Глава 42. Любовь страшнее, чем война
6 декабря 2016 г., 21:02
Забыв о том, что совершенно безоружна, Итариль бросилась по склону вниз, но до ущелья так и не добралась. По высохшему руслу прокатился сиплый призрачный крик - и волчья стая отпрянула, не успев замкнуть рычащий круг, и бросилась в испуге врассыпную, не смея противиться приказу. Часть тут же ринулась дальше по ущелью — догонять принца, а остальные устремились обратно, карабкаясь на склоны, и там, сбиваясь вместе на уступах, волки с бессильной злобой выли и метались, а их всадники беспорядочно отстреливались, но эльфийские луки на другой стороне ущелья били дальше — и точнее. Кому-то из волков удалось перебраться на другую сторону, и теперь под непрерывным ливнем стрел они мчались по плато, петляя среди скал и редких сосен, и на нетронутых доселе склонах закипели схватки. И в тот же миг с другой стороны плато, из-за рубежа, который армия Эрин Гален держала неприступно все семь дней, ветер с трудом донес тяжелый рокот орочьего рога.
Но Итариль глядела не туда. А вниз, в ущелье, которое сделалось похожим на холодную черную глотку, полную вязкой мглы. Она ползла наверх и липла к камню, карабкалась по стенам — и вдруг порывом света разорвало этот мрак, и тусклый сполох выхватил из темноты фигуру, окутанную бледно-золотым сиянием. Как будто молния ударила и выжгла белый след, который медленно истаивал во мраке.
Вороной конь остался недвижным на камнях в потоке мелкого ручья, вскипевшего кровавой пеной, похожий на маленький островок с обломанными камышами черных стрел в боку. Но поднялся его всадник.
Фернан коротко обернулся через плечо, взглянул на поворот ущелья и тропу, куда умчалась Норта и ее поредевшая погоня, снова посмотрел вперед и медленно воздел перед собой свой меч. Блеснула золотая сталь, словно игла секстанта, ведущего прямиком в грозу — туда, где девять конных мертвецов в железе и туманах собрались в черную грохочущую тучу. Лошади бесились под призраками, ревели и вставали на дыбы, не слушая удил и не смея приближаться к одинокой маленькой фигуре, что замерла у тела своего коня, заступая им дорогу.
Иссушенный бесплотный голос впился в уши, и Итариль звук черного наречия остался непонятен, но в клокочущих и ломаных словах угадывался их злобный смысл. И вслед за словом вперед выметнулся всадник, вбивая раз за разом гвозди шпор в бока коня. Тот прыгнул — и снова встал, закинул голову с шальным и мутным взглядом, собранный поводом в стальных когтях пустой перчатки.
Фернан пошатывался, как колеблющийся огонек свечи под слабым ветром, и стоял, устало опустив плечи, поникший, гаснущий, и глядел исподлобья, из-под мокрых слипшихся волос, не опуская своего меча. Тот слабо вздрагивал в руке, уже и без того измученной за многодневный бой, и огненное острие, как будто только что покинувшее горнило, чертило в воздухе острый, тоньше волоска, искристый золоченый след. А голос, что будто скребся изнутри в рогатом шлеме, венчавшем пустоту под черным капюшоном мертвеца, вдруг переменился, зашипел уверенно, с мертвящей лаской, и с ним соединились остальные, обратившись в стройный и нетерпеливый хор, похожий на стремительный змеиный шелест в сухой траве, который делался все ближе, громче и быстрее.
И кони прянули галопом.
Все произошло мгновенно, словно сон, который всегда на самом деле очень короток — не дольше вздоха, но для увязшего в грезах разума как будто длящийся часы и дни: Итариль показалось, что на своем уступе, беспомощно наблюдая с высоты, она провела вечность, и над головой и за спиной уже отгремела битва, утро сменилось днем, полдень — полночью, а весна — летом, но время пролетело и исчезло. На глаза упала пелена, мир вздрогнул, стряхивая краски и черты, и обратился звуком, что родился где-то вдалеке, взмыл из-под ног, обрушился с неба, залился сперва в одно ухо, потом — во второе, до краев наполнил голову и расцвел оглушительной беззвучной песнью. Она сомкнулась над головой штормящим морем — и тут же схлынула волна, но словно сильной водой потащила следом за собой, и Итариль осталась на границе, где крепко сплавились между собой реальность и призрачный мир. Шум далекой битвы и волчий вой на стене заглохли, заклокотали на поверхности, над прозрачной и колышущейся толщей музыки, которая наполнила ущелье и разум, и которую нельзя было преодолеть ни Итариль самой — отсюда, и никому — с той стороны.
Мрак съежился, но не остановился. Их с Фернаном разделяло меньше чем полсотни метров, но кони мертвецов не одолели даже половины. Поникшая фигура, заступавшая им путь, вдруг распрямилась, клинок в руке поднялся выше, отвердел, и вместе с ним поднялся ветер. Раскаленный на огне заклинательной песни, сквозь призму призрачного мира он сделался видимым и светлым, а Фернан на короткий и очень страшный миг стал похож на белую пылающую свечу. Сквозь железо доспеха просвечивало тело, как жемчужный ореол вокруг луны - через морозное стекло, волосы взметнулись и забились точно темное пламя, овевая белое яростное лицо с двумя пылающими солнцами глаз; и Итариль узнала этот свет — тот самый, что так ошеломил ее при встрече семь бесконечно долгих дней назад — но теперь он пылал во сто крат страшнее, затмевая взгляд, и оставался только пламень. Он ей самой обжег глаза и сердце, и Итариль застыла и смотрела сквозь слезы, чувствуя всем телом, как отражает этот свет.
