и ее отрядом. Здесь стало необыкновенно тесно — широкий простор вокруг дома вождя обратился в маленький военный лагерь. Взметнулись легкие шелковые палатки, зажглись целыми созвездиями маленькие бездымные костерки, и отовсюду зазвучала знакомая лесная речь. Под вечер, вслед гаснущей заре, зашелестели тихие, как шепчущие ветры, песни. Иногда Трандуилу чудилось, что в печальные напевы вплеталась осторожным вздохом флейта, но ни разу среди волшебного строя певцов он не расслышал голоса ее хозяина.       Слушая мелодичные плачи, полные светлой скорби, принц задумчиво вертел в здоровой руке серебряную брошку с буковый листок, и чуткие пальцы привычно, не прося помощи у глаз, складывали в голове картину. Сначала принцу показалось, что это рыбка, изогнувшаяся в прыжке из воды, но потом он понял, что это все-таки иное. Гладкий, будто обкатанная водой галька, маленький кит с гордо надутой грудью и жемчужным глазом напоминал игрушку и принадлежать, пожалуй, мог только ребенку, но мать ему сказала, что это — застежка плаща, что отдала ей в форте Итариль.       Рассеянно поглаживая киту изогнутую спинку, Трандуил поглядел наверх. Над головой раскрылась медленно густеющая синь и облака, прозрачные, как будто бы напитанные светом, с жемчужной россыпью мутных созвездий в разрывах. Принц, впервые ступив зрячим под широкий небесный свод, разглядывал его переменившееся устройство, покуда только мог терпеть пытку бледным светом. Когда делалось совсем невмоготу глазам и голове, Трандуил смыкал веки и перечитывал увиденное по памяти. Беззвучный небесный купол рассыпался, и строился привычный мир из звуков, дуновений и догадок. Прижимаясь спиной и затылком к древесному стволу, принц ощущал тепло и тихий рокот древесной крови, бегущей внутри могучего тела по-весеннему бурно и стремительно, и от этого биения у него самого стучало в ушах. А издалека, словно с другого берега, доселе скрытого глухим туманом, хозяина наконец дозвался лес. Как будто невидимым порывом размыло плотную хмарь, расчистился обзор без конца и края, и дотянулся голос, связь и тысячи дрожащих струн. Все встало на свои места — прозрел теперь и разум, не упуская ни единый птичий крик или удар капели, внимая гремящей музыке весеннего непокоя, которой окатывало с ног до головы.       «Все по-прежнему, — сказал он себе, внимая своим струнам, — что бы они не пытались сделать, у них не вышло».       Однако, стоило открыть глаза, тревога, пусть и поутихшая, вновь вспыхивала, как раздутый уголь. По-прежнему было далеко не все.       За своими мыслями шагов он не услышал, и лишь когда у самого плеча выросла тень, очнулся и едва не вздрогнул, чего за ним отроду не водилось.       — Мой лорд?       Трандуил спрятал брошку в ладонь левой руки на перевязи, с осторожностью пошевелился, поднимая голову, и недовольно взглянул на Илин, нарушившую его одиночество. Стражница остановилась перед ним: узкий черный силуэт, объятый пламенем, в руке — лук с надетой тетивой, из-за плеча торчат иглы стрел, на поясе кинжалы, и сама — словно струна, натянутая, напряженная, будто бы вокруг них кипит бой, а не стоит спокойный тихий лагерь.       — Владычица сказала, ты не поедешь с нами в Орофарнэ.       — Не поеду, — проговорил Трандуил и сердито поджал губы, уже догадываясь, что последует дальше.       — Позволь мне пойти с вами, — Илин его ожиданий не обманула, но прежде, чем открыла рот вторично и озвучила все тщательно подобранные аргументы, Трандуил поднял руку, веля молчать, и сказал:       — Нет, ты останешься с Владычицей.       — Я подвела тебя, но больше…       — Об этом мы с тобой уже говорили, — принц поморщился — не то от досады, не то от боли — все-таки, голос повышать пока не стоило. — А повторять я не намерен. Мы идем вдвоем, и это мое окончательное решение.       — Трандуил, прошу, послушай меня, — упрямо процедила Илин, придвинувшись и сев напротив. Теперь, вблизи и не задирая голову, принц очень смутно, тускло, но уже чуть-чуть понятно ее видел. И все опять было совсем не так, как он себе придумал.       