Я вижу свет

      Вороная кобыла выпорхнула из-под последних сомкнутых крон, точно птица из разжатой горсти. Выскочила, завертелась и затанцевала на дыбах, будто ее напугала внезапная широта и высь, что распахнулась вокруг и над головами. А потом прыгнула вперед и с широкого скачка прянула в галоп, упрямо скрутив шею и скалясь на незнакомый простор перед собой.       По левую руку царила ночь, а справа пылал фиолетово-алый пламень, и ни на востоке, ни на западе ничего было не рассмотреть: свет и тьма слепили одинаково. На горизонте было серо, за спиной осталась стена леса, увенчанная шумной зеленой короной, а под ноги легло пустое полотно — словно небо переменилось местами с землей и расстелилось на все четыре стороны сплошной чернотой без границ и берегов.       Давно остыли следы осеннего пожара. Снега и дожди дочерна отмыли мертвое обугленное тело земли, оставив его зиять пустыми ожогами, но весна оказалась сильнее — из застекленных пламенем дыр и шрамов уже потянулись слабые, едва живые перья первого кипрея. Все, что здесь было, — лишь бледная, упрямая трава.       После Великой Пущи, что укрывала и кутала густыми полуденными сумерками, гладила по макушкам низкими ветвями, вела оврагами, узкими и темными, словно подземные шахты, или берегами, над которыми кроны сплетали паутины потолков с редкими прорехами света, простор и небо совершенно ошеломляли.       Не порождение грез, не старые запасы из глубины памяти, а настоящие, пусть и зыбкие горизонты. И не в туманах призрачного мира, а затененные лишь собственным зрением, слабым и непослушным, но уже таким разным с кромешной слепотой. Вокруг царила бесконечная, глубокая и страшная свобода, от которой Трандуил отвык, всю жизнь просидев в крошечной черной дыре. Открытое пространство навалилось страшной тяжестью, заставило пригнуться под потоком льющегося вниз света, но мимолетная слабость лишь пуще прежнего разозлила, и через три прыжка верхом на черном ветре от памяти об узкой и покойной темноте не осталось и следа.       — Трандуил! — Даэрон поторопил Светлячка следом, но тот неожиданно заупрямился, захрапел, пятясь обратно в чащу, словно уступал вороной кобыле какое-то неведомое право, уступал ей этот бег. Под жесткой рукой конь присмирел, но когда наконец подхватился в летучий карьер, крылатый вороной уголек уже был далеко впереди.       Впервые оказавшись на воле, Трандуил отдал повод. Свистом подстегнул порывистый ветер, и лошадь, над которой больше не властно было слепое проклятие, сковавшее ее с хозяином тугой уздой и вечной привязью к поводырю, свободной полетела по равнинной глади. Принц расслышал слабый отголосок предостерегающего крика где-то далеко за спиной и не стал даже оборачиваться. По щекам хлестала грива, барабанный грохот копыт, вторя сердцу, заглушал все звуки, разгонял все мысли, и в голове, гудящей от усталости, теперь гулял ветер, и свистела спасительная пустота.       Норта слетела в низину и в брызгах поскакала по берегу мелкого ручья, и ее глубокие следы полнились чистой водой. Впереди блеснула лента ртути в кровавых разводах заката, и вороная тень, не замешкавшись, перемахнула узкий и крутой виток, нырнула в топь, низко кивнув головой, но тут же выровнялась, взвилась и полетела дальше — Трандуил покачнулся в седле, поморщился от удара, но стиснул зубы и подогнал лошадь еще злее. И освобожденные ноги понесли быстрее, превратив бег в ночной полет. Мучительно недостающий воздух ветром хлынул внутрь — не в горло, а будто прямо сквозь ребра, раскрыл их, развернул, и стало холодно и полно, и грудь едва не порвала ударом молнии целительная боль первого глубокого вдоха. Мир завертелся, в ушах возникла оглушительная, напряженная тишина — но через миг за белой вспышкой докатился громовой раскат стремительных копыт и больше не смолкал.       За Нортой след в след, не в силах нагнать такую фору, но и не отставая, белой искрой с хвостом из звона колокольцев мчался Светлячок, а Даэрон, встав в стременах, уже не призывал остановиться, а только ухмылялся. Вороная кобыла постепенно таяла в ночи и вместе со всадником вскоре обратилась в невидимый грохочущий призрак; во весь опор они пересекли равнину, не останавливая стремительную скачку до самой темноты. Огненный вечерний свет сменился холодной синей звездностью, долина обмельчала, но Даэрон по-прежнему видел ясно — и берега погорелого моря, и облачную зыбь грозящего дождя со стороны леса. Впереди подымался, словно замершая волна, высокий и долгий холм. Норта взлетела на его вершину и там наконец остановилась.       