Глава 38. Веди меня сквозь лимб
19 сентября 2016 г., 02:02
Земля под ногами двигалась, будто живая. Зеленый мокрый дерн сочился водой, щетинился кое-где пучками прошлогодних камышей, а еще через десяток шагов тощие черные сосны разредились, понизу заклубилась хмарь, а впереди тускло и зловеще заблестели бочаги, черные и глубокие, как колодцы.
— Мы слишком далеко забрали на север, — сказал Этир и остановился в просвете крон, в пятне заката. — Там дальше — настоящее болото.
В былое время он непременно сказал бы вдобавок какую-нибудь глупость и беззаботно улыбнулся, но теперь лишь хмуро глянул, блеснул глазами в темноте и снова отвернулся.
— Давай передохнем и подумаем, — сказала Итариль его спине, пытаясь унять дрожь в собственных ногах, которые ее едва держали. Усталость давно уже минула всякие пределы, но в то же время стала благом — сил думать, тревожиться, а главное — вспоминать, не оставалось. — Не хватало только заблудиться.
Они и вправду шли наугад, с трудом отыскивая дорогу среди холмов, кое-где поросших редким лесом, держась затуманенных низин. Раздумывать не приходилось, а медлить и подавно: путь на восток оказался отрезан. Позапрошлой ночью под покровом темноты они решились подняться на холм и посмотреть туда, откуда ветер нес далекий барабанный рокот и хрип орочьих рогов. И с высоты открылся вид, от которого кровь застыла в жилах: вдали простерлась узкая долина, с востока окруженная витком реки, а с запада зажатая лесной стеной, и по ней, как по руслу, текло нескончаемое грохочущее полчище. По броду перекинулся узкий огненный мост в дыму; тусклое пламя текло через воду, а по берегам горели блеклые чадящие зарницы, бурые как засохшая кровь.
Итариль вспомнила, что говорил ей Даэрон там, в лодке, много дней назад. И в своих мрачных предположениях ее недолгий спутник, пожалуй, оказался прав куда больше, чем мог себе представить. След в след, той же дорогой, которой двигалась армия Последнего Союза, за альянсом Гил-Гэлада с перевала спустилось войско без числа и устремилось следом, готовое ударить в спину.
Ошеломленные увиденным, Этир и Итариль повернули к горам — путь, задуманный до сей поры, теперь был недосягаем. Все, что им осталось — под прикрытием холмов решиться на немалый крюк и с севера пробраться в Лоринанд, и, если лес окажется не заперт и с юга, пройти его насквозь и искать новую дорогу. И попытаться обогнать орду.
Итариль в это мало верила и справедливо опасалась, но Этир по-прежнему не собирался отступать. Юнцом, заранее приговоренным к смерти, двигала все та же обреченная решимость: ему нечего было ни терять, ни приобрести. А Итариль просто некуда было деваться ни от него, ни от себя самой.
— Мы не заблудились, — вдруг сказал Фирион, овеяв сиплым голосом затылок, и Итариль обернулась к мертвому лицу. Серьезный и сосредоточенный покойник таращился на нее сухими глазами без единого блика и выразительно молчал со склоненной набок головой.
Чем дальше, тем хуже: ходячий труп весь расцветал гнилыми синяками и усыхал под обвисшими одеждами, как мертвая птица под покровом перьев. Но куда страшнее было то, что чем безобразнее делался он внешне, тем больше оживал умом: взгляд обрел пугающую осмысленность, и даже речь стала почти внятной.
— Ты знаешь, куда идти? — спросила Итариль, сглотнув налипший на язык дух близкого распада. Она давно к этому привыкла, Этир же поглядывал на Фириона со странным выражением в глазах, но до сих пор об обществе живого мертвеца никак не отозвался, предпочитая делать вид, что труп в отряде его не беспокоит. Но зная, где Этиру случилось побывать и что увидеть в форте колдуна, Итариль этому совсем не удивлялась.
— Мы были здесь зимой, — ответил Фирион и ткнул костлявым пальцем вникуда, как будто что-то видел за стеной густого перелеска. — И шли к границам, но в лес не заходили, потому что туда меня не пускают.
— Вот удивительно-то, — неожиданно съязвил Этир, но только Итариль на него глянула, опять умолк и отвернулся.
— Даэрон… — имя это Фирион выговорил через силу, словно привык называть хозяина иначе. — Он тогда едва не умер. Ищи белый грот у реки — он мне так сказал, и я нашел. Могу найти еще раз, если хочешь.
— Нам ничем не поможет белый грот, — вздохнула Итариль, качая головой.
— Там белая дева пела водопаду, когда он спал во льдах, — промолвил Фирион с мечтательной улыбкой человека, почившего во сне спокойной смертью. — А Даэрон пел ей.
— Тогда веди нас к ней, — Итариль, ухватившись за призрак следа, переглянулась с Этиром, и тот согласно кивнул. — Она, наверное, сумеет показать нам дорогу.
Фирион дернул плечами, проглотил улыбку и на его лице возникло привычное ничто. Труп ломано вскинул голову, впиваясь мутными зрачками в сумрак, поискал, поводил головой, как будто собака в поисках следа, и быстро растворился в темноте, а Итариль с Этиром ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.
Покойник не останавливался до полуночи. Лесную топь обогнули самым краем, даже не замочив ног; после свернули на юг и побежали неведомыми тропами, которыми повел мертвец. Прокрались через узкую равнину, дочерна вытоптанную железными сапогами, окутанную мертвящей тишиной — отсюда разлетелись птицы и разбежалось все зверье. Когда пустошь осталась позади, острый лунный рог уже повис высоко над головами. Впереди вздыбились серые камни, выросли черные узкие свечи редких сосен, и сквозь гул ветра донесся голос быстрой воды.