Ее лицо оказалось куда более открытым, нежным и тонким, чем ему напел ее глубокий голос, и очень юным, совершенно без печати тысяч зим — а ведь она была прилично его старше. Темная медь волос, что до сих пор он знал только на ощупь, и яркое сияние глаз, каких он никогда не видел у синдар — золотистых, будто солнечные блики на воде. Лесная суть и в прочем расписалась на обличье своего народа: не сияние бессмертной прелести, а скрытная сумеречная тень и холодный звездный свет — вот что принц видел на ее лице своими неумелыми глазами.       Он разглядывал ее долго и пристально, совсем забывшись — он новых лиц не видел тридцать пять веков, и каждое было в диковинку, как, впрочем, всякая деталь вокруг. Стражница сначала молча ждала, а потом отвернулась, будто смутившись, и Трандуил наконец опомнился, моргнул, и глаза его снова устало заблуждали безо всякой цели.       — Я слушаю, — напомнил Трандуил.       — Этот чужак, — Илин опять взглянула на него, нахмурившись, — он все темнит, и я ему не доверяю. Я пыталась говорить с ним, но все впустую.       — Это ты зря, — ответил принц с понимающей ухмылкой, — заговорит он кого хочешь.       — Неужели ты ему доверяешь?       — Да, — Трандуил безмятежно пожал плечами и тотчас проклял свою забывчивость — не смотря на то, что и Даэрон, и мать все еще пели над ним ночами целительные песни, тело выздоравливало до отчаянного медленно, и до сих пор любое резкое движение было мукой.       — Твое доверие обошлось нам слишком дорого! — воскликнула Илин. — Все это случилось потому, что ты поверил чужакам, Этиру и этой…       — Замолчи, — голос принца вмиг переменился, совершенно оледенев. — Не смей меня учить и обвинять, — раздельно произнес Трандуил. — Ты забываешь, с кем ты говоришь?       Стражница замолкла, сжала губы и отвернулась. Едва ли в самом деле устыдилась, но возразить все-таки не посмела.       — Мой лорд, — проговорила Илин, снова посмотрев на принца, заколебалась, в чем-то сомневаясь, но все-таки решилась. — Я больше не могу молчать. Все спрашивают о тебе. О том, что с тобой случилось, и почему теперь ты видишь. И я тоже хочу это знать.       — Оставь меня в покое, — велел Трандуил, теперь по-настоящему озлившись. В голосе Илин пряталась какая-то подозрительность и недоверие, а вопрос совершенно точно имел двойное дно.       — Ты не сможешь молчать вечно, — нарочито учтиво, но по-прежнему упрямо возразила Илин. — Ведь все это видят!       — Ступай прочь, — ледяным тоном процедил принц, и глаза его вспыхнули холодной яростью.       Илин безмолвно поднялась, склонила голову и удалилась. Трандуил кипел. В последнюю очередь он мог помыслить о том, что его самого посмеют в чем-то заподозрить, заставят отчитываться, а уж тем более — его собственная стражница.       Ничего вокруг не видя и не слыша, он не заметил, как снова оказался не один. На плечо легла чья-то ладонь, полежала немного, погладила, будто успокаивая, а потом Даэрон наконец уселся рядом, устало вытянув ноги. На коленях привычно устроилась флейта, рядом на землю песнотворец сгрузил что-то глухо стукнувшее и звонко лязгнувшее, а здоровую руку принца сжал на холодных глиняных боках узкого сосуда, тяжелого и до краев полного.       — Это лучшее, что я здесь нашел, — сказал Даэрон. — Правда, не на вкус.       Трандуил сделал глоток, и по пустому ссохшемуся нутру побежал жидкий огонь. Принц до сих пор едва мог есть, а вкус еды и воды совсем не ощущался, как будто зелья и чары, что вливались в него без конца в подвалах колдуна, сожгли всякую способность что-то чуять. От второго глотка в ушах начало звенеть, от третьего его уже повело, а Даэрон только усмехнулся, достал узкий нож и принялся за незаконченную фигурку, что принес с собой.       — Почему ты не хочешь взять ее с собой? — спросил песнотворец задумчиво. — Конечно, пойди мы втроем, затея от того не станет менее безумна, но мне бы точно полегчало.       — Она останется, — ответил принц, — при королеве. И если ты явился меня уговаривать — лучше сразу уходи.       — Нет, я пришел справиться о твоем самочувствии, потому что пока тебе по-прежнему нужен не провожатый, а сиделка.       Трандуил в ответ мрачно ухмыльнулся, понемногу цедя густую жидкость, безвкусную и жгучую, и чувствуя, как с небывалой быстротой пьянеет, но зато и согревается. Они сидели плечом к плечу; Даэрон молчал и занимался своим делом, бережно и неспешно раня ножом темное дерево и дотачивая на готовой медвежьей фигурке густую косматую гриву.       Сумерки сгустились. Костры стали совсем нестерпимые, и принц ниже надвинул капюшон. Больше никто не пел и у огней сделалось тихо — немногие в Орофарнэ знали вестрон, и когда смолкли песни, эльфы и люди вновь расселись по своим кострам. Тоненьким колокольчиком прозвенел детский смех — Вальда с младшими братьями были тут как тут. Вот уж для кого прибытие эльфийской дружины было настоящим праздником, и, хоть подходить и заговаривать они по-прежнему робели, зато все время бегали вокруг и во все глаза разглядывали высокие закутанные в плащи фигуры у костров и ловили каждое чужацкое слово на мелодичном языке, звучащем как непонятная, но чарующая песня.       — Вальда, — позвал вдруг Даэрон, не поднимая головы от своей работы, и младшая дочка вождя нерешительно приблизилась. Песнотворец молча поманил ее к себе, и даже принцу стало любопытно. Последний раз придирчиво чиркнув острием по взъерошенной гриве, Даэрон протянул фигурку Вальде. Медведь был чуть больше ладони и грозно дыбился на задних лапах, изумительно настоящий: шкура волосок к волоску, горбатая спина с поднятым загривком. В глазах, как живые угли, посверкивали круглые крошки янтаря, а в раскрытой пасти скалились настоящие зубы из белой кости.       Вальда застенчиво поблагодарила, не поднимая горящих от восторга глаз, и торопливо ушла к братьям, у которых руки тоже были не пусты — скучающий все эти дни песнотворец не ограничился только доской с фигурками, да и медведь стал далеко не первым эльфийским подарком детям оборотня.       — Ну что ж, теперь к твоим игрушкам, — сказал песнотворец и поднял с земли замотанный в тряпицу клинок. Из-под ткани проблеснул лиловый лед и тихо огрызнулся гулким звоном. — Бросить его в форте было бы чересчур расточительно...       Уже договорив, Даэрон понял, что его не слушают: Трандуил, устало улыбаясь детям вслед, отчего его измученное и исхудавшее лицо сразу необыкновенно хорошело, не сразу спохватился, но наконец опомнился, стиснул губы и взглянул на освободившийся от тряпки Аранрут. Под звездным небом узкий клинок слабо и мутно мерцал, но принц плохо видел узкие грани, различая лишь размытую полосу да острый проблеск выбитого алмазного герба.       — Да, там, в форте, он мне очень пригодился. Трандуил протянул руку и сомкнул на рукояти пальцы. Уже не в первый раз, но сейчас меч Тингола оказался необычайно тяжелым, просто неподъемным, и сразу качнулся к земле, но рука принца упрямо отвердела и удержала клинок прямо.       — Что ж, — протянул Трандуил, — не самая худшая замена, хоть и не ровня тем, что были.       — Скует другие, — ответил Даэрон и помолчал весьма многозначительно. — Но дело не в этом.       Принц знал, о чем говорит песнотворец. А он сам еще лучше него это видел, и чуял, как переменилась душа клинка, перекованного в горниле тьмы. Все так же лучился герб у рукояти и все тем же зеркалом сияла кромка острия, но это было все, что осталось от Ярости Короля, которой владела некогда рука Владыки Дориата. Теперь же рукоять, как лед в тепле, истекала ледяной и липкой стужей, которая, впрочем, вскоре унималась и переставала яростно жечь руку, хоть и продолжала, как бурливый ключ, бить в ладонь неведомой, подхлестывающей силой.       — Занятно, — пробормотал Даэрон, глядя как пляшут языки костра на узкой долгой плети и острие горит огнем. — Мне руки эта дрянная иголка едва не сожгла, а я все думал, в чем же дело — в ней, или во мне. Выходит, я тут точно не при чем.       Песнотворец протянул руку и показал ладонь, где еще видны были белые, как от обморожения, ожоги. Они уже сходили, но слабый след еще виднелся; принц мельком глянул, но не на отметины: Трандуил заметил узкий черный ободок на пальце Даэрона и узнал его сразу.       Его собственное кольцо и его древняя память сгинули бесследно в форте — и вот к нему само пришло второе, словно насмешка судьбы.       — Откуда это у тебя? — принц положил клинок на землю и требовательно протянул ладонь. Песнотворец молча снял кольцо и отдал; Трандуил, скользнув пальцами по вытертому узору, знакомому до последнего завитка, убедился, что не ошибся — да и Даэрон не отпирался.       — Ты знаешь, чье оно. Да, мы с ней повстречались позже. После Войны, когда открылся путь на запад, а из пучины выплыл Нуменор, я сам посадил ее на корабль. В конце концов, она — дочь моего друга, а после смерти Саэроса и твоего благородного жеста свободы о ней некому было позаботиться.       — И когда ты мне об этом собирался рассказать?       — Когда мы бы исчерпали все темы для споров, например, — не слишком весело отбрехался песнотворец. — Чтобы было, о чем поговорить.       Трандуил молча уронил кольцо обратно в подставленную ладонь Даэрона, и оно заняло привычное место на его мизинце, а принц снова стиснул озябшие пальцы на рукояти Аранрута. Невесть откуда взявшаяся злоба окатила холодной яростной волной — одной, второй, с каждым ударом сердца все сильнее; принц стиснул зубы и ладонь еще крепче.       — Мне одно интересно, — проговорил Трандуил звенящим голосом, — доколе я буду узнавать, что тридцать пять веков ты все время витал где-то рядом, обо всем зная, все видя и всюду вмешиваясь и выставлял меня слепым дураком, который оплакивал твою участь все эти тысячелетия?       — Твоими словами я тронут, но это мы уже обсуждали, — осек его Даэрон, зло сверкнув глазами. — Не затевай все снова!       — Порой я забываю, какая ты на самом деле змея, Даэрон, — промолвил Трандуил негромко, смыкая веки. — Что кроется за твоими добрыми и мудрыми речами и советами. Там, где тебе нет проку — нет тебя. Ради своей похоти ты не побоялся навлечь на Дориат проклятие! Если бы ты не напел королю о камне…       — Это не мной было решено и предрешено, — оборвал его Даэрон и с беспокойством взглянул в исказившееся от бешенства лицо принца, бледное и будто выцветшее еще больше. Правая рука Трандуила по-прежнему сжимала меч; Даэрону почудилось, что вдруг густая тень сомкнулась вокруг них, а за пределами будто бы оглохли и осыпались все звуки, костер сделался немым и ветер трепал крону над головами совершенно беззвучно.       В последний миг песнотворец успел схватить и взметнуть навстречу Аранруту флейту. Галворн легко остановил зачарованную сталь, да и рука, держащая ее, была слаба, но Даэрон метнулся прочь, откатившись в сторону и не выжидая второй попытки. Но Трандуил уже и сам отбросил в потрясении клинок, с ужасом уставившись на собственную руку и побледнев еще пуще прежнего.       — Ты совсем свихнулся? — севшим голосом спросил Даэрон. Звуки вернулись, тень распалась; а на них двоих, привлеченные шумом, таращились издалека и люди, и лесные стражи, с тревогой переглядываясь. Песнотворец вернулся, сел рядом на колени; Трандуил провел ладонью по лицу, дыша тяжело и часто, совсем не замечая боли в ребрах. Аранрут, отброшенный в сторону, зловредно поблескивал в траве и прошлогодних палых листьях, уже глухой и безразличный ко всему, но песнотворец все равно бросил на него сверху тряпку, укрыв сияние металла.       Трандуил ничего нему не ответил, лишь глубже натянул свой капюшон и отвернулся, и Даэрон увидел, как дрожит в неудержимом треморе его рука.