Ветер затрубил точно резкий рог, сотрясая стены ущелья, и рванулся вверх, взмахнул в тесных стенах и развернулся над ущельем, наливаясь тяжестью и бронзой в свете солнца, просиявшего на расчистившемся небе, зазолотился лезвиями перьев и устремился в узкое русло. Итариль почудилось, что и ее накроет этот стеклянный вал — и он накрыл, но вместо страшного удара рухнувшего неба ее задело золотом, ласково коснулась поющая волна — и ветер устремился дальше, обрушился в ущелье и разбился вдребезги о камни.
Раздался вой и хриплый клекот — двоих назгулов, что мчались впереди по обе руки от предводителя в короне, смело со спин коней, смешало с белопенным вихрем, и клочья рваной тьмы остались где-то позади, а остальные вдруг замедлились, завязли; копыта замелькали тише и каждый новый шаг давался им с трудом, опали саваны, как паруса в глухой внезапный штиль, а под ними сжалась, загустела пустота, закованная в острые стальные ребра. Кольцепризраки волочились по дну целую вечность, застыв, точно в стекле, расплавленном и вязком, наполненном мерцающей и звонкой пылью, битыми перьями, осколками ветра с острыми краями, и их кони протяжно и визгливо кричали от ужаса и боли в кипящем призрачном ручье, что жег им ноги. Лишь коронованный вожак прорвался сквозь искрящийся предел, сдержавший только несколько шагов коня. Зловонный леденящий крик его всадника ответом песни на песнь, воли на волю хлестнул как кнут, освободил лошадиные ноги и пробил брешь в завесе, и мертвец помчался, распахнув дымящиеся крылья и занося огромный меч.
Фернан бросил последний взгляд назад, за спину, за которой не было никого. Потом заметил Итариль — она белела в двух шагах и невозможно далеко трепещущим и легким перышком собственной фэа, напоминая маленький цветок во тьме ночной травы, увидел и волков, что еще злее заметались и завыли на другой стене, не в силах шагнуть за грань, где застыло время, и лишь впустую обжигая лапы.
«Беги».
Голос Фернана был спокоен и резок, и прозвучал в голове тихим словом такой ошеломительной силы, что Итариль чуть было не послушалась и ноги сами едва не понесли ее прочь, но опомнилась прежде, чем успела сделать шаг.
Назгул одолел оставшиеся метры за мгновение, а Фернан все стоял, глядя, как колется под копытами черного коня хрусталь ручья и разлетаются осколки-брызги, и выжидал, напряженно бегая глазами, выискивая брешь и путь для своего клинка. Ветры ометали ему ноги, но были тихи и слабы, как нежная трава, и больше не поднялись. Силы оставили его и все, что было у него теперь — лишь меч.
Кольцепризрак примчался и обрушился с неба. Оковы плоти в пустоте не пропали, но стали свободнее, как будто растянулись цепи, и Фернан отклонился так легко, словно его отнесло ветром. Грохочущей громадой всадник пролетел по правую руку — и конь рухнул с перерубленными ногами под ударом пронзительно запевшего меча. Фернан ударил — и метнулся прочь от тучи, что расстелилась по земле и тут же вырвалась из-под забившейся лошади, взметнулась и налетела на него, закрыв собой все небо. Сверкнула ржавая молния клинка, и Фернан легко отхлестнул ее коротким взмахом и ударил под беспомощно распахнутые крылья, круша броню и в клочья разрывая сбереженный ею мрак; назгул отметнулся, как испуганная воронья стая, что мгновенно меняет в небе направление и форму, размахнулся вновь, с неуловимой быстротой воздев клинок. Он прогудел у самой головы, ударил по плечу, врубаясь в стальные лепестки, вырвался и снова взмыл, и Фернан, не собираясь бежать из-под удара, встретил его рукой, и зубастое железо раскрошилось в горсти и тусклыми серыми струпьями просыпалось под ноги.
Обезоруженный ошеломленный призрак зашипел, словно залитый огонь, почти развеялся, проколотый палящим лучом клинка, как грозовая туча — внезапным солнцем, и бросился прочь, слепо заметался над водой, словно ища спасительную тень, что скроет от неистового нездешнего света, страшного в своей отчаянной ярости, который их мертвое железо не в силах было ранить. Призрак убегал — и броня сыпалась с окольцованного мертвеца, как скорлупа, обнажая тонко воющую, обезволенную пустоту, что торопилась унести жалкие останки себя.
Напряженное, дрожащее время загудело, готовое вот-вот порваться или потечь наоборот, сдержалось на еще один короткий миг — и выстрелило, будто спущенная тетива, помчало с быстротой, неуловимой глазу и непосильной телу. За предводителем прочь по ущелью устремилась его свита, и девять мертвецов, бросив свою цель и погоню, размелись, рассеялись по скалам, спасаясь в черных дырах, узких тропах, и мечущийся хриплый визг утих, как только последний сумрак покинул поле битвы. И едва они исчезли, предел порвался, мир пришел в себя, и все вернулось на места. Как пламя, вспыхнул близкий шум сражения, что завязалось на плато, а волки на другой стене, которых не держал теперь ни приказ назгулов, ни граница двух миров, помчались вниз и хлынули в ущелье, как черная вода. На них со стен опять пролился тусклый дождь эльфийских стрел, посек немалое число, но перескакивая через тела, орочьи всадники летели дальше, и вмиг сплотились в тесный и ревущий строй. Фернан стоял, тяжело опираясь на свой меч, а вокруг как кулак сжималась стая.
Оскаленные черепа с багровыми клыками, железные ошейники в шипах, истертые сбруей лохматые тела, цепи удил в пастях в крови, осколках, пене — они мелькали и бросались то по одному, то разом, раздирая кружево кольчуги и отрывая лепестки брони, и сталь скрипела на зубах, а Фернан забился между ними как гаснущее пламя, хлеща мечом по воющим рычащим головам; один, второй волк упал, издыхая с разрубленной, разбитой мордой, но остальные, лишь больше разъяряясь и теряя всякие остатки разума и страха, что еще жил в них гаснущим жаром от схлынувшего света, кидались злее и теснее, и долго Фернан в безумных жерновах клыков и стали не протянул.