Приблизились, преодолев последние уступы. Повеяло холодным ветерком, как будто чьи-то нежные руки ласково погладили лицо, и сразу стало слаще дышать и полегчала голова и ноги. То громкой песней, то замирающим отзвуком из перезвона струй и ветра, походящего на плачущую флейту, плелась неведомая целительная ворожба. Итариль было решила, что с ней играет собственный усталый разум, но нет — и Этир прислушивался оживленно, внимая отголоскам волшебства.
Против течения прошли еще не меньше пары миль, то прыгая по скалам, то по колено в ледяной воде. Потом река запенилась, завертелась в черные водовороты, грянул гулкий рокот, и в лунном свете вспыхнул водопад. Поток, одетый белыми туманами, стремился вниз с высокого уступа, а за ним проявлялись темные черты пещерного провала, надежно спрятанного искристо-синей завесью воды.
Мертвец первым прошагал по камням и шагнул через поток, даже не замешкавшись у ледяной воды. Итариль с Этиром переглянулись — по привычке, от которой сейчас отчего-то делалось неловко, — и проскользнули следом, стараясь вымокнуть как можно меньше.
Их встретил блеклый полумрак. Ни огонька не освещало стены, но они сочились бледным светом сами по себе. Фирион уже умчался далеко вперед, и там растаяли его хрустящие шаги. Под ногами шелестело, будто палая листва; Итариль присмотрелась — камень сухим ковром устлали мертвые светлячки. По стенам шарили стылые сквозняки и колыхались рваные полотна, затканные серебром, изумрудной травой и песком янтарного бисера, теперь уже бессмысленные и неузнаваемые цветные лоскуты. И отовсюду веяло кромешной пустотой: ни звука из глубины чертога, ни следа пролитого света.
Долгий проход раздался через полсотни шагов, над головами раскрылся свод с туманным потолком. Когда-то он, должно быть, служил обителью и был обставлен и украшен, как маленький дворец, теперь же спрятанный чертог превратился в оскверненную гробницу: мозаика цветных осколков и черепков на полу, расколотый камень, разбитое ложе, напоминавшее большую колыбель, белые как косточки щепки и куски дерева, еще хранящие тонкие черты изумительной резьбы, лохматая рвань драгоценных полотен под стенами, разваленный очаг посередине — что пустой колодец. Под широкой резной лавкой у стены — обломки прялки и разрубленное надвое колесо с кривым оскалом стальных спиц в сером сугробе приготовленной к труду кудели.
В гнетущем молчании, стараясь ступать как можно тише и не тревожить призраки поруганного чертога, они осмотрелись. Этир склонился, что-то поднял, Итариль присмотрелась: это было тонкое платье легче паутинки, прозрачнее воды, изорванное и окровавленное, точно лебединые перья, ободранные заживо.
Беда пришла сюда внезапно, в тишине и темноте. Не спрятал водопад, не защитила скрытая обитель. Та, кто жила в белых стенах, бесследно сгинула — живая или мертвая.
— Фирион? — позвала Итариль, не сразу решившись потревожить своим голосом тоскливую могилу. Мертвец пошевелился, на миг показав себя, и снова слился с тенью в дальнем углу, где на каменном полу разметалось затоптанное ложе. И молчал оттуда очень осмысленно и скорбно, опустив голову и обняв колени костлявыми серыми руками.
— Переночуем здесь, — отчетливый голос Этира растревожил пустоту. — А завтра будем искать дорогу.
Ночевать в разграбленном чертоге было все равно что спать в могиле, но Итариль была слишком измучена, чтобы возражать, и молча опустилась на одеяла и шкуры на ледяном полу. Сырое ложе пахло мертвецом, но Итариль к этому уже привыкла; сам Фирион уселся на обломок очага и замер там скорбящей статуей на постаменте. Этир все шарил по углам в поисках хоть чего-то уцелевшего, но понапрасну — орки не взяли ничего, страшась касаться вещей, источавших жгучую для вражьих слуг благодать, и с лютой злобой все здесь разгромили.
Далекий голос водопада немного походил на слабый шторм. Едва Итариль сомкнула веки, в голове вспыхнул не то сон, не то призрак тревожной горячки и рассыпались жгучие искры коротких видений. Едва зажигаясь во тьме больного забытья, они тут же гасли, не оставляя даже дымка воспоминания о себе. Мелькнул Белый Кит в серых водах, загорчило солью в горле, лицо лизнуло мокрым ветром. Потом рокочущий шум переменился, серебряные блики моря переплавились в золото листвы и наступила северная осень — та самая, на пороге которой Итариль явилась в лес, еще не зная, что ведет туда беду. И накатили сны о большем: о морозных яблоках, снаружи мягких, а внутри полных колючего сахарного льда, о винной бруснике, о темном доме с тысячью дверей, о его сквозняках и никогда не горящих огнях, о черном оке пруда, глядящем прямо в небо.
Знакомый мрак, любимая дорога. И вслед за ней сплелось нежное кружево последнего видения — короче вздоха, легче воздуха.
Он пришел из ниоткуда, ошеломил улыбкой — беззаботной, какой она ни разу не видела на лице принца наяву, — и канул в никуда, а Итариль проснулась со слезами на глазах.