***

      Вороной жеребец оступился, увяз задней ногой в глубокой зыби и испуганно шарахнулся, выдираясь из болота. Вымахнул на узкую тропу и чуть было не провалился снова, но Фернан жестко собрал повод и прекратил лошадиную панику.       Новый наместник Эрин Гален плелся где-то в середине растянувшегося по сухой стезе потока. Впереди, насколько хватало глаз, шагали ровные пары, порой так тесно, что вжимались друг в друга плечами, чтобы не провалиться в трясину. За Фернаном цепочкой тащились еще дюжина конных, за ними — снова пары. Об обозе не шло никакой речи — ни одна телега не проехала бы в болоте, и пятнадцать тысяч, вверенные бывшему арантаро, шли лишь с тем, что без ущерба скорости и силам способны были сами унести.       С основными силами Эрин Гален и Лоринанда они разорвались на границе Северного Итилиена, и самой короткой дорогой по изболотьям отправились к Эмин-Муиль. Серая стена Пепельных гор растаяла в расстоянии и маревах уже на второй день пути, и чем дальше приказ Владыки уводил Фернана от Черных Врат, тем больше густилось в его сердце чувство, что он идет не туда. Он недоумевал, почему именно его Орофер отослал стеречь им тыл — затея сама по себе была разумна, хоть и рискованна сверх меры — но в свите короля было немало тех, кто был способен возглавить этот отряд. Орофер все о них с принцем прекрасно знает, но отчего-то именно он движется прочь от Мордора. И от Трандуила.       «Он жив, — в который раз твердил себе Фернан, цедя сквозь зубы горький воздух, — иначе я бы почувствовал».       Норо опять оступился, и Фернан встрепенулся, дернул головой и обратился на дорогу. Конь выправился и снова нервно зашагал вперед, высоко задирая перемазанные по колено ноги. Глаза жеребца были мутные, дурные — здесь даже воздух был как топь: густой, сырой и вязкий. Гнилой и теплый ветер гонял по зыбким бочагам масляную рябь, а порой и в самой толще глубоких колодцев что-то всколыхивалось и стремительно бросалось ко дну, потревоженное шествием. В воздухе дрожало зеленоватое марево, которым, точно гнойные раны, сочились глубокие расщелины. Когда туман сбивался в едкое облако, ложась над тропой, дышать делалось совсем невмоготу. Спасаясь от дурящей голову вони, рты и носы заматывали тряпками, но голова все равно звенела и тяжелела с каждой милей. Они одолели один переход, теперь к концу подходил второй, и Фернану чудилось, что далеко впереди он уже видит свет и призрачные холмы, будто облака на горизонте. Но до чистого воздуха и зеленой дороги было еще немало даже по прямой, а по прямой в коварном болоте идти случалось нечасто.       — Почему ты такой встревоженный? Здесь так тихо.       — Как в могиле, — мрачно подтвердил Фернан, взглянув вниз.       Одетая, отмытая, Лалвен не стала краше. Вся серая, опутанная паутиной прозрачных волос, с огромными глазами, выступающими на высохшем лице как две выпуклые стекляшки, она по-прежнему походила на мертвеца, который неведомой силой ожил и стал ходить и говорить. Руки ее были связаны, но поводка не было — куда ей было бежать здесь, разве что утопиться — и она тащилась за вороным жеребцом, послушная и до сих пор тихая.       Искалеченную стражницу тоже вверили Фернану. Никто не знал, что с ней делать, и Амдир попросил отправить ее с Эмин Муиль в Лоринанд, не видя никакого иного выхода — помочь ей не смог никто, даже Гил-Гэлад. Вызнать от нее хоть что-нибудь не удалось тоже, и Лалвен осталась при новом наместнике и вместе с ним отправилась на запад.       — Мне жаль, — сказала она, старательно выводя слова, и Фернан снова взглянул на нее с немым вопросом на хмуром лице. — Я не хотела тебя ранить.       Фернану, по правде говоря, было куда больше жаль ее саму. Рана, причиненная ее кинжалом, уже стянулась, но вместо нее осталась странная темная отметина, будто углем нарисованная и холодная, которая, впрочем, уже понемногу таяла и теплела.       — Я думала, что ты умрешь.       — Маловата царапина, — откликнулся Фернан.       — А другим хватало и царапины, — задумчиво прошелестела Лалвен и опустила голову. Фернан нахмурился и спешился, потащив Норо в поводу. Конь, без всадника расслабившись, потянулся было к чахлому косматому кусту, но Фернан безжалостно его одернул — жизнь здесь взрастилась ядовитой под стать земле и воздуху, пропитанному отравой.       — Каким — другим? — спросил Фернан требовательно. Это уже было что-то новое — она заговорила, и упускать такую возможность он не собирался, хотя надежда понять хоть что-то из ее безумной и путаной речи была ничтожна.       — Это оружие особенное, — пояснила она с почти ласковой улыбкой. — Один маленький укус — и тогда по жилам вместо крови начинает бежать яд. Кто-то быстрее, кто-то подолгу мучался, но исход все равно был один — они истлевали…       — О ком ты говоришь? — Фернан крепко сжал ее локоть. Он был точно голая гладкая кость под одеждой, и холодный, как лед, и это ощущение под пальцами показалось ему смутно знакомым.       — Я была не одна в захваченной цитадели, — Фернан, вероятно, делал пленнице больно, но ни единый сухой мускул не дернулся под прозрачной тонкой кожей на ее лице. — В тех подвалах. Мой отряд, мои разведчики из Лоринанда. Следопыты из Итилиена. Горожане, воины Исильдура. Дети. Сначала их было очень много, но через четыре года остались лишь немногие, остальные не вынесли колдовства и пыток. И там был юноша, — с улыбкой проговорила она. — Но он получился другой, и он ушел сам.       — Что значит — «получился» другой? — чем больше Фернан ее слушал, тем меньше понимал, но терпеливо выуживал из пленницы бред за бредом, надеясь хоть на крупицу понятной информации.       — Он получился… легче. Совсем пустой, и поэтому — легче.       — Легче, — Фернан тяжко вздохнул, — чудно. И что же дальше?       — Он ушел, а мне дал этот нож. Когда пришли за мной, я убила стражников и сбежала. А потом, когда получалось, возвращалась в подвалы и темницы под городом и там, кого смогла, освободила.       — И им удалось бежать?       — Конечно, нет, — ответила Лалвен. За всю ее речь — впервые такую долгую, и кое-где даже связную — голос ее не поменялся и звучал монотонно, как морской прилив. — Бежать было некуда. Я освобождала их от мучений.       — То есть, ты убивала пленников?.. - озвучил Фернан мрачную догадку.       — Да.       Фернан медленно опустил веки. И вновь Орофер оказался прав и прозорлив намного больше, чем он сам.       — Их ведь могли спасти, — сказал он зло и горько. — Вызволить и излечить! Это убийство, а не освобождение. Почему ты не рассказала об этом своему королю?       — А ты бы рассказал?       — Я бы не убил, — отрезал Фернан.       — Я убивала затем, чтобы их не сделали такими же, как я.       — Что было дальше? — мрачно спросил Фернан. Нет, ничего не осталось в ее фэа — не человек, не эльф, при ней — вся память, может быть, даже часть рассудка, но воля — больше не ее.       — Культисты покинули Цитадель еще летом, — послушно ответила пленница. — Кто-то через перевал ушел в Мордор, а кто-то на север, в наши леса. Об этом мне сказал тот юноша. Он хотел помочь, предупредить, и я сказала ему, куда идти. Но, наверное, он все-таки не успел.       — На север? — похолодев, переспросил Фернан. — Зачем?       — Мы были первыми, неудачными, на нас пробовали силы, точили зубы, — короткий проблеск осмысленности в ее речи и смысл в рассказе, кажется, иссяк. — Чтобы потом сделать все правильно. Чтобы все получилось, как надо. Он всегда мне говорил, что я почти получилась.       — Что сделать правильно?       Но Лалвен уже замолчала, снова уставившись на собственные сапоги и монотонными одинаковыми шагами меряя узкую дорогу, а Фернан, так больше ничего от нее и не добившись, выпустил ее руку и вернулся в седло.       — Арато! — крикнул он, и всадник, что ехал третьим следом за Норо, покинул ровную цепочку и подскакал к Фернану. — Поедешь обратно на восток. Для Орофера и Амдира есть вести.