Мелькнуло ледяное дуновение короткой опоздавшей мысли — они порвут, сломают его клетку, сдерут с него тело, бессмертие и смерть, и он освободится. Вспыхнет в небо, в ночь без дна, на свободу — да только это будет совсем не та свобода, которой он хотел, и ему ее не осилить.
Яснее ясного сквозь грохот, вой и лязг Фернан услышал, как с треском что-то ломается над ухом, в самой голове. Это был отстраненный, четкий звук, за которым пришел страшный багровый шум, что только вспыхнув, был уже невыносим, но разрастался все больше и больше. Сознание стало куда-то проваливаться, а может, это было лишь ощущение падения — как только по лицу ударила вода и в щеку впилась мелкая ручейная галька, глаза проснулись, и Фернан удивительно отчетливо увидел, как взмывает вверх в ореоле искристой крови булава и будто делается осью, вокруг которой бешено вращается красное в черных звездах небо. Теплая липкая морось осела на лоб, и что-то стукнуло по спине, и это было так легко, так невесомо — будто ласка, от которой по телу побежали иголки, мелкие и тонкие, как зябкая дрожь, но уже на второй ее волне эти иголки обратились в ножи.
Было не вздохнуть, как будто он захлебнулся в мелком ручье, но даже на языке вкус был багровый, и откликаясь на инстинкт, велящий сделать вдох любой ценой, Фернан попытался встать, различая над собой черноту, нависшую горой, которая замахивалась снова.
Итариль мчалась вниз, прямо в стаю, не боясь, что ее настигнут стрелы своих. И они огибали ее бережно и точно, касались перьями и над плечами улетали вперед, вонзаясь в щели меж доспехов, маленькие звериные глазницы и красные колодцы распахнутых пастей. За ней следом по тропам уже бежали следопыты, но до Фернана она добралась первой, совсем не думая о том, что все, что сможет сделать — умереть здесь вместе с ним, и их вдвоем в клочья разорвут варги и орки.
Ее, маленькую и быструю, заметили не сразу — Итариль успела, прокатившись под тяжелыми волчьими лапами, поднять упавшую стрелу, схватила орка с занесенной булавой за воротник брони и воткнула наконечник в узкую прореху шлема, туда, где тусклым углем горел заплывший злобный глаз. И тут же отскочила, по боку чиркнуло — и отлетело, запели снова стрелы, последним градом проливаясь на орочьи головы, и все утонуло в лязге, реве, страшном шуме и бешеном мелькании темных тел и черных панцирей, метавшихся вокруг.
Фернан еще пытался подняться, словно раненая птица, еще не осознавшая своих сломанных крыльев, но прежде, чем бессильно и беспомощно упал обратно, Итариль кинулась к нему. Упала на колени рядом, подхватила и успела коротко взглянуть в бледные и гаснущие глаза духа, который сжег себя дотла, и от этого взгляда у нее звенело и пело в голове. Она упала — и обняла его обеими руками, прижала разбитую голову к себе, запутав пальцы в слипшихся в крови кудрях и закрывая своим телом от ударов. И ей почудилось, что в руках у нее что-то совершенно невесомое, тоньше воздуха и легче вздоха, и что изорванное тело, окутанное запахом железной крови и ароматом солнечного леса, вот-вот растает, развеет ветром, оно просочится сквозь пальцы, и все, что останется у нее в пустых горстях — тепло, что нежно покалывает ладони. И уже не думала ни о чем и ждала, что на спине сомкнутся челюсти или на шею упадет клинок, но гром и лязг вдруг отдалились, и сквозь бой внезапно зазвенело до слез знакомое серебро, и замелькали слева, справа совсем иные силуэты: яростная маленькая тьма с двумя стальными узкими крылами, черные косы в синих лентах и звонкий лед брони, и с ними множество зелено-серых теней с луками и белыми клинками.
Светлячок, весь розовый в кровавой пене, промчался мимо и зашарахался между волками один, без всадника, с пустым седлом, и Итариль, не веря собственным глазам, решилась поднять голову и оглядеться.
Меньше всего она ждала увидеть своего недолгого спутника здесь — и больше всего на свете была сейчас ему рада. Даэрон и следопыты, что уже спустились вниз, теснили волков, а к ним с Фернаном подскочила Амарэт, щитом отшвырнув прочь орка, и крикнула ей что-то, чего Итариль не услышала или не поняла.
Изувеченное тело у нее в руках больше не было невесомым и стало омертвело тяжелеть. Уже холодный, точно мокрый камень, лоб по-прежнему прижимался к выемке меж ее ключиц, и Итариль чувствовала, как по ее груди, по животу ползет вниз под одеждой ласковая змейка. И Фернан сам был весь в этих змеях — по груди, броне, по разорванным плечам, по шее струились вниз тонкие темные ручейки, сливались в речки, и по рукам стекали в мелкую пену ручья.
Итариль позвала его — разумом и по имени, и бледная тень облегчения, что было тронула ее сердце с приходом подмоги, развеялась без следа.
Вся свора, что была в ущелье, быстро оказалась перебита, но на склоне битва гремела страшно и все ближе. Бой прикатился к самому краю: оставшихся наверху следопытов выдавливали в узкое ущелье, но жалкие остатки армии, вверенной наместнику, по-прежнему держали тропы, ведущие вниз. Высокие стены разлома сошлись, казалось, еще теснее, и через край уже переливался совсем близкий шум, а Итариль все сидела, баюкая в руках тяжелое тело, пока их с Фернаном не оторвали друг от друга. Холодная голова отнялась от ее груди и упала назад, его подхватили, подняли, и Итариль наконец опомнилась и помчалась следом.