Вне сна царила ночь без дна и тишина. Не сразу вспомнив, где она, Итариль до смерти перепугалась, услышав за спиной невесомый шаг. Прошелестело, скрипнула кожа, шепнул тихий осторожный вздох, и на затылок опустилась несмелая ладонь.
— Ты говорила во сне.
— Говорила? — оцепенело спросила Итариль, стараясь усмирить пустившееся вскачь сердце. Как долго ей владел мерцающий обморочный сон, она не знала, а что пригрезилось — забыла. Как будто бы кошмар — с чего иначе ей сейчас так беспокойно?
Этир ничего не ответил, убрал руку и отодвинулся. Итариль решила, что он уйдет, но он остался сидеть на полу у ложа. Тогда она повернулась и тоже села, и они впервые посмотрели друг на друга, одолев желание отвести глаза.
Короткая память о прошлом сначала тронула теплом, а потом в душе стало еще суше. Этир будто бы только вчера приходил к ней точно так же, по ночам, совсем еще дитя — она и не заметила короткого срока, что поделил ребенка и мужчину, — и она пела ему старые легенды.
Какую сказку рассказать ему сейчас? Что он не убийца, а она не изгнанница? Что он, как и мечтал, на службе короля. Что Белый Кит достроен и ожил, и летит по воде, гордо воздев треугольные плавники белых парусов.
Что ничего еще не сгорело, и никто еще не умер.
— Иди сюда, — устало позвала Итариль и подвинулась немного, хотя ему и так довольно было места. Этир не стал ложиться, и вместо этого сел ближе и обнял обеими руками, крепко и больно, словно ждал, что она станет вырываться.
Она не стала. И кто кого пытается утешить?
Этир молчал долго, так долго, что Итариль, внимая стуку сердца в свою спину, решила — он уснул. Потрогала его руки, окоченевшие, как будто неживые, но ее собственные были не лучше, и она тщетно попыталась согреть лед об лед, а Этир напрягся — он не спал.
— Где Фирион? — спросила Итариль.
— Я сказал ему стеречь снаружи. Армии прошли, но орки еще могут рыскать здесь, — он помолчал, пошевелился и снова замер, и она замерла тоже, уткнувшись лбом в грубое сукно на его руке, спрятав лицо в сгибе локтя — остались вместе, чтобы не пропасть, обнялись, чтобы не замерзнуть. — Поспи, — шепнул Этир. — Нам завтра идти дальше. Нам завтра идти долго…
Нам завтра на войну.
***
После ядовитого гнилого края, где пепел пудрил лица, а легкие сжимали спазмы от ядовитых паров, весенние холмы Эмин-Муиль казались прекраснее и желаннее заокраинного Валинора, хоть их никак нельзя было назвать цветущим краем. Скалистое нагорье походило на штормовое море, замерзшее острыми торосами — ни порядка в строе низких гор, ни троп, ни леса. Приведя сюда свои пятнадцать тысяч, Фернан собирался дать им не больше двух дней отдыха после болот, а после — отойти на самый север взгорья, и там встать долгим лагерем, как и велел ему Орофер. Южная весна давно властвовала здесь буйным цветом и теплом. На склонах холма мигом выросли легкие палатки и навесы из натянутых плащей; на берегу ручья толпились воины, спеша смыть с себя следы болотной липкой хмари. Фернан отмыл коня, себя, и ушел на вершину холма. Солнце темнело и медленно катилось к западу, где занимался алый зыбкий морок сквозь облака, а наместник сидел под сосной, устроившись в ложе, что заботливо сплели жесткие корни, и наблюдал. Наблюдал за тем, как Лалвен осторожно, будто любопытное дитя, но с абсолютной пустотой на лице приближалась к вороному жеребцу, который пасся в паре шагов от дерева. Она была похожа на покинутый кокон — серая, сухая и пустая. Глаза — как две мутные стекляшки с тусклым бликом, кожа вся в серых разрывах, руки — все в узлах суставов, будто больное дерево. Плакучие пряди паутины всклокоченной копной опутывали ее лицо, и придавали вид не только мертвый, но еще и безумный. Конь, голодавший трое суток, что они шли болотами, стриг траву с быстротой косы в размашистых руках. Дергал жадно, с громким хрустом, и забредал все дальше и дальше, а Лалвен, пока пускала веревка, другим концом привязанная к корню, почти крадучись следовала за ним. Коня ее присутствие не слишком волновало; хороший знак — к вражьим слугам всякая живность, если только сама им не служит, не подошла бы и на сто шагов. Но участь пленницы это ничем не облегчало, как и сердце Фернана, который, глядя на нее, перед глазами видел совсем иное. Веревка натянулась, тихо захрустев. С каким-то отупелым упрямством Лалвен попыталась дотянуться до коня, а Норо лишь скосил на нее темный глаз в длинных ресницах и на шаг посторонился. Фернан как в тумане смотрел на Лалвен и пытался не думать о том, что Трандуил мог превратиться в нечто, подобное ей. Да, сердце упрямо твердило, что принц не мертв. Но и Лалвен не мертва тоже. Ее как будто вовсе нет — лишь облик, искаженный злобной волей, набитый останками старой памяти. Без разума — лишь короткие проблески осмысленности, как лучик в разрыве туч мертвого безумия. Она была слишком похожа на то, каким принц явился ему во сне. Явился, тая, рассыпаясь в темноте, и позвал за собой. Сейчас Фернан, зная, что не все сны, куда ходит Трандуил — на самом деле сны, в ужасе думал о том, что это был крик о помощи, которого он не услышал. «Иди за мной». Черное отчаяние как яд носилось по венам, до рези в