Когда на гребень поднялся Светлячок, до уха Даэрона донесся тихий шепот последних слов, что Трандуил выговаривал, низко склонив голову, сквозь прижатые к губам костяшки пальцев. Сделав вид, что ничего не слышал, песнотворец остановил коня бок о бок с Нортой и взглянул вниз, на распростертые перед ними дали.       — Здесь были Сады, — сказал Даэрон, оглядевшись по бескрайним сторонам. — Здесь, и внизу, и на восток, и на запад — все цвело под благостными руками древесных жен. А теперь тут могила размером с целый край. И хоть земли перед нами дикие, они не пустые и еще с зимы кишат вражьими слугами. На этом пепелище мы с тобой как на ладони.       — Значит, поскорее нужно его покинуть, — ответил Трандуил, тоже глядя, но не видя столь много, как являли наставнику его здоровые глаза. — Что ж, славно.       — Славно, да не очень, — ворчливо откликнулся Даэрон, поглядев на бледный усталый лик. Взъерошенные ветром волосы торчали светлыми, совсем короткими перьями, придавая Трандуилу совершенно мальчишеский вид вкупе с исхудавшими, заострившимися чертами, особенно с улыбкой. Если б только не глаза — серебристо-голубой лед, будто подсвеченный со дна неведомым горением, мерцал в темноте и завораживал медленным вращением морозной вьюги вокруг глубоких дыр зрачков. Отсвечивая на крылья угольных ресниц, она клубилась незаметно и неявно — как ровный звездный ход на небе, недоступный человеческому глазу, но видный эльфу, и Даэрон такого прежде не встречал. — Сейчас поскачем во весь дух, раз уж ты в силах, но после — поумерь свою спешку. Напрямик до Врат сотня лиг, но о прямом пути и думать нечего. Спустимся к Эмин Муиль и затеряемся в ущельях, а там разыщем путь в привратные болота. Это большой крюк и медленная дорога, но единственный шанс добраться вовсе.       Трандуил молчаливо кивнул, тщетно впиваясь глазами в сумрак. Даэрон ласково пощелкал языком, и Светлячок, еще горячий после скачки, плывучей ровной рысью устремился вниз с холма, а за ним, услышав привычный приказ следовать, поспешила Норта.       И половины пути еще не было пройдено. Тринадцать долгих дней их покой и путь берег лес. Тишина, темнота и бдительная стража чащи Эрин Гален стоили медленного и тяжкого пути по лесному бездорожью. Каждый день чудился потерянным и бесконечно долгим, шаг — слишком коротким, а пройденные мили — ничтожно малыми. Кони драли груди и ноги о бесконечные малинные моря, замерзали по колено в мелких ручьях, что порой были единственной дорогой, — без жалости к себе, лошадям и спутнику Трандуил упрямо шел вперед, а Даэрон все гадал — дотянет он или нет, и продолжал вполголоса шептать ему целительные песни. Срастались кости, таяли раны, и мучительная память плена постепенно остывала и замирала вечными молчаливыми метками на теле. Сгущался смысл в глазах, которые учились видеть, короче становились сны и дольше переходы, и Даэрон успокоено наблюдал, как принц крепнет, и на душе легчало бремя ответственности за чересчур горячую королевскую кровь.       Несколько раз им попадались орочьи своры, но все издали, и все разрозненные — не разведчики, а грабители и разорители. Но тут уже нечего было осквернять — от поселений остались пепелища, а от обитателей — ни следа. Лесовики, что во множестве жили в окраинах Лоринанда, южных чащах Эрин Гален и Садах, исчезли; как не бывало теперь тут и эльфийских дозоров.       Огонь сжег почти все. А остальное смели те, кто пришел следом.       Трандуил вспомнил горькое «ничего», слетевшее с уст Фернана далекой прошлой осенью, когда они стояли на пороге пепелища. Теперь принц видел это ничто собственными глазами. Рука врага повсюду расписалась — на землях, на телах.       Шрамы на коже как летопись: свои — напомнят, чужие — расскажут.       Принц взглянул в спину бывшему наставнику. Не очень сложный выбор — Даэрон или же враг, при том что врали ему оба. Один — о том, что было, второй — о том, что будет.       