Я вижу свет

      В высокой траве на вершине холма лежали два мертвых тела. Люди в лагере, расстеленном в низине, их не замечали.       «Я тень, и никто меня не видит» — напомнил он себе, но все равно отодвинулся подальше, пригнулся, вплетая в травы руки и ноги и прячась за шелестом высоких стеблей.       Тусклые созвездия костров почти не освещали ночной стан. Воины грудились вокруг них, сокрывая за тесными спинами опасную драгоценность огня: свет слабо трогал их белые лица, проблескивал на латных шлемах. Молчали голоса, и в тишине сухими искрами рассыпался только шелест железа, что натачивали их руки, да устало постукивали копыта коней. Маленький лагерь встал ненадолго: не виднелось ни палаток, ни шатров, лишь пошатывались на ветру редкие знамена, отяжелевшие от туманов: черные полотна, на которых призрачным шитьем процветали белые ветви.       Покойник изогнулся на вершине холма будто рыба, волной брошенная на сухой берег, выломался с ног до головы длинной судорогой в мучительной попытке вдохнуть. Он все бился, затаскивал в себя воздух, по-змеиному заглатывал его всем телом, и, наконец наполнившись, тяжко засвистел пробитой грудью:       — Я видел это знамя…       — Я видела этих коней.       Второй мертвец шевельнулся и придвинулся, невесомый как дымок, подхваченный ветром. Лалвен проскользнула через зелень насквозь, не колыхнув стеблей, легла поближе к краю холма и снова замерла, опутанная серыми туманами своих волос. Легла щекой на землю, погладила рукой траву — осторожно, будто живую спину напуганного зверя. От прикосновения призрачных пальцев зеленые иглы подергивались инистым тлением, зубрились как железо от времени, клонились к земле и вяли, поворачивая вспять, будто ранней весной их вдруг настигла скорая осенняя смерть.       — У его коня тоже были серебряные копыта… — рука Лалвен ласково мертвила траву, и течения ветра горстями подхватывали пепел и уносили его в черную толщу ночи серебристыми облачками морского планктона. Фириону это повиделось знакомым — будто бы он знал, что такое море, и что оно вообще есть на свете.       — Они все ушли из ущелья, а он остался там, лежать на дне, — голос Лалвен шелестел в пустоту — для трав, для мертвых ушей ее спутника. — Тогда я спустилась вниз, чтобы погладить его гриву, и он уже не бежал от меня. Он больше не мог бежать — он же умирал.       — Кто?.. — Фирион с трудом выломал из своих губ форму единственного слова, а сухой рот Лалвен серым цветком развернулся в широкую улыбку:       — Конь. Черный, добрый, быстрый, будто сон. Сядешь ему на спину — и вмиг окажешься завтра. Вот какой он был. И я спустилась, села с ним рядом и стала гладить ему гриву, но сперва убила. Они же бросили его там одного. Как прежде бросали тех, кого заперли в Лунной крепости в темнице. Тебя тоже. Ты помнишь? И меня. Я помню. Живые все время бросают мертвых. А может, наоборот. Он ускакал на свободу, а они-то? Они пошли на войну.       — Я не помню, — Фирион покачал головой: кости у него внутри скрипели и трещали, как старое колесо. — Я помню это знамя: Белое Древо…       Лалвен фыркнула едким змеиным плевком. Легко вскочила над травой, но поглядела не на знамя — на лошадей. Там, среди общей сонной толчеи и устало опущенных голов, спутанных тяжелыми сбруями, очертания двух чужих коней луна изваяла во тьме, словно две статуи: шеи изгибались гордо и нежно, синие гривы сияли снежными пиками в шелковистых завитках. По приказу повинные людям, эльфийские кони смирно стояли среди прочих лошадей непривязанными, но их глаза и чутье бессонно реяли над долиной, высматривая что-то далеко за пределами, куда дотягивались глаза воинов в дозорах, что бдительным поясом окружали лагерь со всех сторон.       — Что-то тревожит их, — сказала Лалвен. — Но не мы.       