глазах, до дрожи в пальцах. Фернан закрыл глаза и постарался раствориться. Где-то впереди по-прежнему тихо бродил конь, хрустел травой. Ветер играл колокольчиком пряжки на отстегнутом мече. Шептала что-то о серебряных копытах Лалвен, и ей вторила редкая крона над головой. Постепенно они зазвучали, как одно, а потом и вовсе стихли. Конь куда-то ушел. Замер колокольчик. Выдохся ветер, и сделалось темно в глазах, ушах и голове. Под сомкнутыми веками затлела память о коротком свидании в черной пустоте сна. Фернан прошел по черным дорогам, по новой тщательно плутая, в надежде снова отыскать тропы колдовского сна. Принц и вода плели изумительные ловушки из таких видений, а Фернан сторонился их, как мог — но не теперь. Но сколько ни звал он в пустоту — она молчала. Ни нити связи, ни тени в тени. Дрожь земли вышвырнула обратно в реальность еще до того, как Фернан вылез из вязкой пустоты нарочной грезы сам. Гром копыт стремительно приближался, накатывал со спины: несколько конных взбирались на холм галопом, и Фернан, услыхав мифрильный перезвон брони, гадал недолго, кто к нему явился. Над головой хлопнуло темное знамя, и пятеро всадников, по кругу объехав его сосну, ровным веером расположились перед Фернаном, внатяг собрав поводы измученных коней. Те глядели дико, со знакомым безумством тараща глаза, затуманенные ядом, и были в мыле, в грязи, по брюхо в гнилой и бурой жиже из болота. Черненая нолдорская броня их всадников походила на уголь под слоем пепла, лица были серы, а плащи и знамя отяжелели от сырых болотных туманов. Амарэт спешилась первой, за ней — знаменосец и остальные. Фернан до сих пор не мог проморгаться, из темных грез вывалившись на яркое солнце лицом в закат, и с недоумением гадал, что им от него понадобилось, и ради чего они скакали сквозь болото так, будто за ними гналась стая варгов. — Верховный Король нолдор шлет тебе весть, — Амарэт приблизилась, напоминая гибкую змею в железной шкуре, подвижной, будто ее тело облекали не мифрил и сталь, а живая чешуя. Остановилась перед Фернаном, у самых его ног, а тот глядел на нее снизу вверх и ждал с мрачным лицом. О письме Орофер велел не говорить ни с кем. У них не было доказательств чьей-то вины. Лишь окрепла ненависть к нолдор и их союзникам, и истаяли последние шансы договориться. Ведь если даже дом, к которому принадлежал спасенный Трандуилом Элурин, мог быть замешан в этом предательстве — значит, некому было больше доверять за пределами Эрин Гален. От приязни, что было появилась у Фернана к Амарэт, не осталось и следа. Да и она сама глядела совсем не так приветливо, как прежде, и стало ясно, что у них едва ли будет теплый разговор. — Король Гил-Гэлад велит тебе и всем тем, кто с тобой вместе дезертировал из войска Союза, немедленно покинуть Эмин-Муиль и вернуться к Пепельным горам, — острый серый взор воительницы был темен и непроницаем; она говорила, положив руку в железной перчатке на рукоять меча, и Фернан с изумлением подумал, а не пытаются ли они ему сейчас угрожать. — На самом деле? Я дезертировал из войска, в какое даже не вступал? — спросил Фернан, не шелохнувшись. — Орофер ответил на призыв Союза, — отчеканила Амарэт. — А главнокомандующий — Верховный Король нолдор… — Изгнанников, — процедил Фернан сквозь зубы. — Тех, кто еще в начале первой эпохи бездомными явились к Тинголу за позволением жить в землях Белерианда. — Зачем поминать то, что давно сгинуло и осталось лишь в легендах? И Тингол, и его великий Менегрот давно канули в бездну, Фернан. — И чьими же руками — этого мне тоже не поминать? Я говорю здесь и везде от имени своего короля — Орофера, и его слово остается в силе: он не признает ничьего владычества, и он пришел к вашему королю союзником, вольным делать все, что посчитает нужным. Вези свою весть обратно, леди Амарэт. Никто не спустится с холмов и не повернет к Вратам, пока я не получу сигнал от своего Владыки. — Орофер обезумел! — Амарэт придвинулась, нависла как гора. — Сейчас он гонит свое войско вперед, оставив далеко позади Гил-Гэлада, что будет дальше? Бросится к Вратам один, со свитой голых лучников за спиной? Сначала он пытался помешать осадить Минас-Итиль, а теперь дробит армии, свои и чужие. Я понимаю его горе, но король, готовый жертвовать всем ради спасения двоих — не король, а безумец. Если Союз потерпит поражение… — Мои пятнадцать тысяч останутся при мне, — Фернан на миг прикрыл глаза, унимая всколыхнувшуюся ярость — напоминание о Трандуиле подстегнуло, словно плеткой. — Здесь. — Я буду вынуждена настаивать. Сдайся добровольно, мы отведем твое войско обратно, и вся вина с тех, кто дезертировал с тобой, будет снята. — То есть, меня еще никто пока не судил, но наказать уже не против? — поинтересовался Фернан, ухмыльнувшись. — Не запугивай меня тем, что меня будут порицать чужаки. Если ты и твой король в самом деле думали, что ваша гневная и угрожающая нота заставит меня ослушаться приказа моего Владыки — вы ошиблись. — Фернан! — На короткий миг в ее глазах промелькнуло что-то на самом деле отчаянное, и наместник Эрин Гален понял, что был прав — его, конечно, просто пытаются запугать, а Орофер об этом