Трандуил без конца вспоминал короткий разговор и вкрадчивый до ласки голос. Вспоминал, как голову нежил пламень, перебирая чуткими языками путаницу мыслей. Он поманил драгоценным блеском осколка прошлого, разжег смятение, разбудил тревогу и посеял недоверие. И Трандуил знал: если он ему поддастся, если вздумает искать ответ — красноречивый голос, словно отмычка в узкую скважину любопытства, будет раз за разом пробираться в голову и шарить, чутко щупая слабины, ища зацепки в попытке отомкнуть замок.       Опять разуму стоять насмерть, опять ему держать оборону — только теперь на два фронта, на две войны, и уже не только защищаться, но и защищать.       Полетели короткие ночные часы и изнурительная скачка. Под утро, когда черный бархат неба порвался на востоке первыми прорехами света, сожженный край остался слева, и коням в ноги хлынула высокая трава сытого приречья. Но Даэрон, едва завидев большую воду, отчего-то резко завернул к востоку, и Светлячок под резким окриком помчал, будто обожженный плеткой. Так скакали еще час, и когда солнце сделалось опасным, а Трандуилу — совсем нестерпимым, песнотворец наконец придержал жеребца, рысью пересек мелкую речку, отыскал покатый ущельный спуск, и они остановились в пустой и глубокой скальной прорехе с мелким ручьем на дне и зарослями дикого шиповника.       Там и встали дневать. Трандуил, спешившись, покачнулся, и не сразу земля и небо встали по местам. Изнуренные кони без разбору дергали колючий шиповник и чахлую, не по-весеннему сухую траву под ногами, а принц с песнотворцем забились в тень под нависшей скалой.       — Что ты увидел? — Трандуил привалился спиной к камню, зябко завернулся в плащ и впутал в медвежий воротник подрагивающие от усталости пальцы. Даэрон, которого ночная скачка не слишком утомила, встревоженно на него глянул, поджал губы и ответил:       — Дым над рекой. Далеко, но я все равно повернул — не стоит нам невесть кому перебегать дорогу. Может статься, это орки с гор, а может, внезапная битва. Чья бы ни была — не наша. Что ж, отдохнем, а я подумаю. Спи первый, я постерегу, а после поменяемся.       Трандуил ничего ему не ответил, и почти сразу его сморил тяжелый сон. Во сне пришла бессмысленная музыка из бесцветной бездны: неясный шум — так, говорят, шумит в ракушке море, если прижать ее к уху. И в этом шуме голоса. Он весь из них, колышется и плещет, то замолкая, то накатывая вновь. Прилив, отлив. Негромкий перестук, шипение пены. Прилив катает камни, отлив утаскивает в воду. Серый камень, хрупкий перламутр.       Берег усыпан ракушками, внутри каждой из которых шумит свое собственное маленькое море. Его ракушка — со сладким запахом яда, затаившимся в витках, и с голосом чайки в три коротких ноты, что раньше никогда не звучал над лесом.       Соленое веяние рассеялось в порыве ветра. Им сорвало теплый капюшон, ожгло щеки и взъерошило короткие волосы. Трандуил проснулся в одиночестве. Небо заволокло, потяжелел, налился сталью воздух, и медленно и сумрачно смеркалось. Даэрон благородно соврал, не став его будить почти до самой темени, а сам куда-то делся. Неподалеку дремали привязанные кони, лишь изредка притопывало копыто или свистал об воздух ленивый хвост. Светлячок с какой-то особенной нежностью умостил голову на холке черной кобылы, а та стояла, сонно смежив единственный глаз и поджав заднюю ногу.       Ни звука, только сухой шелест пробегал по жесткой траве и кустам; но почему-то в этой безмятежной тиши на сердце вдруг налегла тревожная тяжесть. Трандуил поднялся, знобко вздрогнул плечами. Теперь растревожились и кони: разом вскинули головы, замерли двумя натянутыми струнами, словно готовые сейчас же пуститься вскачь. Норта тихо взвизгнула, дернула привязь, но Трандуил утешил ее, ласково огладив морду в шрамах, и прислушался.       Хрипучий крик, походящий на скрип зазубренного лезвия, донесся до уха из неведомой дали. Течение ветра подхватило его, покачало где-то над равниной, и там растворилось последнее эхо. Стало тихо, будто вопль распугал все прочие звуки, и зябко — ветер переменился и похолодел. Замерли кони, а где-то за спиной зашелестел легкий живой шаг.       — Ты ведь не думал, что меня даже не станут искать? — спросил Трандуил, не оборачиваясь. Даэрон приблизился и в который раз заметил, как встречает принц, прежде чем взглянуть, — резко переменяется лицо, тревожно заостряясь от болезненного внимания, и беспокойно вздрагивают ноздри в поисках другой подсказки, кроме слуха. При этом взгляд остается замороженным и пустым: привычке слушать запахи и звуки было тридцать пять веков — что против вечности во тьме считанные дни света?       — Четверо назгулов рыщут позади, — хмуро сказал песнотворец, и лишь после этого Трандуил повернулся к нему и неумело навел рассеянный и сонный взор. — Они далеко, остальных я не видел, и на наш след, похоже, они еще не напали — иначе скакали бы во весь опор, а не метались без толку туда-сюда.       — Остальные, вероятно, подстерегают где-то впереди, — предположил Трандуил. — Он знал, что я покину Эрин Гален, и не оставил лес без стражи. А высмотрели нас на границах, но утром потеряли — на солнце они видят не больше, чем я. Но теперь снова пустились на поиски.       — Об этом мог бы мне сказать сразу, — Даэрон сел на камень у ног Трандуила и подпер рукой подбородок. Принц ухмыльнулся — бывший наставник, казалось, вот-вот примется как в старые добрые времена его отчитывать и поучать — а делал он это всегда с удовольствием и с чувством. Но сейчас он только вздохнул устало. — Мало нам напастей. Кольцепризраки прячутся в ночи, но неизвестно, кто подстерегает днем. Назгулов всего-то четверо нам дышат в спину, да и невелика беда — мертвецы. А вот если они натравят на нас орочью свору — мы с тобой ее не одолеем. А может, и кого похуже созовут.       — Мертвый я им ни к чему, — ответил Трандуил. — Им велено отыскать меня и доставить в Мордор живым. Это охота, и в битву они ввязываться не станут.       — Биться можно и не до смерти, — мрачно уронил Даэрон, еще посидел, мучительно о чем-то размышляя, а потом решительно встал. — Идем. Пускай сперва отыщут!       Не став дожидаться, пока окончательно сгустится ночь, двинулись дальше. В закате помчались вскачь — Светлячок и Норта, как его тень, бок о бок летели сквозь зарядивший дождь, пока видна была дорога под ногами. В темноте поехали тише, но до самого солнца коням роздыху не дали; в полдень опять забились на короткую бдительную дневку и по очереди поспали несколько часов. Затянутое небо благоволило — жгучий свет не мучил глаза, и Трандуил, спрятавшись под капюшон, мог терпеть дождливый серый день. Даэрон оказался прав — северные леса были отрезаны, и все дороги, что исплетали раньше плодородные земли и Сады, теперь стереглись неусыпно. Остались позади пожарища, но теперь повсюду рисовались следы дикарей и орков, столбами вился в небо чад, а в темноте на черной глади мигали рыжие созвездия костров. Дикими, обозлившимися стаями рыскали варги, и по ночам ветер носил рык и визг сцепившихся меж собой свор. Здесь ехали с особенной оглядкой, и Даэрон подолгу выбирал и высматривал пути, где по памяти, а где — по чутью, и они крались нехоженой глухоманью.       На девятый день одичавшие равнины сменились овражистыми перепутьями с редкими рощицами и полями между ними, и Даэрон увидел наконец в сизой дымке горизонта скалистые черты Эмин Муиль и широкий стальной проблеск на их пороге. За все это время они больше ни разу не слышали за спинами криков, и конных теней Даэрон не видел, но Трандуил чуял знакомую близость назгулов нутром. Как будто слабый дух далекой мертвечины, принесенный ветром, сердца касалось стылое веяние из призрачного мира. Их не бросили преследовать и искать, и осторожная погоня шла по пятам, отыскивая призрак следа, но близко не подходя и лишь неотвратимо наползая позади, чего-то выжидая. Даэрон мрачнел все больше, и все, что он мог, — путать следы да бросать в жертву скрытности время и силы.       Не переставая лил дождь. Они вымокли до нитки, но вязкая глина под ногами уже сменилась травяным морем, по которому кони полетели, как два корабля на всех парусах, разрезая зеленые волны. Даэрон высматривал какие-то ему одному ведомые знаки, провел коротким отрезком старого разбитого тракта, и над головами распахнулась редкая зеленая крыша мокрого сосняка.       Здесь, у маленького пруда, они остановились на последнюю короткую дневку, решив путь к холмам одолеть в один переход, и здесь песнотворец созвал целую черную стаю. Дрозды окружили Даэрона, расселись на плечи и голову, растаскивая на пряди тугую дорожную косу, а он поил их с ладоней озерной водой и кормил их с рук, раздавал забытые — а скорее, припасенные, — крошки сладкого хмельного хлеба из медвежьей деревни и, кажется, каждому на ухо напел что-то свое. А потом, покружив над головой, звонкое трепещущее облако без следа рассеялось и разлетелось на все четыре стороны.       