Следопыты унесли его под стену, в тень уступа, и Амарэт упала рядом на колени, решительно и молча срывая с Фернана то, что осталось от брони; посыпались измятые и потускневшие золотые лепестки в крови. Она лилась, не унималась, и Итариль казалось, что даже эта кровь — золотая, хотя она, конечно, таковой вовсе не была — это в ней самой еще звенели отголоски песни и с глаз не пала вытканная ею пелена, сквозь которую Итариль до сих пор видела все иначе и ей чудилось, что все вокруг светится. И боясь прислушиваться, чтобы не услышать тишину вместо ударов сердца, Итариль зубами и руками рвала на полосы нежный шелк чьего-то плаща.
Полилась почти беззвучная, мерцающая песня, посыпалась искрами на застывшие в крови волосы, и Итариль подхватила ее теми малыми силами, что у нее были. Вплелся еще чей-то голос, шепот фэа; еще один, как мотылек, прилетел из-за плеча, и все они сплели тревожный и зовущий тихий хор. Итариль не понимала — отзывается ему Фернан или уже нет, и просто разделила свои руки, что продолжали свое дело, и поющий разум, и отпустила его в строй целительной песни, в ее поток, звенящий торопливо и катающий на холодных языках тусклые жемчуга древних слов.
А он до сих пор светился.
Вокруг наместника собрались следопыты, кто-то — помогать им с Амарэт, кто-то — готовясь защищать, если придется. Их было не больше дюжины, а остальные бросились обратно наверх, в бой. Из-за тесных спин протолкался Даэрон — а Итариль уж было решила, что он ей померещился и вовсе его тут и не было. Но он был — выскочил, весь в черной крови, в иссеченной броне, но с виду невредимый. Метнул испуганный взгляд на Итариль, убеждаясь, что цела, на Фернана в руках ее и Амарэт — и на лице отразилась какая-то мучительная короткая борьба.
— Где Трандуил? — охриплым голосом спросил он, впиваясь цепким черным взглядом в напряженные лица, перебирая их по одному, но ему никто не смог ответить. Склон по-прежнему гремел, и несколько долгих мгновений они все в напряженном молчании слушали крики, рев и грохот стали. Тонко и громко запел наверху рог, но еще до того, как смолкла последняя растянутая нота, по тропкам вниз устремилось отступающее войско.
Итариль увидела мельком, как стройные цепочки стекают вниз, петляя меж камней и сосен, и все ждала, что следом поднимется черная волна, но никто не преследовал их. Остатки армии стремительно наводняли ущелье, собираясь тесным порядком в мелком ручейном русле и на его берегах; среди них было немало раненых, кого-то вовсе выносили на руках.
Загремели подковы и броня — каурая кобыла Амарэт остановилась рядом с ними, и незнакомый Итариль всадник прокричал, одолевая шум и гомон:
— Орки отступили, но к ночи соберутся вновь! Плато мы больше не удержим, но в ущельях есть шанс разбить их по частям!
— Ниже по руслу стоит пост. Они стерегли обход, и если орки до сих пор до них не добрались — они все еще там. Сольемся с ними и уйдем в ущелья, — не поднимая головы, злой скороговоркой приказала Амарэт. — Командуй марш — времени у нас до сумерек.
А Итариль почувствовала, как тело, что они продолжали пеленать тугими лохматыми витками шелка в почти пустой надежде не дать истечь кровью, слабо бьет легкая, как озноб, дрожь — а потом вдруг начинает судорожно и агонично колотить.
***
Разбитые копыта крошили камень, унося его все дальше и дальше от того места, где Трандуил стрелой пролетел сквозь плотный купол звуков. Тревожный рог, свист стрел, железные колокола тяжелой сбруи и отдаляющийся, как под порывом ветра, злобный вой остались позади, но тишина была недолгой. Погоня отчего-то замешкалась, отстала — и вдруг загрохотала вновь, погнала дальше: какая бы преграда не встала на пути, кому-то удалось через нее прорваться. Но не назгулам. Давлеющий наплыв мрака отхлынул от спины, снялся с хвоста измученной кобылы, и остался где-то далеко позади. Что-то остановило их, и Трандуил впустую оборачивался, пытаясь различить, что там, позади: ослепительный день плавил глаза и принц не видел ничего, как будто мчался сквозь пожар. Даэрона уже не было ни рядом, ни позади. Он давно отстал — Трандуилу хотелось думать, что лишь отстал — и обезумевшая Норта теперь одна летела в никуда. Уже ничто, казалось, не могло остановить умирающую от своего бешеного бега кобылу, и Трандуил не знал, куда она его несет и сколько пробежит еще, но ясно понимал — не много. Гулкий рев воздуха в ноздрях и груди лошади заглушал даже бой копыт, а мокрые бока под коленями то расходились невозможно широко, то опадали до ребер, и галоп из ровного широкого полета превратился в спотыкающиеся, нервные прыжки. Когда их снова стали нагонять, Трандуил наконец понял — за ним мчались волки. Он слышал гулкий топот, визг и гремящие удила, и здесь, на неровной каменной дороге у звериных лап против лошади было огромное преимущество. Норта, чем ниже они спускались по ручью, тем больше спотыкалась; тело предавало и его самого, и кобыла и ее всадник на последнем издыхании вслепую летели прочь от стаи. Ветер принес и уронил в ущелье отголоски далекого, неясного шума и рык надтреснутого рога: орочий сигнал хрипел какую-то неясную команду. Гром побоища обратился в далекий рокот, который то накатывал, то снова исчезал, когда менялся полет ущельного ветра. И это было все, о чем Трандуил знал, потому что по-прежнему над головой пылал свет, в котором он был слеп, как в прежней тьме. Норта спотыкалась все сильней, и с каждым ее прыжком, что делался короче, Трандуил яснее понимал, что ему не обойтись без своего прыжка — туда, где он сумеет видеть. Но там смогут увидеть и его. Норта снова споткнулась; на мгновение Трандуилу показалось, что он вылетит из седла, но упрямая лошадь выправилась и помчала дальше по ручью, который то мелел, то наливался глубиной, и ледяные брызги долетали до лица. Ощущение короткого падения и взлета он пережил с закрытыми глазами, а когда открыл их вновь — мир вокруг уже переменился. Солнце запорошило спасительным призрачным пеплом. Яростный, почти летний зенит просвечивал и сквозь завесу призрачного мира, но обратился в мутный блеклый глаз, а пожар вокруг утих, погасший под раскатами призрачного ветра, и окружение обрело черты, впереди расстелилась каменистая дорога, поросшая призрачной травой, в которой словно млечный путь белел ручей. По левую руку скалы стояли стеной, а справа ломаным оскалом граничили тропинку-русло, и далеко за ними принц разглядел лишь бесконечные и беспорядочные острые хребты во все четыре стороны. Обернулся — за ним по-прежнему летели варги, как стая черных рыб скользя друг за другом в мутной глубине тумана и темных ветряных течениях гудящей пустоты. А тропка вновь нырнула вниз. Эмин Муиль как лабиринт — припомнил Трандуил слова наставника, и теперь понял, что тот имел в виду. Бой, в котором давно, еще занимающимся утром пел рог Фернана — пел, и оборвался — гремел в каких-то двух шагах — и невозможно далеко, и Трандуил не знал, как ему найти туда дорогу. Ни ответвления, ни иной тропы — ручей нес вперед свои воды, и принц летел за ними. Шум позади немного поотстал, но не утих. Норта зашаталась, ее повело вбок, и кобыла, силясь сберечь равновесие, бестолково перебирала ногами и все клонилась, но Трандуил подхлестнул ее приказом, Норта жалобно взвизгнула, выправилась — и тропа вновь загремела под копытами. Колени были мокрыми; на черной замше кровь казалась ржавой, и пятна ширились все больше: измученная лошадь выдыхала снопы кровавых брызг, и они оседали у Трандуила на ногах. Налево, и снова вниз. Русло то уже, то шире. Из серого колеблющегося марева выплыли прозрачные сквозь друг друга черты скал — сплошные стены, что вздымались вниз и резали острыми вершинами облака туманов. Ручей по-прежнему струился вперед, и Трандуил, понимая, что по прямой они от варгов уже не убегут, искал любую дыру в тесных зубьях скал, любой лаз — и наконец увидел низкий выступ, за которым покатый склон взбирался куда-то ввысь. Рывком безжалостного повода Трандуил развернул Норту. Кобыла заметалась, не понимая, что от нее хотят и почему высылают прямо в стену, и прыгнула, не глядя, по приказу. И долетела, отчаянно скользя по камню и обдирая ноги в кровь, и закарабкалась наверх, а Трандуил пытался с высоты оглядеть хаос беспорядочных торосов, изрезанных разломами, как будто чья-то безумная рука углем располосовала скальные холмы. И не находил пути — ни туда, где слышал бой, ни вперед. Голова гудела, словно каменный колокол. Норта ревела и хрипела все громче, и он сам едва дышал и еле видел даже сквозь призрачную тень, и та темнела, словно выходило отпущенное сумеркам время и вслед за ними наступала ночь, а лабиринт по-прежнему петлял. Ручей остался где-то внизу и забирал налево; варги легко перескочили с трудом давшийся Норте уступ и снова замелькали позади, то выныривая на поверхность из серого тумана, то утопая в толще вновь. Тропа упала вниз; кобыла, почти сев на круп, съехала по камню и каким-то чудом удержалась на ногах, прыжком вскинула себя наверх и шатающейся рысью нырнула в узкий ход, который был так тесен, что Трандуил едва не обдирал об острые каменные стены колени, а лошадь — бока. Они прошли его, почти прокрались в схлопнувшейся темноте — и вдруг проход раздался, и опять пришлось выбирать на широком просторе путь в никуда, и Норта снова взобралась куда-то вверх, на самый зуб, как будто думала взлететь. Когда на обломанной вершине навстречу выпорхнули три мотылька с туманными крылами серебряных плащей, Трандуил чуть было не принял их за совсем иных призраков, и рука сама взметнулась, смыкаясь на рукояти Аранрута за спиной. Но опомнился прежде, чем лиловый клинок успел взмахнуть и опуститься, и с разочарованным стоном Ярость Короля спряталась обратно в узкую нору глухих ножен; Норту схватили под уздцы, остановили, и едва Трандуил спешился — она шарахнулась, споткнулась и повалилась боком с хриплым жалобным криком. И он сам, как будто что-то, что держало его в седле и трезвом разуме, теперь окончательно иссякло, куда-то провалился и последней вспышкой отстраненно ощутил, как стукнулись о камень колени. Отпущенный на свободу разум вырывался из мрака на уже другой стороне призрачного зеркала, где вновь горело солнце; Трандуила подхватили чьи-то руки, оттаскивая в сторону — он как через воду слышал, как бьется за спиной лошадь, бьется и хрипит, а потом немного затихает, но дыхание из рева превращается в мокрый, частый свист. Потом услышал голос и наконец очнулся; в голове звенела тяжелая, глухая пустота, грудь давило, словно там все заново сломалось, сжалось и схватило сердце холодным кулаком. Но его все звали, звали, и голос наливался силой, а когда закричал почти в самое ухо, ему уже нельзя было противиться и пришлось слушать и понимать. — Лорд Трандуил! Голоса он не знал, а лица не видел. Но они знали его. Он слепо вцепился в незнакомое плечо и понял, что не может говорить и ноги его опять не держат, но спросить что-то не осталось и времени: над самым ухом тугим боем зазвонили шелковые струны, отпуская стрелы в точный и