посольстве и знать не знает. — Орофер не безумец, и здесь мы не напрасно. — Фернан плавно поднялся, и Амарэт пришлось отступить обратно под свое знамя, чтобы не столкнуться с ним грудью. — Мы между молотом и наковальней. Подумай, случись осаде Врат затянуться — осилит ли Союз долгое пребывание в черной стране без подвозов, без подмоги? Ни к северным лесам, ни к Андуину уже сейчас не прорваться, а что же будет, если Орофер окажется прав, и их на самом деле будет больше? — Союз снабжает Гондор. А не Лоринанд и Эрин Гален. — А если ударят и по Минас-Анору? — Никому не по силам прорваться за стены Минас-Анора, Фернан. Город неприступен. — Вот и будем мы сидеть — Союз и Гондор, подыхая каждый в своей яме, пока от нас с разных сторон будут откусывать по куску, — мрачно проговорил Фернан. — Вас мало, чтобы сдержать целую армию — если она на самом деле есть, — сказала Амарэт, и теперь в ее голосе на самом деле слышалась отчаянная просьба, последняя надежда достучаться, но Фернан лишь покачал головой и подобрал свой меч. — Сколько есть. Он сделал шаг вперед, но охранники нолдорской посланницы остались заступать дорогу, сомкнувшись перед ним железными плечами. Мгновение они стояли, выжидая, а Фернан закипал, но Амарэт поспешно подняла руку, и воины разошлись. — Кто-то скачет сюда, — сказал вдруг один, и Фернан обернулся. В сопровождении его собственных воинов к ним торопились двое всадников, без знамени и герба. Взлетев на холм один за другим они спешились: люди, в темной форме гондорских следопытов. Не сразу сообразив, к кому тут обращаться — раздетый Фернан в одной рубахе и верховых штанах, без брони, — едва ли походил на главного против закованных в железо нолдор, люди повернулись к Амарэт. — Орки переправляются через Андуин, — доложил разведчик. — Где-то вблизи Лоринанда, многие верхом на варгах, и первые уже в долине. С ними дикари, южане, и поговаривают, что даже гномы. Часть нашего отряда осталась в долине; должно быть, вскоре прибудут и они, и принесут больше вестей. А мы скачем на Амон Хен, и знать не знали, что в холмах стоит эльфийское войско! Если у вас есть свежие лошади… — Есть, — сказал Фернан, и гондорец наконец посмотрел на него. — Мы дадим вам коней, несите новость дальше. Сколько их? Куда идут? — Числа не знаю, но они текут как река через реку, без остановки и передышки. И бегут, не мешкая, дальше на восток. Ждите других гонцов. — К тому времени нас уже здесь не будет, — покачал головой Фернан. — Дайте им коней и все, что нужно. Гондорцев сопроводили вниз с холма, а Фернан, распорядившись о собственной разведке и о том, чтобы трубили выступление и двинулись к утру, взглянул на Амарэт. — Их наверняка больше, — произнесла она, озвучив его собственную мысль, — чем твоих пятнадцать тысяч. — Да, их, конечно, будет больше, — Фернан отвязал веревку. Лалвен все это время оставалась совершенно равнодушной к военному совету и продолжала донимать коня, а теперь покорно подошла и таращилась на посланцев кошачьими глазами и удивленно улыбалась. — Вы погибнете здесь. Неужели ты не понимаешь? — Если эта орда ударит Союзу в спину - погибнет больше. А мы эту толпу уж точно как следует разредим. Рваться вперед, бежать назад, ждать на месте — он никак не мог решить, что делать, а теперь судьба сама дала ему решение, не оставив никакого выбора. Амарэт взглянула на него так, как будто бы боролась с какой-то очень неприятной мыслью. Но Фернан о ней уже не думал, позвал коня, тихонько подтолкнул Лалвен вперед и пошел к каменистому спуску. И, одолев не меньше половины, услышал за спиной мифрильный перезвон и шаги.***
Черная бессветная ночь медленно превращалась в ледяное хрустальное утро. Стены мрака, замыкавшие обзор в узкий круг, раздавались в стороны, и сквозь тьму медленно проступали очертания мира: недалекий берег через стальную речку, черная стена за ним — невнятная колышущаяся муть — тот предел, который был сейчас доступен глазам. Лишь подсказки черт и бликов в его новой игре — угадай, что видишь. В реальном мире Трандуил видел слишком мало. Но помнил, как легка завеса в мир теней и туманов, где горизонты раздвигались дальше самого острого зрения, где падали преграды и черный лес, заслоняющий восток, мог обратиться зыбким редким кружевом, через которое можно было разглядеть далекие земли. Он думал об этом все время, но вновь открыть запретную дверь, за которой уже бывал, решился только сейчас. Скачок — даже, скорее, один шаг — не стоил никаких усилий. Точно как там, в форте. Только тогда это был отчаянный рывок из цепей, прыжок в пропасть, а сейчас — свое собственное желание и почти уверенность, что он ступает на знакомую дорогу. Мир послушно переменился, и теперь Трандуил видел его насквозь. Небо пропало, и над головой больше не было ничего, вода под ногами сделалась седой и хриплой, полегчала до тумана, и плеткой хлопнул вихрь над головой. Дышать здешним воздухом было легко, и тело, изнемогающее от истощения и увечий в зримой, тяжелой реальности, здесь было свободно, не обремененное болью, ранами и весной, которая велела просыпаться, когда ему так сильно хотелось спать. Здесь царила весна-оборотень, заросшая