Фирион опустил голову на землю, и ему коротко приснилось, что он тоже упокоился наконец среди трав, и травы проросли его насквозь. Распустились над ним колосьями и зонтиками, усыпали маленькими цветами — белыми с желтыми сердечками, звенящими от пчелиного гула. Отперли корнями его мертвые кости и выпустили душу на свободу — как черного коня. Вот бы и над ним смилостивилась Лалвен, покончила бы короткой лаской острого ножа — но прежде и ему погладила бы на прощание лицо, до костей объеденное пытками несмерти.       — Идем, — сказала Лалвен вместо того. — Идем и покажем людям дорогу. Я знаю, зачем они сюда явились. Мы поможем, потому что Фернан один был добр ко мне, хоть и водил за собою на веревке.       — Я не пойду, — ответил Фирион. Ромашки — вот как они называются! — все бренчали у него над головой, и зудели в ушах пчелы; крылышки их дрожали в воздухе над цветами, прозрачные как зной.       — Что с тобой? — спросила Лалвен с любопытством. Голос ее непрошенным ворвался в его маленький не-сон, прогрыз тоненький полог колыбельной грезы — и та отлетела прочь, как не было. — Тебе больно? Ты ранен? Глупости! Ты не можешь быть ранен, поэтому пойдешь. Вставай сейчас же!       Фирион покрутил головой, заскрипел шеей — но делать было нечего, и встал.       Крадучись, Лалвен обошла его кругом, как кошка на охоте или голодная рыба, присматриваясь, сгодится ли он ей. Ее увядшие глаза, подернутые белесыми бликами будто свернувшимся молоком, отразили мертвеца и заперли внутри, замкнули в оправу сизых век, опудренных струпьями и пеплом: Фирион увидел, как в двух этих мутных прорубях барахтается какое-то создание, мягкое и угловатое одновременно, будто во множестве мест переломанное. Создание поднялось, сгорбясь к земле — так, словно на четвереньках, по-звериному, ходить ему было привычнее, но в руке сжимало нож, как человек. Существо походило на тех, что в каменном подполье Лунной крепости просили у него воды — и высыхали до костей, не успевая и договорить. Это Фирион отчего-то помнил. А потом и догадался, что существо в глазах Лалвен — он сам.       Она обошла его еще раз, и устремилась вниз с холма. Фирион пошел за ней: ноги его вдруг полегчали, будто это ее воля стала двигать ими вместо него, а он внутри тела лишь путешествовал.       — Там спросишь про знамя, — посулила Лалвен по дороге, будто утешала дитя, отчаянно горюющее от глупой маленькой печали. — Про Белое Древо.       Фирион не ответил ей ничего. Тело тащило его дальше.       Их заметили, как и водится, лишь тогда, когда покойники оказались так близко, что столкнулись с дозорными лицом к лицу. Тут же поднялся переполох, мечи залаяли хором, покидая ножны: люди вскочили и сгрудились плечом к плечу, вмиг заперев чужаков в кольцо клинков и копий. А как унялось железное половодье — понеслись по рядам удивленные вздохи и возгласы, и кругом зашумело-зашептало.       — Кто вы такие? — вперед вышел один, совсем немолодой, но высокий и статный как юноша, и его крылатый шлем высоко реял над всеми прочими головами. На груди его распускалось то же древо, что и на знаменах, и лунные блики отскакивали от латных пластин и прозрачной листвой опадали в ноги. — Назовитесь и подходите безоружными!       Фирион тут же бросил свой нож, и тот упал на землю с глухим стуком, как мертвая птица; ножны приоткрылись от удара, и чистой кровью плеснуло в траву белое железо. Но как ему исполнить другое повеление, покойник не знал — и в мучении сжал голову руками с такой силой, что кожа и волосы лохмами снялись с висков. А Лалвен выскочила перед грозящими клинками — будто беззаботная девчонка, веселым танцем забавлявшая толпу:       — Я знаю тех коней, — голос ее был резким, как клекот хищной птицы. Костлявая рука вытянулась и показала куда-то сквозь сомкнутые спины воинов. — Они не ваши.       — Мы воины Гондора, а мое имя Ингиль — ответил командир. — А тех коней нам дал в помощь эльфийский наместник, когда наши гонцы повстречались с ним на Эмин Муиль десять дней назад. Это правда. Ты не из их ли стана? Я вижу, что вы ранены. Если вы друзья, ступайте к нашим кострам — мы позаботимся о вас.       — Мы не друзья и мы не ранены, — возразила Лалвен. Фирион, не поднимая головы, высился за ее спиной, черный и трепещущий под светом луны, словно ее собственная тень вышла из травы и осталась стоять. Услышанное имя косточкой застряло у него в горле: ни сглотнуть, ни повторить — а царапало гниющее нутро так больно, как не ранил ни один клинок. — Но мы знаем, где стоит эльфийская армия, а среди них раненых много. И знаем, где рыскают орки, и что они готовят.       — Мы слышали сигналы эльфийского рога прошлым утром, — клинки людей по-прежнему не опускались, целя в мертвецов, и ни дрожи, ни волнения не пустилось по оскаленному ряду твердых рук. — И шли на помощь. Но откуда мне знать, что ты не лжешь и не манишь нас в ловушку? Кто ты такая? Почему не называешься?       — Есть роща, — Лалвен будто сама с собой говорила. Рука ее сухой веткой под ветром качнулась в воздухе, направляя взгляды в сторону ущелий. — Вон она, глядите: будто корона скалам. Там тропы тайные и путанные, но кони их отыщут — они почуют, где их хозяева. И вас проводят, если попросите. В тех соснах эльфы из Великого леса прячутся после битвы, охраняя своих раненых и мертвых. Этой ночью тихо, и днем будет тихо, но после орки соберутся и снова ударят: мы ходили и слушали, о чем воют волки, бегая по ущельям.       Ингиль решительно приблизился, но пыльное касание источенного Лалвен тлена остановило его в шаге от покойницы. Та все скалила любопытную улыбку навстречу острым копьям; ладонь гондорца в латной перчатке сжала высокую рукоять меча в ремнях на боку доспеха.       — Странны твои речи, — сказал он в хмуром смятении. — Но еще больше странен твой облик. И почему спутник твой молчит?       Фирион поднял голову, задрал ее к луне, будто собираясь завыть; шагнул вперед, подставил себя под взгляды, под клинки и под копья. Надо им сказать, решился он, сказать сейчас же, пока он не забыл про древо так же быстро, как забывал свое имя — и воздух ножом взрезал ему дырявую гнилую грудь, высвобождая хрипящее подобие голоса:       — Я помню это знамя!       Командир взглянул ему в лицо — и вдруг пошатнулся, будто мертвец не заговорил с ним, а исподтишка ударил. Меч в руке гондорца взлетел было прочь из ножен — и упал обратно, а сам он сделал торопливый шаг навстречу двум покойникам, протягивая руку безоружной. Старое бородатое лицо его будто раскололось в горестной гримасе надвое, и он выкрикнул мучительно и громко:       — Талион!       Фирион отпрянул, вдруг обретя от страха свою прежнюю призрачную невесомость и быстроту, будто сами кости его внутри тела закричали ему — беги.       — Талион! — вновь вскрикнул Ингиль, но мертвец уже бросился прочь, скользнул через окружавших его воинов, как прежде мог утечь сквозь каменные стены — и полетел, не глядя, в темень. Лалвен прыгнула за ним, заскакала по железным плечам, точно маленькая верткая белка по ветвям — и кинулась вдогонку Фириону.       — Талион! — охрипло кричал командир. Мечи и голоса отряда завторили ему гремящим эхом, вмиг меняя строй, готовые к погоне — но легкие, будто по ветру летящие покойники недосягаемо исчезли в темноте — люди и оглянуться не успели. — Талион! Это ты? Талион!       Фирион летел вперед, ветром взрезав высокие травы, перескочил ручей одним прыжком; Лалвен бежала за ним почти невидимой — только дорожка следов распускалась за ней на поверхности воды, как круглые листы серебряных кувшинок.       Волной выплеснувшись на берег, мертвец помчался через равнину — а имя все неслось следом, вонзаясь в спину стрела за стрелой, и застревая там намертво — пока не обессилело, не отстало, и не сделалось далеким отзвуком, затуманенным грохотом мечей и хором прочих голосов и криков поднятого по тревоге войска:       — Талион! Мой сын! Талион! Талион!