стремительный полет — туда, откуда прикатился вдруг шум. Его погоня подоспела. Гром, крики и железный лязг становились ближе, разреженнее и тише, вскипели и заметались — и резко стихли. Лишь взвизгнуло что-то и замолкло, как только последняя тетива допела над волком свою песню. — Лорд Трандуил! — его усадили — или подняли? — и кто-то облил ему лицо ледяной водой. Должно быть, он снова куда-то уплывал и сам этого не понял, и потому был лишь благодарен за столь бесцеремонное обращение: от холода сразу полегчало и разум поднялся откуда-то из вязкой сонной темноты, в которой Трандуил лениво плавал и смотрел на диво реальный сон. — Кто вы такие? — спросил он, наконец сумев сладить с голосом. Кто-то сунул в руки мягкую полную флягу, вокруг суетно, тревожно замелькало, засвистел тихий рожок: должно быть, здесь было немало следопытов, что прятались на скалах, и он вывел погоню прямо на них. — Что вы здесь делаете? Они уж точно хотели спросить это у него: и не видя лиц, Трандуил чувствовал, как вокруг густится ошеломленное молчание, и как впиваются в него колючие, встревоженные взгляды, окружив со всех сторон. — Меня зовут Эктар, мой лорд. Здесь мы по приказу Фернана. Это наблюдательный пост, — ответил тот же голос. — Мы… — Где он сам? — перебил Трандуил. — Десять дней назад они заняли плато на северной оконечности Эмин Муиль. Но теперь, должно быть, высоту уже потеряли. Нам всем придется отступать, — Эктар говорил так быстро, что Трандуил едва его понимал. — Орки и здесь прорывались ночью через перевал, но утром мы отбили их обратно. — Король тоже здесь? — не дослушав, спросил принц и встал, опираясь на камень. — Нет, мой лорд. Владыка Орофер у Мораннона. На Эмин Муиль он отослал наместника и часть войска — защищать тылы Союза. — Они уже атаковали Врата? Армии уже начали штурм? — спросил Трандуил, чувствуя, как сердцу делается совсем тесно. — Я не знаю этого, мой лорд. Вчера мы видели далекий дым за Мораннонскими холмами: быть может, это был прорыв, а может — новое извержение. Гора проснулась уже много дней назад, и даже здесь порой дрожит земля. Гонцов от Владыки не было давно, если он и посылал Фернану какие-то вести — они не добрались. Эмин Муиль кишит орками. — Сколько вас осталось здесь? — Семнадцать, мой лорд. Семнадцать! И он сам — скорее им обуза, чем достойная подмога. Это было совсем не то, на что он рассчитывал, и надежда повернуть и прорваться на север Эмин Муиль, в битву, растаяла как дым. — Нужно уходить — орки стягивают силы, — встревоженно сказал Эктар. — Если ночь застанет нас здесь — нас всех перебьют. Боюсь что Фернан тоже отступит с плато. Трандуил молчал долго, слушая, как шелестит вокруг тревога и семнадцать голосов. Как где-то неподалеку дышит еще живая, сильная и яростная лошадь, и уже стучат по камню копыта. Солнце не утихло, и он напрасно натягивал на лицо капюшон, свет был сильнее, и все, что получилось рассмотреть сквозь полуденное пламя — два силуэта: кобылу подняли и заводили кругами. — Ты знаешь эти тропы? Так веди. Не спрашивай меня ни о чем. Я пойду с вами. По дороге расскажешь мне все, что здесь произошло, — последовательно и раздельно, так, словно сам боялся заблудиться в своей речи и забыть, что он хотел сказать, выговорил Трандуил, не без труда доставая каждое слово из плавящегося разума. — И там решим, что делать дальше. Маленький пост снялся с места почти мгновенно — они уже покидали свою высоту, когда на нее ворвался Трандуил, и случись ему добраться лишь несколькими минутами позже — она была бы уже пуста. Его едва держали ноги после ночной скачки, а загнанная, разбитая, едва живая Норта тащилась в поводу, шатаясь, и двоим следопытам приходилось идти рядом, толкая ее в бока, когда хрипящая и окровавленная кобыла грозила завалиться — и больше не подняться. Куда разумнее было бы оставить ее, но Трандуил, пока не встала острая нужда, и пока Норта упрямо шла, об этом думать не хотел. Эктар был ему поводырем. Трандуил видел что-то в ярком свете, но слишком мало, чтобы не спотыкаться каждый шаг, и это было слишком больно, чтобы тратить на попытки что-то рассмотреть последние силы, и крепкое плечо под его рукой на долгое, мучительное время стало единственным его маяком в реальности — он вцепился в него и шел, не попадая в строй стремительных шагов легких безустанных ног. Под капюшоном багровела жаркая и душная тьма. Солнце ело глаза сквозь ткань, сквозь веки, и лишь когда отряд спускался в особенно глубокие провалы, наступало недолгое облегчение, и неистовая пульсация во лбу унималась — до следующей вспышки беспощадного полудня. Они шли два или три часа, а может, день — Трандуил счет времени потерял после первой тропы, что измотала его подъемом вверх. В голове, кроме приказа собственным ногам, не осталось ничего, но что-то похожее на хромую, дерганную ясность расцвело в голове, когда стало гаснуть солнце и покатилось за спину, а красная пелена под веками начала выцветать в покойную темноту. Сырая глубина очередного ущелья была спасительной и чудной, и холод, темнота и вязкий туман, что никогда не выползал из черных дыр, был как глоток сладкой яви после долгой горячки, полной бреда. Там они остановились на короткий отдых у маленького, не шире шага, ручейка, что разливался холодной молчаливой лужей по осклизлым камням в тени стены, и там первый раз решились напоить Норту. Сам он долго сидел над ручьем, полоская ледяной водой гудящую голову, но от сонного обморока, который все же накрыл измученное сознание, его это не