призрачным вереском и плющом, затканная паутиной, затопленная туманным половодьем, обмытая затхлыми водами с несуществующего неба. Здесь на ветвях распадались серые почки, язвами вскрывались бутоны, извергая наружу густой чернильный сок, а из земли раскапывались серые членистые корни. Здесь Трандуил прикидывался беглым видением, бесплотным, невесомым. И в пальцы врезались другие струны: стальная пряжа тонкой тени, бархатная и липкая, словно паутина, вовсе непохожая на цветной порядок голосов Эрин Гален. Чтобы навеки сомкнуться умом с лесом и получить все без остатка великое множество его глаз, ему пришлось ослепнуть; теперь, чтобы приласкать причудливую тень, способную править временем, тянуть минуты в годы, и, наверное, шагать на мили и сквозь стены — если научиться, — его заставили прозреть. Трандуил взглянул на Эрин Гален, высматривая ровный голубой строй - за опушкой высилась сплошная черная стена. Она придвинулась, но неохотно; принц потянулся — лес отпрянул, словно от чужой руки, и не пожелал оплетаться паутиной серых чуждых чар. Оказывается, границы все-таки существуют. Это немного отрезвило, и Трандуил вспомнил, зачем на самом деле прыгнул в эту яму. Здесь, по другую сторону, на первый взгляд было мертво и пусто, но Трандуил знал, что не будет один в тени. От беспредельно долгих дней, проведенных в форте, осталась пыль воспоминаний. Принц помнил урывками то малое, что его сознание успело впитать, когда продиралось сквозь чары и колдовские снадобья, и память эта была еще меньше и тоньше, чем развеянный утром сон: холод, режущий стеклом, соль в глотке, что до сих пор невыносимо ела изнутри, дребезг черного наречия и липкие шаги вокруг. Все это больше не тревожило, отодвинулось, забылось; но было то, что выжгло в голове воспоминание, по сей день пылающее ярко: два глаза, полные огня, как два вулканных жерла на широком лике тьмы, что занимала весь восток. Пленительный зрачок — колодцы бесконечной ночи, и голос, походящий на рокочущее пламя. Трандуил знал, что он всегда где-то здесь. Что там, со стороны востока, огненному духу в железном теле так же, как сейчас ему самому, доступны расступившиеся горизонты; и что его, должно быть, из-за стены Пепельных гор не раз пытались отыскать и нащупать жадным взглядом, но теперь принц уже не страшился быть обнаруженным: Саурон больше не знал, где он, и змеиный взор вспыхнул и зарыскал понапрасну, как слепой. — Я знал, что ты сюда вернешься. Восток занялся красным. Сквозь плетение призрачных ветвей и горный оскал за многие мили дальше недреманный огонь возгорелся и, точно в маяке повернулось огромное зеркало, обратился на него. Принц знал — его не видят, и знал, что никакого голоса здесь нет — лишь цепкая мысль, которой тянутся к его собственной голове, но не смотря на это Трандуилу все равно казалось, что вокруг клокочет пламя, и он горит, внимая осанвэ огнеглазого майа. Принц на короткий миг зажмурился и стерпел непрошенную память и взглянул в ответ. — Я говорил — однажды побывав в призрачном мире, ты будешь возвращаться раз за разом. Ты чувствуешь, как тень струится по твоим жилам и как пламенеют твои клейма? Ты думаешь, ты теперь свободен? Ну же, покажись мне. Я знаю, что ты здесь. Он говорил, а Трандуил, не слушая, всмотрелся пристальней туда, где под черной стеной гор в прошлое его путешествие в незримый мир ему почудился бегущий прилив серебряного войска с разноцветной гривой плещущих знамен. Где же те, что как кроны — зеленые, шумящие, которых больше всех? Но лишь коротким проблеском сверкнул виток реки — серая лента показалась на миг на глаза и сразу растаяла. Нет, слишком далеко и слишком мутно. Такое расстояние ему прозреть было не по силам: все, что расстилалось дальше леса, спало в туманах, через которые пылала только мрачная заря. Принц с досадой стиснул губы. Повел рукой, ища чуткой лаской невидимую паутинку, и тень услужливо дунула на ладонь, приплавив к ней текучую струну. Трандуил возбужденно, жадно улыбнулся, оглаживая серый лучик, что становился все плотней — за исключением того, что протянул его не лес, а мрак, он был привычным осязаемым колдовством, к которому принц привык за свою долгую слепую жизнь. Сейчас все было почти неотличимо. Извлечь заклинательную песнь, управившись с тугой тетивой, и отпустить ее, точно стрелу. Приказ устремился в даль и в цель, рассекая воздух, и разорвался на границе всплеском отзвуков; поднялся чародейский ветер, но туманы расстояния не поколебались и остались непроницаемой стеклянной стеной на пути зрения. И тотчас где-то там впустую зашарил колдовской взор, а потом раскатился веселый клокочущий смех. — Так вот чего ты хочешь, эльф! Что ж, ты по-прежнему изумительно послушен. Ты в самом деле принял дар, и теперь ты прилежно его познаешь. Я научу тебя, ты ведь этого хочешь? Искаженная музыка все еще дребезжала в воздухе, и будто горячечный озноб, от нее по всему телу расползалась дрожь и холод. Стремительно накатило острое желание немедленно порвать эту связь, выскочить из тени на свет. «О чем ты думал!» — пронеслась острая, трезвящая мысль, и дрогнула грань; Трандуил почти отступил, почти