***

      — Фирион!       Зов бестолково поплясал по ветру и камнем канул в реку. Даэрон прошел еще немного следом за течением в мелких серых барашках, скачущих по порогам, позвал еще раз — и, вновь оставшись без ответа, устало вздохнул и остановился ни с чем.       — Спи спокойно, если уж это наконец случилось, — сварливо пробормотал песнотворец себе под нос, — но если все еще мертв, а сбежал из трусости — на глаза не попадайся.       Сосновая чаща напоминала морское дно своей застывшей глубиной, пронизанной насквозь телами водорослей-древ, призрачно-голубых рядом и черных как плоские тени вдалеке. Высоко над головой в протяжном синем рокоте катались волнами ветра, и в разрывы редкими камнями валились с неба звезды. Темень эта и воздушный шум были точно крепость в вышине над Эмин Муиль. Тихие дозоры встречались ему по пути: по двое, но чаще по одному, усталые следопыты сторожили ненадежные границы, и молчаливо провожали песнотворца глазами, пока тот одиноко шатался у реки, выкрикивая чье-то незнакомое имя в темноту, как безумец.       Даэрон постоял еще немного, и, держась реки, пошел дальше: на самый край, где вода истончалась, словно иссякающая пряжа, и делалась ниточкой тонкой и белой от луны, как козья шерсть. Через затуманенный брызгами скальный край вода падала вниз почти безголосой — где-то там, в темноте, тонкую пряжу рвали острые скалы. Над ними Даэрон сел на высокий уступ и всмотрелся вниз, бросая взгляды наугад, как камни в чернеющую воду — не плеснет ли где вспугнутая рыба. Но к утру волчий вой совсем стих в ущельях, не мычали железные рога, разламывая воздух злобными приказами — будто лабиринты Эмин Муиль после битвы вдруг разом опустели, а вражьи полчища без следа развеялись по чистому ветру, как смрадные дымы их военных костров. Ни огня, ни блеска, ни единого движения не ловил его глаз в слоистой темени — но Даэрон и не надеялся, что вся эта крикливая и бешеная орда взяла и сквозь землю провалилась. И вышло бы хуже некуда, если бы вернулись в Эмин Муиль кольцепризраки, затеяв собрать и возглавить разбежавшиеся стаи — но не слишком в это верилось: в страшном горниле, где сплавились два мира и в клочья порвались от заклинательных ветров, погоня призраков сгорела и пылью унеслась хозяину под ноги. Их больше нет здесь, Даэрон чувствовал — только эха воплей иглами сидели под ногтями, и от них ломило пальцы до невольной стыдной дрожи.       То был не страх: просто злопамятные кости не простили вражьей клетки.       Но и другая память говорила под руку: смеялась хрустальным током, дрожала натянутой ниткой, и сердце его, ласково разогнанное лунным свистом колеса далекой нежной прялки, распухало в груди как веретено.       Невольная улыбка закачалась на волнах памяти, как кораблик без руля. Его бедную отшельницу опечалила бы смерть Фириона. Но, если вышло так, что случилось и Фириону, как вражьим призракам, сгореть — такая судьба ее бы, может, и утешила. Может, и с сердцем мертвеца теперь все хорошо: сварилось в молоке пылающего света — вот и все.       С трудом правя одеревеневшим телом, Даэрон встал, сложил на камни лук, пустой колчан, клинки, блеснувшие усталой чернотой. Разомкнул, не торопясь, пряжки — те уворачивались от пальцев, словно подземные жуки на пещерных стенах. Исхлестанная броня посыпалась на камни вразнобой, осталась лежать темной грудой, как полинявшие перья. Поглядывая то на рощу, то вниз, чтобы поблуждать глазами в скальных лабиринтах, он сел на камни у реки и принялся полоскать в воде волосы в корке смрадной крови, зачерствевшие в сухие космы так накрепко, что Даэрону чудилось, что тупые когти до сих пор вцепляются в них в бешенстве, выдирая целыми горстями.       Сперва вода была что нож, потом как будто потеплела. Понесла прочь — и вниз, со скал вдребезги — черных грязных змей, и прихватила за собой тревоги. За плеском воды Даэрон не услышал, как кто-то в темноте идет к нему — и когда повернул голову, они с Итариль столкнулись глаза в глаза.       Она приблизилась тихо: не кралась, просто шла мягко, как босая. Остановилась в шаге, и смотрела теперь так, словно это ее саму врасплох застали.       