Трандуил в это время расседлал коней, привычно не глядя. Руки сами по себе, а глаза — они не для того. Светлячок, освободивший натертые бока первым, побрел вниз и влез в озеро по колено, а принц занялся кобылой. Вот уж кому бы, казалось, измотаться за дорогу, но Норта лишь похорошела: спрятались ребра, и оплыл прежними мышцами круглый круп, слиняли ветхие клоки, и возвратился прежний бархат шкуры. А Светлячок, который полгода ходил под седлом Даэрона, уже и так ко всякому привык — хозяин из песнотворца был ласковый, но в случае нужды довольно беспощадный.       Кони были для принца чем-то совершенно особенным. Неким подобием свободы — он словно вселялся в чужое тело, и за него глядели чужие глаза. Илин вряд ли понимала, что значило для Трандуила поменять коня, иначе не настаивала бы так яро. Хуже чужой лошади для него могло быть только одно — чужая рука поводыря, рука не Фернана.       Зрячие пальцы привычно обошли нежный рот и щеки. Разомкнули пряжку; сняли переносье. Потом принц занялся седлом. Когда закончил, уже вернулся Даэрон, а за ним хвостом и Светлячок.        — Идем, сегодня я опять буду тебе петь, душа моя, — промолвил песнотворец, растрепанный дроздами. Он никак не мог отвыкнуть от этого старого именования, а Трандуил никак не в силах был привыкнуть вновь. — Не знаю, как скоро нам теперь случится поспать еще раз.       Привязав коней, они устроились в своем укрытии под нависшими корнями. Медвежий мех укутал почти с головой, замкнул в теплый кокон, где Трандуил вскоре уснул под шепчущую флейту. Принц знал — сейчас ее слышит только он да может, еще кони: галворн в чеканных папоротниковых ветвях умел шептать на ухо. Свилась из тихих разных струй причудливая песня, похожая на звон ручья, который нежно тих и прозрачен, но холоден как лед. Потом песчинками из золота полился голос и сросся в чародейское речение на старом языке.       Он пел на валарине, забытыми словами, которым любимую птицу обучила Тари Мелиан в чертогах сгинувшего Менегрота, и поднимал из пустоты древние, рассеянные силы. Позвал короткий крепкий сон, опутал темной и спокойной ворожбой: срастить осколки в прежнее целое, по каплям наполнить утраченное до краев. И мгновение покоя — недолгое, в награду.       Проснулся Трандуил, как показалось, едва успев сомкнуть глаза. Прохладный приозерный ветер выдул из головы остатки чар и сна, а Даэрон, безжалостно его растолкавший, молча укутался в плащ и улегся рядом. Принц сел, закрыл глаза и чутко растворился по округе.       Досчитывались последние дневные часы. Ветер ни звука не принес, напоенная дождем земля молчала, от сосен пахло крепко и холодно; и чувствуя, что в этой клейкой тишине он снова засыпает, Трандуил взглянул на своего спутника. Тот дышал бесшумно, незаметно, точно мертвый, погрязнув в нарочном глубоком сне. Принц принялся разглядывать лицо, в который раз силясь понять печать странных отметин. Мелкие черты глазам были не по силам, цвета размывались, как в тумане; и Трандуил привычно протянул осторожную руку. Воспитанные тьмой пальцы прочли отметины во сто крат легче и яснее, чем глаза. Вокруг расслабленного рта — с десяток старых шрамов, похожих на короткие лучи. Так застывают глубокие рваные раны; когда-то здесь были жестокие увечья, а теперь остались, нарушая ровную линию губ, вечные метки причастности к какому-то неясному и страшному действу.       Трандуилу почудилось, что они горят, но прислушаться к ощущению он не успел. Отдернуть руку — тоже, с головой погруженный в попытки разгадать. И когда Даэрон вдруг коротко и сильно вздрогнул и открыл глаза, оба отпрянули друг от друга от неожиданности.       — Что ты делаешь? — со злым недоумением прошипел Даэрон, коснувшись рта ладонью — так, будто рука Трандуила его обожгла.       — Смотрю, — ответил тот как ни в чем не бывало. — Откуда это?       — С чего тебе вдруг стало это интересно? — спросил песнотворец с подозрительной тревогой и добавил язвительно и недобро: — Тебе что, сон дурной приснился? Держи-ка руки при себе, душа моя.       