выскользнул обратно в явь, но голос, звучащий в голове, удержал и помешал сделать последний короткий шаг. — Не торопись, не бойся. Это ведь как темнота — лишь поначалу было страшно, — притихнув, словно утешая, прошелестел огонь. — Это не наказание, а дар. А знаешь ли ты, кто сослужил тебе такую службу? Кто указал мне на бесценную фэа, которая пережила пламень Моргота? Трандуил остановился, вновь обратившись на восток, где в горниле за горами разрасталось пламя. Оно воспряло, раздулось выше, а принц глядел на пляску вихря и молчаливо ждал. — Об этом мне напела одна маленькая птичка: всего-то десять лет в застенках, и он залился соловьем. Такая редкость в вашей стойкой и благородной породе! На моей памяти таковых было всего лишь двое, но Даэрон, признаться, продержался дольше. В Ангбанде сын Темного Эльфа куда быстрее стал сговорчив. Принц стиснул зубы. «Ложь! — подумал он упрямо. — Он бы не сказал ни слова, ни под какими пытками». — За это я ему безмерно благодарен и отпустил его живым, — меж тем огонь не угасал. — Он это заслужил. Таких, как ты, больше нет и никогда не будет. Яд лишь с одной стороны — мучительная смерть, но с другой — всегда целительная сила. Он не убил тебя, его было немного, а ты, пожалуй, оказался чересчур силен. И обрел почти неуязвимость к силам, что прочих растворили бы без всякого следа. И из того, что с тобой сделал огонь первого дракона, теперь взрастилось нечто… новое. Когда-то Владыка вывел драконов и прочих тварей, но я все сделаю иначе. Ты не станешь безобразным послушником тьмы, и если хочешь — ты будешь править. Трандуил снова сделал шаг назад; затылок уже защекотал холодный ветер прямиком из яви, но он опять остался — внимать последним брошенным ему словам. — Да, ты находка, потерять которую было бы непростительно само по себе. Но не только в этом твоя ценность. Есть те, что пойдут за тобой всюду, куда поведешь — и в огонь, и во тьму; один ты силен, но вместе вы сильнее. Любовь страшнее, чем пытка. Ей по силам то, что не сумеет ни война, ни смерть — особенно для тех, для кого смерти нет. И вы пойдете рука об руку... «Били по тебе, а цель — будто бы иная», — в голове вдруг вспыхнули слова, которые Трандуил пропустил мимо ушей, когда услышал от Даэрона; теперь они вдруг обросли зловещим смыслом. И пораженный мгновенной догадкой, Трандуил в бессильной ярости уставился в пламенеющую даль. На несколько ударов сердца все кругом потемнело; домыслы, один причудливей другого, заметались в голове. А голос, придушенный развевающимся мраком, тихонько, будто на ухо и стоя за спиной, проговорил, окатив нестерпимым жаром, от которого на месте сердца смерзался могильный холод: — Твой мир сгорит. Огонь заберет у тебя все, и тогда ты снова окажешься во тьме. И тогда ты придешь. Я буду ждать этого пожара. Трандуил вскинул руку, разгоняя морок, и сорвал с себя призрачный покров. Как пыльный плащ, он взметнулся за плечами и опал к ногам, где мигом растворилась серая граница, и обманчивая легкость в теле испарилась вместе с ним — принц даже пошатнулся, ухватившись за тонкий березовый ствол. Постоял, подышал, приходя в себя, внимая утру, бурному потоку под ногами и шуму затемно проснувшегося поселения. Уши больше не полнили шепчущие песни, скребущие наговоры и гул струящегося мрака, не ревел вокруг огонь, и Трандуил стоял на берегу, утопая в синем молоке речного тумана. Дрожа от утреннего холода, он медленно трезвел. Сердце все еще частило, а горло распирал тугой тревожный ком. Ошибка это была, или все же благо — что он узнал и получил сейчас, кроме попытки утопить в сомнениях? И напоминания — там тебе не место, дар тебе — не благо, и ясности о том, зачем все это было затеяно на самом деле. Распугав мучительные мысли, по лицу мазнуло черное крыло, на плечо уселась маленькая птица, а за спиной зашелестели невесомые шаги, которые Трандуил услышал уже совсем близко от себя и оказался не готов, едва не вздрогнув. — Трандуил? Принц поднял голову и распрямился. Даэрон за его спиной ждал, а Трандуил стоял, уставившись перед собой, пытаясь обуздать желание сейчас же повернуться и выбить из него не только правду, но и дух. Принц не сомневался, что правды этой еще очень, очень много, и что недоговорена немалая часть истории — как его собственной, так и бывшего наставника. Но повернулся, как ни в чем не бывало, с усталой улыбкой взглянув в светлое лицо песнотворца. Тот отчего-то сразу глянул исподлобья, что-то почуяв, и два кратких мига они будто испытывали друг друга в молчаливом поединке. А потом Даэрон опустил колючий синий взгляд и негромко промолвил: — Мы можем ехать. Если ты готов. Конечно, он был не готов — Даэрон это прекрасно видел. Не самая разумная затея — пускаться в путь, едва поднявшись с постели и до сих пор не слишком твердо стоя на ногах. Песнотворец намекал, что стоит повременить, но впустую; принц не собирался ни дня больше оставаться. Трандуил стоял перед ним прямой, с развернутой спиной, но без следа сокрыть все отметины пыток у него не вышло. Темное одеяние лесной стражи прятало повязки, тяжелый плащ с медвежьим мехом на плечах — больную истощенность. Лицо прозрачное, как лед, и