уберегло. Проспал он, должно быть, долго, потому что глаза открыл уже в серых сумерках. Вокруг шептали ноги, которые теперь можно было видеть ясно, и лица — еще немного мутные, но все разные, с понятными чертами и искрами острых темных взглядов. — Разведка вернулась, — сказал ему Эктар, присаживаясь рядом. Темноволосый, светлоглазый — незнакомое, красивое лицо. Трандуил смотрел ему в глаза, и ему почудилась в них тревожная тень, что промелькнула, едва встретились их взгляды — словно Эктар увидел что-то, что его почти напугало. — Войско Фернана отступило с плато, — продолжил он тем не менее. — Но мы ушли раньше и разминулись, а они пошли иной дорогой, и с ними есть раненые. Я думаю, к полуночи мы сможем их нагнать. Трандуил молча кивнул. Поглядел вокруг: отряд рассредоточился по лагерю, кто-то стерег на возвышении, кто-то, как и он сам, дремал прямо на скалах. Но как только прозвучал приказ выступать, маленький отряд мигом собрался, и они двинулись в ночь. Мир почернел и успокоился, стал бархатным, холодным. Не было луны, лишь серебрились искры в высокой черноте. С приходом темноты стала привычно острой, чуткой тишина, и в ней, пока они шли, Трандуил не раз слышал далекий вой и рык, что заплутал меж лабиринтом скал. Эмин Муиль наводнили разрозненные орочьи отряды — не то заблудшие, не то — разведчики, но пока ни с одним им не пришлось повстречаться на пути. И когда звездный ход отсчитал полночь, они добрались до маленького редколесья. Высокая тропа, нависшая над пропастью, завела за скалу, попетляла между старых сосен и нырнула в темную низину. Издали послышался тихий, тайный лагерь. В нем не горело ни единого огня, и легкие как призраки тени лишь смутно виднелись меж колоннами стволов в синеватом ночном тумане. И там, у границы, их встретила стража. Едва те показались на глаза, Трандуил велел вести его к командованию, и не понимал, отчего каждый его шаг отяжеляет смутная тревога, как будто он входит все глубже и глубже в ледяную воду. Лагерь оказался мал — здесь стояла не армия. Здесь прятали раненых. Его привели к маленькой, глубоко утопленной в скалах низине, мимо тесных рядов легких навесов, под которыми застыли склоненные над легкими ложами из ветвей фигуры, казавшиеся почти прозрачными в неподвижном тумане. Там блуждала тихая, шелестящая песня — ее пели разные голоса, в разные уши, но встречая друг друга над тесно сомкнутыми головами, разноголосые веяния сплетались, срастались в один протяжный, гулко-переливчатый голос, похожий на подводное течение, и от него, как от ветра с невидимого моря, веяло горечью. Трандуил знал этот вкус на нёбе. Они прошли сквозь и мимо. Туда, где низина кончалась темной норой, над которой нависали сплетенные корни древней сосны, и сквозь узловатую белую паутину принц различил слабые, щиплющие искры лучин и смутные фигуры. Трандуил обошел плетеную стену, слыша за ней лес и память, и ему захотелось ослепнуть. Корни и низкий каменный потолок хранили небольшое ложе, сокрытое мягким крылом тени от маленьких огней вокруг. В ногах, на корне, оборванной птицей чернела знакомая тонкая тень песнотворца, а на земле рядом лежала тусклая флейта, похожая на обгорелую брошенную кость. А у изголовья сидела бледная дева в черном железе, и ее разум пел. Даэрон вскочил навстречу, и на его лице было облегчение и усталая радость. Дева даже не подняла головы — только растрепанные косы в лентах вздрогнули и качнулись; а Трандуил оттолкнул своего наставника с дороги, не сказав ему ни слова, и приблизившись, опустился на мягкие сосновые иглы рядом с ложем. Он тысячи раз представлял себе это лицо. Тысячи раз блуждал по чертам слепыми руками, набирая полные горсти бесполезных линий и полную голову самых разных видений, но он был почти неосязаем, как свет, как ветер — коснется, скажет о себе лишь тогда, когда захочет этого сам. Теперь глаза все рассказали. Увидели мертвую юность, похожую на пустой хрусталь без огня взгляда; не белую, не бледную — безо всякого цвета кожу, черные кольца и волны волос. Лицо было чистым и нетронутым, лишь на обращенном к нему виске виднелся длинный черный лучик узкой раны, похожей на разлом с бледно-синей дымкой по краям. И где-то там, на самом глубоком дне, в самой безопасной темноте израненной, разбитой оболочки в оцепенении спала живая искра. Спала крепко и едва мерцала; и это мерцание отдавалось в бледной жилке на шее и вздрогнуло ресницами в черных провалах запавших глаз, когда Трандуил протянул руки, погружая пальцы в мокрые завитки волос, и склонился, прижимаясь губами к холодному лбу. Дева в доспехах ничего не сказала, не спросила, умолкла и распрямилась. Ее заклинательный голос развеялся, словно кто-то задул свечу, и уступил место голосу Трандуила и целительному теплу его рук. И едва смолкла ее песня, принц позвал свою. И ужаса, подобного тому, что прошил его сейчас, когда на зов ничто не отозвалось, Трандуил не испытывал никогда в жизни — ни перед драконьей пастью, ни тогда, когда впервые открыл глаза в дарованной ею тьме. Там, где раньше кипел животворный ключ его целительной силы, теперь свистела из глубины души черная глухая пустота. Трандуил позвал снова, в отчаянии надеясь, что виной холодной тишине его усталость и собственные раны, и целительные чары все же отзовутся и проснутся в нем как прежде, но безмолвные слова, срываясь с губ, сухими лепестками рассыпались и развеивались в пустоте, и древний язык не обретал смысла. Это была не усталость. Это было… ничто. И в памяти задребезжал почти