Трандуил замешкался. Разум настаивал не верить врагу в его напевах о предательстве друга. Ведь не вслепую был закинут этот камень. Саурон смущает чутко и прицельно, и неспроста, что именно сейчас — в дороге через половину мира, где они с Даэроном вдвоем.       Но остановиться уже не смог.       — Ты говорил, что колдун тебя предал, — продолжил принц, уже подстегнутый и распаленный. — Как мало слов для такой дальней дороги, что ты проделал от морей до леса в поисках своего старого друга. За что ты мстил ему на самом деле? За эти шрамы?       — Ты тоже много не сказал, — Даэрон огляделся, распутавшись из нагретого плаща не слишком охотно. Но небо начинало медленно темнеть, а это значило, что все равно пора в дорогу. — Есть нити, которые не разорвать и не разрезать. Но плоть, по счастью, не так крепка, как колдовство. Но что случилось в Нуменоре — потонуло вместе с ним. И больше об этом не говори.       Песнотворец встряхнулся, разгоняя последний сон. Взглянул на Трандуила, а тот смотрел на него пристально и холодно. Смотрел в глаза, но пусто, как не видя, и Даэрону в который раз стало не по себе от этого взгляда как из бездны.       — Но пытал тебя не колдун. Ты был у Саурона.       Трандуил не спрашивал и не то чтобы утверждал. Он лишь сказал и сразу понял, что оказался прав. Даэрон окатил его злобным взглядом, окатил — и промолчал, и погрузился в тяжкое, раздумчивое молчание, которое не скоро порвалось негромким и бесцветным голосом.       — Я был там десять лет. Десять лет во тьме подвалов храма, где Саурон воспитывал свой культ. Немногим больше трех с половиной тысяч дней, — он встал, вложил короткий вздох во флейту, и та дроздовым голосом позвала маленьких пернатых слуг. А потом спросил устало: — Что ты об этом хочешь знать? Я помню каждый.       Повисло долгое молчание. Трандуил встал, оправив портупею с ножнами, что своим немалым весом всегда тяготил Аранрут — даже во сне принц с мечом не расставался, а Даэрон спокойно ждал, не глядя на него и все всматриваясь в медленно выцветающую округу.       — Об этом я хочу знать все, — отрезал Трандуил. — С начала до конца.       Даэрон устало и почти сочувственно вздохнул, но потом вдруг напрягся, вернул флейту в колчан к стрелам и предостерегающе взметнул руку.       — Постой! Не время. Птицы не возвращаются.       Трандуил и сам уже почуял — что-то не так. Ни единый дрозд и в самом деле не возвратился на зов, и принц не хуже их хозяина знал, что это может значить. Над озером по-прежнему стояла тишина, как плотный туман, но спокойной она быть перестала. В мрачном молчании заседлали дремавших коней, собрали скудный скарб и забрались на поросшую кривыми и разрозненными соснами кручу, чтобы оглядеться. Ни одна птица по-прежнему не вернулась. И, когда кони покинули тенистый сосенный свод, над головами грянуло раскатистое хрипучее карканье, как смех в спину, и к востоку рванулась огромная черная стая.       Светлячок попятился под свод чащи, напуганный всплеском огромной тени, сросшейся в одно из тысячи черных крыл и рева громких черных глоток. Вмиг стало ясно, где сгинули дрозды; грохочущая крикливая туча пронеслась над оврагом и устремилась прочь, а Даэрон, не дожидаясь, пока исчезнет в небе последний ее край, подхлестнул Светлячка, и тот широкой ходкой рысью устремился прочь из леса.       — Вот нас, похоже, и нашли, — тревожно промолвил песнотворец. Норта пристала плечом к серому жеребцу, и оба пошли в ногу.       До темноты успели одолеть широкий земляной разлом, петляя в сумрачных зарослях дикой сирени, а позади все было тихо. В молчании слушали, как на пятки наступает ночь; над головами мутная луна медленно прожигала одноглазым взглядом облака. Порвались тучи, сделалось светлей, и песнотворец, как только они выбрались из оврага, спешился и забрался на сыпучий известковый косогор, нависший, как осколок моста, над руслом старой высохшей реки на дне ущелья.       Постоял там, прощупывая взглядом чернеющие дали, скупо посеребренные луной, а потом вдруг опрометью кинулся обратно.       — Вперед! — крикнул он, взлетая в седло, и белый конь бросился вперед, уводя за собой Норту. — Ударили в галоп, след в след за нами. Грей лошадь! Будет скачка.       