на нем остались только скулы да глаза, запавшие, но решительные и злые, с упрямым синим блеском из-под капюшона. Зрячий взгляд больше всего сейчас боялся света, но и эта трудность его не останавливала. — Готов, — промолвил Трандуил. Дрозд слетел с его плеча и сел на подставленную ладонь своего хозяина. Даэрон стоял перед принцем, привычно черный, точно ночь, и Трандуил различал только слитый темный облик и угадывал по мутным формам лес стрел вместе с луком за спиной, и изогнутую высокую рукоять знакомого клинка. Еще вчера принц все так бы и оставил, послушав голос разума, но не теперь. — Но сначала отдай мне Аранрут, — сказал он негромко и ровно, но песнотворец сразу понял, что это не просьба. — Я не считаю, что тебе сейчас разумно брать его в руки, — миролюбиво, но непреклонно возразил Даэрон. — Я подыскал тебе другой клинок. Без королевского имени, но зато и не столь… своевольный. А об Аранруте пока лучше забудь — нам и без того в дороге забот будет по горло. — Отдай мне меч, — глаза Трандуила потемнели, веки дрогнули в коротком и злом прищуре. — Не вынуждай просить тебя иначе, друг. — Ты в прошлый раз сам был не рад, что взял его, — напомнил Даэрон, уже жалея, что не утопил дориатскую реликвию в реке, как на самом деле подумывал поступить, из всех зол выбирая меньшее. — Ты вправду хочешь повторения? Новый безмолвный поединок был на этот раз дольше и злее, и в конце концов песнотворец медленно поднял руку и разомкнул пряжку ремня на груди. — Это не кончится добром, — сказал он хмуро. — Неужто ты не понимаешь? Трандуил решительно протянул руку, а Даэрон, поколебавшись, — Аранрут рукоятью вперед. Лиловый блеск укрыли наспех сработанные ножны, но из-под них все равно тянуло липким холодом. Но прежде, чем забрать клинок, Трандуил взял Даэрона за запястье, где из-под плотной кожи рукава виднелся рваный край огромного уродливого шрама. Глазами принц его почти не различал, но чуткие зрячие пальцы очертили искалеченную руку, пробитую насквозь, давно зажившую и обезображенную вечным следом. — Как жаль, — промолвил Трандуил и стиснул пальцы крепче, как только песнотворец попытался освободить руку, но на лице принца в это время была лишь безжалостная пустота. — О чем ты? — спросил Даэрон хмуро. Трандуил наконец выпустил его и, ничего не пояснив, прошагал мимо, забрав с собой Аранрут. Даэрон поглядел вслед тающей в речном тумане спине, постоял, и пошел следом, нагнав у лошадей, где Трандуил, как ни в чем не бывало, с улыбкой оглаживал оседланного Светлячка, привязанного рядом с нервно топчущейся Нортой. За проведенное в деревне время белый конь отъелся и перелинял из серой косматой грязи в нежное пятнистое серебро, повеселел, похорошел и возвратил свою лебединую стать. — Это ее конь. Итариль, — промолвил Даэрон и добавил, заприметив застежку плаща принца — в пышном черном мехе поблескивал круглыми боками серебряный кит. — Вот и меня она невольно одарила. Принц мрачно ухмыльнулся невеселой шутке и промолчал. Зажал в зубах припасенный сухарь, пахнущий медом и немного — хмелем, разломал надвое — вторая рука по-прежнему покоилась обездвиженной в повязках, уберегая от движений изувеченное плечо, — и разделил между лошадьми привычную Норте подачку. — Езжай на Светлячке, — предложил Даэрон. — Добрый конь, хорошие ноги, а бег плавный, как вода. А главное — не полтора глаза на двоих. — Глаз нам хватит, — ответил Трандуил, отстраняя от себя горбатую морду в ремешках и ракушках-бубенцах. — А конь и правда добрый. С крыльца спустился Морхант с братом. Сперва они хотели и принца, как и Владычицу, сопроводить, но Трандуил заверил, что в этом нет нужды. — Ну что же, королевич, — с улыбчивым прищуром проговорил вождь, приближаясь. — Значит, пора? — Пора, Морхант, — ответил принц и, превозмогая свет, поднял голову, чтобы взглянуть в бородатое лицо и угли глаз — медведь на полголовы оказался его выше. — Но я вернусь. — Дожить бы! — расхохотался тот. — Кто знает, как крепки будут наши стены, или как долга — война. Это вашему времени нет счета, а людское выйдет — ты, королевич, и оглянуться не успеешь — а нас уже нет. Но уж я постараюсь дождаться. Трандуил в молчании прижал к груди руку и легко склонил голову. Морхант протянул ему руку, и они простились и по-человечески. А потом принц отошел к коням, отвязал Норту, а Даэрон придержал ему стремя. — Постой-ка, менестрель, — Морхант остановился позади Даэрона, и тот обернулся, тускло взглянув в темные глаза, искрящиеся необидной мудрой усмешкой. — Для тебя у меня особое приглашение. Возвращайся, если надоест твоя соленая вода да войны. Примем, как своего. Руки у тебя умелые, пригодимся друг другу. Ну, что скажешь? Даэрон взглянул на него в странном смятении, и не понять было, что ломает и кривит искалеченные губы — тень улыбки, или судорога тяжелой мысли или древней памяти. — Спасибо, Морхант. Может, свидимся еще. Песнотворец пожал протянутую руку и вскочил в седло. Трандуил натянул капюшон, закрываясь от мучительного света, и вороная кобыла крупным чеканным шагом двинулась к воротам подворья вождя, а песнотворец, собрав звонкий повод в ракушках, велел: — Вперед, Светлячок.