Флейта скалилась острыми клапанами на чужую руку, клонила ее к земле, будто была тяжелей меча. Даэрон знал — так оно и есть, и еще знал, что подержи ее Итариль подольше — флейта искусает ей все пальцы и примется скулить своим черным горлом сама по себе. И должно быть, Итариль и сама об этом догадывалась: она положила флейту на камень так осторожно, будто решила выпустить на волю ядовитую змею, которую под утро изловила в собственной палатке.       И отступила. Тогда Даэрон догадался, что пугает ее вовсе не старая волшебная дудка, а то, что обнажила его собственная сброшенная шкура.       Он распрямился и отбросил мокрые волосы за спину, обглоданную кнутом. Старые шрамы теснили друг друга, слипались в глубокие борозды и ямы с тонким покровом на дне, едва прикрывающим кости — там, где плетки клочьями вырывали плоть. Те, что поменьше, крестами бугрились через позвоночник и убегали под мышки, на живот, на поясницу и вниз, под пояс. Волосы укрыли их, как старый рваный плащ.       Боль давно уже умерла от старости, ей было больше сотни лет. Только следы остались, и схватывали бесчувственную кожу крепко, тянули и скребли как когти — и в вечном их объятии Даэрону не дано было забыть, кому они принадлежат.       И она теперь тоже знает, в чьих он когтях. Пусть знает. Тем лучше для них всех.       — Не стоило, — учтивым тоном сказал Даэрон. — Ну а если на самом деле ты явилась не затем, чтобы вернуть мне пропажу, а за утешением — зря пришла. Он и тебя прогнал прочь, причислив к вражьим слугам? Вот досада.       Сказал — и сам укололся своими злорадными словами. Покидая лагерь, петляя меж соснами, словно опасаясь погони, удара, стрелы в спину, спущенной на него приказом королевича, Даэрон вдруг понял, что погони нет — да и не будет.       Принц на него и не смотрел. Долго, как в одной старой легенде, что давно лежит в могиле, Трандуил и Итариль стояли друг напротив друга в темноте. Остановившись за деревом, Даэрон глядел, как Итариль подошла к принцу — близко, но не слишком — так, чтобы даже тени их не соприкоснулись на земле — и потом ушел, пока снова не угодил в капкан его внимания. Только прежде все-таки увидел, как рука Трандуила поднялась и потянулась — но не к рукояти за своей спиной.       — Нет.       Шепот ее — как свист меча из ножен. Даэрон ухмыльнулся — похоже, принц заполучил еще один говорящий клинок в свои руки. Не Аранрут, конечно, а так — игрушка, острая иголка, теплый ножик в рукаве.       — Я должна знать, — сказала Итариль уже громче. — О чем говорил Трандуил? Отчего он угрожал тебе?       Снова склонившись над водой, Даэрон опустил руки в холодные течения. Сонмом поцелуев те завертелись между пальцев; с силой он принялся тереть грязные руки по локоть в черном, словно хотел содрать с себя кожу, а Итариль все ждала, упрямо не двигаясь с места.       — В Нуменоре Саурон добыл из моей головы много тайн. Это правда, — наконец сказал Даэрон, став немного чище и спокойней. — А впрочем, что же умалять мои великие заслуги? Я солгал твоему принцу. Я рассказал Саурону все, что знаю, а знаю я немало. Имена и числа, надежды ваши и страхи, колдовские песни, все тайные места и покойные сердечки ваших городов — и про твои белые гавани тоже, и про мраморные улицы, про каждую башню, и даже про то, что делается в каждом ее окошке. Но это под конец… — он помолчал немного, переливая воду из горсти в горсть, и мысли тоже ускользали, как вода сквозь пальцы, обращая речь в невнятные бормотания. — Вас я предал не первыми. Сначала моей верности испробовал Элендил: я раскрыл его тайные убежища на Эленна-Норэ и имена всех его Верных, их планы, списки кораблей. Я думал — то врагу и надо, но наши беседы, что вели мы долгими ночами, обратились затем в прошлое — да, вот тогда и настало время мне быть по-настоящему полезным. Имена и песни… Да что там! Даже кузнечные секреты он рассовал по карманам, как мелкие монетки — но ждите: и ими он расплатится в бою. И, конечно, о любви… Вот видишь — я и тебе об этом запросто болтаю. Я глупая птица, старая канарейка — как те, что на жердочках в твоих белых палатах забавляют своим чириканьем детей: уж если запою — заслушаешься.       …клочья летят прочь под плетками, и цепные волки хватают их на лету, юлят и скулят, прося новую подачку, толпятся как охотничьи псы у изобильного стола доброго хозяина.       