Трандуил встал в стременах и оглянулся. Он не увидел ничего, но не успел спросить, что разглядел его наставник, как по оврагу воющим потоком пронесся недалекий варжий клич. Норта заломила уши к шее, задрала хвост и прыгнула вперед, готовая лететь, но песнотворец не подгонял Светлячка, и кобыла послушно вернулась в крупную рысь.       Кони нырнули вниз с холма, скользя в серебряной траве. Поднялся ветер, всколыхнулись волны; за спинами все было тихо, но Даэрон теперь туда и не смотрел — он глядел по сторонам. Все было так, как он и опасался — ненавязчивая и недремлющая погоня выжидала подмоги.       Южный край равнины отсекала разливная, но мелкая речушка. Кони прошли через мелкую пену, Трандуил обернулся — и увидел, как с вершины холма медленно катится черная сель. Неясные черты вытянувшего в цепочку отряда едва были ему видны в такой дали.       Норта нервно проскакала два галопных такта и сама легла в упрямую иноходь. Под копытами загрохотала каменистая почва, а Светлячок подхватился в галоп.       И они помчались.       Вскипела короткой завихренной нотой флейта, рассекла воздух острым звуком, подгоняя; нежные бубенцы на узде серого коня обратились в громкий серебряный плеск. Они пролетели по каменистому подножию скалы, вырвались на дикую тропу и по ней взобрались выше. Гора, как покатый берег, вывела на широкую равнину. Дохнуло суховеем, глаза запорошило мелкой пылью; Норта, ровно, как маятник, покачиваясь, размашисто бежала, вытянувшись в одну струну, а тонконогий Светлячок широкими скачками плыл над каменистой землей, едва ее касаясь.       Они промчались по равнине, и Даэрон завернул к западу. По правую руку блеснула далекая вода, другого берега которой не было видно, и не меньше часа они мчали, не сбавляя ход. Травяное поле резко оборвалось вытоптанной, перепаханной колеей. Следы копыт, железных ног и змеистые колеи колес были полны грязной воды и мутной жижи, и в воздухе висел густой смрад. Армия прошла здесь давным-давно, но чернеющая гнилая рана была еще свежа.       — Орки! — крикнул Даэрон. — Здесь прошли орки!       Перелетев черную полосу тракта, наконец придержали коней. Светлячок ошалело таращил глаза, но больше от возбуждения, чем от усталости и испуга, а Нота как бежала, не меняя свой качающийся ход, так и продолжила — лишь ноги замелькали тише. Чувствовалась горная близость — почва сделалась каменистой и неровной, травяное море вышиной коням по грудь сменилось шелестящим вересковым штилем. Погоня поотстала, а Даэрон, надеясь хоть немного сбить их с толку, не стал сворачивать к переправе через узкий приток Великой реки, и они поскакали вдоль воды. Лошадиные ноги секла осока, слева зажимали скалы, и как только они миновали приречный участок, из показавшегося впереди ущелья, куда Даэрон собирался свернуть, один за другим вынеслись трое черных коней в туманных покрывалах мрака, а за ними гогочущей, рычащей сворой — новая, свежая стая.       Даэрон рванул повод, и Светлячок развернулся на задних ногах, чудом сберег равновесие и стрелой полетел обратно, а за ним, как тень, Норта. Над головами засвистало, приблизился грохот и тяжелый, как чугунный, звон сбруи. Даэрон бросил повод, извернулся в седле и успел выстрелить дважды, прежде чем они вновь свернули за скалу.       Оба пути были отрезаны. Брод наверняка стерегли, и, не долго думая, Даэрон подстегнул коня к реке, и Светлячок, напуганный потоком, но не смеющий ослушаться стальной руки, сбежал вниз, потоптался у самой кромки воды — и с места отчаянно прыгнул прямо в черный ночной омут. Норта не мешкала — рухнула в воду с головой, тут же вырвалась на поверхность и поплыла поперек течения. На берег выбрались почти одновременно и поспешили скрыться в зарослях. И уже покидая берег, услышали на той стороне шум, а по берегу промчалась черная грохочущая туча.       Полночь встретили на всем скаку, и потянулись долгие часы погони. Далекие серые черты скал скрылись за холмами, луна укатилась куда-то за спины. Усталые кони взмокли, и Трандуил чувствовал, как под коленями ходят широкие лошадиные бока. Остановиться было нельзя, и все, что им позволили, — короткая рысь, еще короче шаг и по глотку из мелкого ручья на дне ущелья, а после — снова в карьер.       — Где-то еще двое назгулов, — Даэрон тихо, в полвздоха, нашептывал что-то черной флейтой. Как будто засыпал следы, покуда за спиной не выло и не грохотало и они шли быстрой тряской рысью. — Дорога дальше переменчива, Эмин Муиль — как лабиринт. Бьюсь об заклад, нас будут ждать там на подходе, и я не знаю, известны ли им горные тропы. Но туда мы должны добраться во что бы то ни стало, иначе нас загонят в реку — или же в болото.       Принц обернулся, но узкий путь, по обе руки зажатый каменистыми берегами, был тих и чист. Луна в глазах троилась и скакала, воздух потяжелел и загустел, как сироп, и в груди медленно разжигалась прежняя боль. Внезапно дорога вильнула в сторону, почти в пещеру — над головами возник каменный потолок с редкими прорехами неба и свисающими из них плетями лиан в колючках. Спешившись, провели коней в поводу; здесь Даэрон помешкал, но отмел мысль о том, чтобы попытаться здесь укрыться, и они отправились дальше.       До самого рассвета продолжалась изнурительная гонка, и когда забрезжила первая серость, низина осталась позади, и в небо взмыли скалы. А Даэрон, привстав на стременах, вдруг придержал коня и долго и тревожно после этого всматривался вперед. Трандуил рассмотрел неясный контур, напряг глаза, как только мог, и понял, что ему вовсе не мерещится. Столб дыма, поначалу редкий и молочный, стремительно густел, чернел и ширился. Поднялся к небу и полетел по ветру, мешаясь с редкими облаками.       — Что там? — спросил Трандуил охрипло.       — Не знаю, — ответил Даэрон коротко и подхлестнул коня. — Вперед!       Вставало солнце, и холмы накрыло золото тумана. Погоня снова напирала; орки верхом на варгах черной рекой схлынули вниз в ущелье и скрылись из вида. И судя по тому, как стремительно летели под железными седлами огромные волки, на них опять спустили свежую засаду. Кони кольцепризраков с неживой неутомимостью вели погоню и скакали впереди волков — не первые и не последние мертвецы на службе у Врага.       Норта не сбивалась с иноходи, но дышала тяжело и трудно, рвала боками подпругу, а на усах повисла кровавая роса. Светлячок сдавал еще быстрей: во рту кипела пена, глаза заволокло, а ноздри уже давно не закрывались, но с прежней упрямой силой разбитые копыта молотили дорогу, и расстояние меж ними и погоней не уменьшалось — но больше и не росло.       Дорога вывела к последнему простору перед скальной тропой, которая вонзалась меж двух вздыбленных круч и пропадала где-то в глубине ущелья. За ним вздымалось огромное лесистое плато, где Даэрону почудился среди сосновых крон плеск зеленой ткани. Трандуил почти не видел, ослепленный утренним светом, и ничего не слышал за оглушительным набатом крови, бьющей по вискам.       И вдруг над скалами, над рекой и над равниной вознесся громовым раскатом зов рога. С могучей низкой ноты он перелился в рокочущий, как штормовые волны, рев — и вдруг замолк, не разнесенный ветром или далью, а задохнувшись в один миг. Обрубок звука, прекратившегося на середине, растаял в воздухе, и больше он уже не повторился.       Трандуилу не пришлось подстегивать кобылу. Он сам оцепенел, не веря собственным ушам, а Норта, услыхав знакомый рог и сигнал, вскинула понуренную голову и помчала с прежней силой, словно птица, подхваченная спасительным ветром под усталые крылья. Полетел флагом гордый хвост, легли на шею уши, громче загремело под копытами — и сильнее захрипело в раздутых ноздрях и глубине могучего тела.       Даэрон прокричал что-то, но Трандуил не разобрал слов. Из последних сил кони понеслись к тропе. Впереди была широкая простынь вересковой долины, казавшаяся невозможно долгой; позади опять загрохотала чугунная сбруя, раздался призывный вопль, и тут же, вторя ему и отзываясь, откуда-то спереди прикатился сиплый злобный визг.       — Сворачивай! — прокричал Даэрон. У уха что-то свистнуло, щеку ожгло пером и огненным железом; Норта хрипло завизжала, впервые сбилась с иноходи и понеслась бешеным галопом. Они промчались по равнине, взметая вереск и раскалывая камни, окруженные черным полукольцом. Вокруг горел неумолимый солнечный пожар — ясное утро было хуже огня, и Трандуил скакал вслепую. Слева метнулась черная тень, и Норта, совершив огромный скачок, отерла боком край скалы; по звону бубенцов принц догадывался, что Даэрон где-то рядом, но потом серебряный голос замолк — и больше его уже не догнал, сменившись на слитой железный лязг.