забытый голос колдуна, и камнем рухнуло понимание: у них вышло. Там, в форте, они вычерпали его до дна. Они его осушили, чтобы потом взрастить в этой пустоте что-то иное, и научить его другим песням. Трандуил медленно распрямился и осторожно распутал пальцы из темных завитков. Неподвижное лицо поплыло перед глазами, хотя вблизи он видел яснее, на плечах возникли чьи-то тяжелые ладони — должно быть, они были там давно, но почувствовал их Трандуил лишь сейчас. Даэрон тоже все понял. Он слышал, как принц звал целительные силы, которых больше в нем не было, и черные глаза наставника стекленели сейчас тем же страхом, что метался в груди у Трандуила. — Как это произошло? — спросил Трандуил. Его голос был странно спокоен, и звучал почти удивленно. — Назгулы, что тебя преследовали… — Они ничего не могли ему сделать! — не дослушав, со злобой огрызнулся Трандуил. Вина, страх и отчаяние таранными ударами ломали всегда подвластный ему контроль и внешнюю тишину, и от спокойствия за одну фразу не осталось и следа. — Не могли, — Даэрон заговорил глухо и мягко, и его голос звучал до тошноты утешительно, и вместо того, чтобы приносить покой, каждое тихое короткое слово стегало как кнутом, и Трандуил свирепел. — Призракам не одолеть волю майа. Но обыкновенное железо властно над плотью. Назгулы отступили, но с ними были волки. Мы не успели, душа моя. Он был там один. Даэрон не договорил и отшатнулся в ужасе, когда Трандуил повернул к нему лицо с лютым взглядом, раскаленным добела. Дева с ними рядом испуганно вскрикнула, а принц взвился на ноги и вышвырнул песнотворца наружу, и тот не успел ни опомниться, ни увернуться. Нелепо упав на мягкий сосновый ковер, Даэрон тут же вскочил и развернулся, услышав, как завизжал в восторге Аранрут, покидая ножны, и почти бегом попятился от хищного лилового клыка, что ткнул его в шею и погнал куда-то вперед, пока спиной Даэрон не налетел на ствол и там не остановился, глядя в бешеное лицо Трандуила. Тот навис над ним горой, а Аранрут стонал человеческим голосом, почуяв каплю крови на кончике языка, и молил о полном глотке. — Это все случилось из-за тебя! — тихо выговорил Трандуил, и путаная яростная речь полилась змеиным шипением. — Ты рассказал Саурону о нас! Ты пел ему в застенках в Нуменоре! О Фернане, о Дориате! Ты надоумил Врага сделать из меня поводок, на котором его единственный возможный противник и союзник в этом мире потащится в Черные Врата?! Не первый раз ты славишь себя своими мудрыми советами, душа моя. Что еще ты рассказал ему? Отвечай, иначе больше никто не услышит твоего чудного голоса. Трандуил дико, страшно улыбнулся. Бешенство, рожденное испугом и бессилием, обратилось в неуправляемый кошмар: Даэрон, едва пошевелившись, ощутил, как тут же крепче нажал на горло Аранрут. А Трандуил ладонью, сжимающей горячую и ласковую рукоять, осязал, как вибрирует по лезвию голос: — Я не знаю, что я говорил ему. Он пытал меня! Он был в моей голове, и мое молчание все равно ничего не стоило! А Аранрут все просил, толкал вперед, в горло, под белое от страха лицо наставника над лиловым лезвием. — Мой отец догадался об этом первым. Не его манили в Мордор — Фернана! Поэтому король и отослал его прочь от Врат! — Усмешка сломала губы, исказила еще больше жуткое лицо с пустыми белыми глазами. — Отец знал, что окажись я в самом деле у Саурона — Фернан будет с ним договариваться. И моя верность Врагу была залогом того, что они договорятся. — Я не знаю, что я говорил, — все повторял Даэрон. — Я не знаю… — Замолчи, — велел Трандуил, поняв, что тот больше ничего ему не скажет. — Закрой свой рот и убирайся, иначе я и вправду сделаю тебя немым навеки. Аранрут визжал. Он хотел сделать кого-нибудь немым навеки, хотел убить, хотел, чтобы через него пропустили смерть и ярость, напоили лютой злобой — и он ластился под руку, грел ладонь, умолял и пел, и Трандуил слышал его мысли как удивительно ясные слова в своей голове, а быть может, вовсе и не в голове, и Ярость Короля и вправду говорила. Трандуил закрыл глаза, но через тонкий покров век все еще видел бледное лицо перед собой. Рука дрогнула, и лезвие разочарованно и зло ахнуло, отнявшись от шеи песнотворца и оставив там лишь маленький след от укола. И еще долго после того, как клинок вернулся в ножны, Трандуилу чудилось, что он слышит за спиной горестное бормотание. — Я могу помочь, — Даэрон по-прежнему смотрел ему в глаза, и ему по-прежнему было страшно, и опять — не за себя. — Я хочу понять, что сделали с тобой. Быть может, это можно обратить. Исправить. Они ведь не закончили! Что-то было предопределено тебе еще, помимо застенков колдуна! — Ты уже помог, — ухмыльнулся Трандуил. — Убирайся прочь. — Я никуда не пойду. Грози мне своей игрушкой сколько хочешь, да только спроси себя сперва — кто кем правит? — выплюнул Даэрон зло. — Уйди с глаз, — принц сжал зубы, качая головой. И Даэрон, не став сейчас испытывать его выдержку и свою удачу, молча оторвался от ствола и скрылся в чаще и тумане. Трандуил поднял голову и посмотрел на небо. И стоял еще долго, бессильно опустив плечи, глядя и не видя, пока из холода и пустоты, куда его снова окунуло после вспышки, его не позвали осторожным шепотком легкие шаги. Принц повернул голову, узнав их сразу, и посмотрел в еще одно лицо, которое некогда так хотел увидеть. А Итариль стояла перед ним, испуганно сжимая в руках две большие мокрые фляги, полные воды. Стояла и смотрела в два холодных голубых огня — и видела, что взгляд этот больше не пустой и не немой.