Затащив на плечи сырой тяжелый плащ, Даэрон искоса взглянул на Итариль. Та так и стояла в одном шаге, но взгляд, занесенный над его растрепанной головой, будто затупился. Ветер трепал ее волосы, бросал туда-сюда тяжелый жемчужный левантин, пасмурно подсвеченный изнутри. Она была грязна, избита в бою не меньше, чем он сам, но стояла твердо и прямо, как одинокое дерево, пережившее жестокую бурю.       — Вот так: я все выдал врагу. Так много, что он был мной — и моими ногами прошел всеми дорогами, что на протяжении веков ваши рати сокрывали от него и защищали ценой своих жизней. Что теперь ты скажешь? Справедливы ли обвинения, озвученные твоим принцем?       — Так ты поэтому искал колдуна в горах? Он сказал перед смертью — ты мстишь ему…       — Да, я искал его, чтобы отомстить, потому что он заманил меня в этот плен, — ответил Даэрон равнодушно. — Но что с того? Наши с тобой дороги повели в одно место, и мы оба отыскали то, чего хотели: я — утолить обиды, а ты… ну вот, и снова о любви! — он покачал головой, рассмеявшись. — Хоть я и знать не знал, чем все это обернется. О, только не думай, что я силюсь растопить тебе сердце жалобными словами. Это предостережение тебе, но в первую очередь — Трандуилу, хоть он меня не станет слушать: о том, на что способен враг. Принцу раскрыли глаза — ну что за драгоценный дар после веков скитаний в душной темноте, на дне которой спит дракон! Его шрамы пострашней моих, однако, их он вытерпел. Но подарок хуже пыток, потому что был желанен — и принят.       — Что с Трандуилом сделали там, в форте? — Итариль села рядом с ним на камень, и река отразила ее утонувшим белым призраком. — Он видит…       — Он видит, — эхом повторил Даэрон, глядя призраку в глаза. — Но это не исцеление. Трандуил и сам это знает, но это знание не трогает его — по крайней мере, пока не напоминает о потерях. Но он… приспосабливается и к ним. Да и Аранрут… Нельзя верить в отражения на клинке этого меча.       Даэрон плотнее завернулся в плащ. Сам он был так черен, что даже вода его не принимала, лишь белое лицо туманно волновалось в течении.       — Трандуил прав в кое-чем еще, — проговорил он. — Враг и впрямь желал сделать из него поводок, усадив у своего трона. Поводок для силы, которой есть, за что бороться, и будет неважно, с кем придется воевать. В лучшем случае Фернан мог решить, что способен сразиться с Сауроном… но в самом худшем из возможных — искал бы его дружбы, и они нашли бы, что друг другу предложить. Так уже… бывало. Саурон расчетлив, его война умна. Она ведется дарами, чужими руками, нужным словом и меткой ложью — всем тем, к чему не пожелают прибегнуть владыки эльфов и побрезгует благородный Элендил. Они бьют прямым мечом, да только не промахнулись бы, — качая головой, договорил он тихо.       — Эти слова — еще большая измена, чем вырванные под пытками тайны, — сказала Итариль, и Даэрон расхохотался, запрокинув голову:       — Неужто! Отчего же тогда Владыка Эрин Гален не пустил Фернана в Мордор? А я скажу тебе, отчего: когда-то и у самого Орофера была королева, и он сам сидел у тронов Владык, как подданный. И каждого своего подданого она любила, как собственное дитя, и каждый был огражден от бед ее рукой. Но потом она от них отвернулась. Не из зла — как не из зла штормящее море топит корабли. Она пришла в мир за своим возлюбленным — и за ним ушла, и когда покинула своих детей, ее королевство вскоре пало и превратилось в их могилу. Ну что же, разве сам принц не рассказывал тебе эти старые сказки? Хотя он-то, пожалуй, рассказывал их по-другому.       — С любовью, — подтвердила Итариль тихо. — Не с обидой. Он тоскует по Дориату не как по могиле…       — А как дитя по колыбели, — с понимающей улыбкой закончил за нее Даэрон. — Там он родился и там был счастлив… какое-то время. Вот и Орофер не хранит зла в своем сердце — но помнит, что было, и как переменчиво море любви айнур. Скажи, а сама-то ты решилась бы сразиться с Фернаном? Не о мечах я говорю, вовсе нет. Но если ударишь его в сердце — не жди, что он ударит тебя мимо.       Даэрон взглянул назад, в чащу: отсюда лагеря не было видно, лишь редкие колючки огней меж сосен, дрожавшие от ветров и бессловесных песен над ложами раненых и могилами мертвых, что уже никогда не вернутся домой.       — Но теперь то, — покачал он головой, поводил ею, будто отряхивался, — Теперь то — что…       Он видел, как Итариль бросилась к Фернану на дно ущелья, мимо гремящих мечей и бешеных волчьих укусов. Хотела защитить и закрывала собственным телом так яростно, отчаянно, словно готовая с ним… поменяться? Ну и что же: снова о любви? Вот отчего ее сердце не трогали предостережения: слишком долго смотрела она глазами принца.       — Ты ведь можешь помочь, — попросила Итариль, как будто подслушав его мысли, или подсмотрев в холодных глазах, что двумя черными полулунами глядели на нее из-за клетки мокрых волос. — Там, в форте, ты спас Трандуилу жизнь.       — Мои чары — не исцеление, глупое ты дитя! — отрезал Даэрон. — Лишь цепи, что держат во сне. Да, песнями я сберег его тело, скрепил кости и заточил раны — но если бы я пел сто лет напролет, сто лет они оставались бы разверстыми, ничуть не исцелившись. Трандуил боролся сам. А Фернан… Нет, он не здесь — но и на Олорэ Маллэ его не встретить и не повернуть обратно жалобными песнями. Где блуждают духи, чье тело изувечено и разрушено, мне не ведомо: быть может, и вовсе не дозволено им ничего после гибели, кроме пустоты, из которой они когда-то вышли. Я не знаю, — повторил Даэрон, — и не принуждай меня к жестоким гаданиям. И помощи не проси — я ничего не могу для него сделать.       Итариль молчала. Тогда Даэрон протянул руку — и пусть нежеланно ей было его касание — чистой ладонью провел по ее щеке, выстудив холодной водой белую дорожку на запятнанной копотью и пылью коже.       — Мы с тобой прошли вместе много миль, — сказал он. — И ты меня уже хорошо знаешь. Я для тебя — ворчливый старик, ополоумевший от своих лет, снедаемый пустыми подозрениями и болтающий без умолку о прошлых легендах. И я бы хотел остаться страшной прошлой сказкой — но вот ты сама здесь, с клинком в руке… Скажи, что ты будешь делать дальше?       — Моя служба не закончена, — сказала Итариль, не отвернув лица от его руки.       — Принцу больше не требуется поводырь, — с мягким укором улыбнулся Даэрон. — И, если он впрямь не прогнал тебя и не подозревает в предательстве, он не пожелает, чтобы ты сопровождала его на войне. Хотя сейчас отсюда нет дороги, кроме как восточной — да и та, быть может, вот-вот закроется для нас. Отсюда нужно уходить, не мешкая.       — Принц боится, что Фернан не переживет дороги. И раненых, помимо него, слишком много.       — Если останемся здесь — следующей ночи не переживет уже никто, — Даэрон простер руку в сторону ущелий. — Но раз уж Трандуил заново ослеп от горя, да и оглох заодно, остается надежда, что в вашем стане есть головы поумнее, и со светом дня дадут команду подниматься. Да и то, боюсь я, опоздают — будет новый бой…       — Да, так говорят. Разведчики не принесли добрых вестей. Но открытого боя принц тоже не захочет… Я не знаю, что с нами теперь будет — но так или иначе останусь, — решительно сказала Итариль. — Умоюсь и уйду, пригожусь хотя бы в лагере. Но затем — отправлюсь на восток. Я никогда еще не заходила так далеко… Но не только за принцем мне должно идти. Там, у вражьих врат, и мой отец. И Этир.       — Так вот почему ты одна. Но я думал, он погиб.       — Нет. Или… — Итариль омыла лицо, и белым проблеснуло из-под белого, очистилась от пыли спокойная нежность черт — только глаза сияли перламутровой чернотой с оттенками лилового и розового, каким бывает последний сполох гаснущего неба на горизонте морской ночи. — Я не знаю, там ли он, и жив ли вообще — лишь надеюсь, что Этир успел добраться до Владыки Эрин Гален, потому что на это надеялся он сам. А я не посмею сомневаться в нем ни на минуту после всего, что с нами приключилось, — она помучалась немного в молчании, но все-таки горькие слова проточили путь наружу. — Но не было вестей из Мораннона. Или я о них не знаю. Я даже не знаю, возможно ли вообще пройти тот путь, что он задумал.       — А что же Фирион? Он отправился с ним?       — Нет. Этир ушел один.       — Вот как. Выходит, все-таки сгинул...       — Кто?       — Мой покойник, — улыбнулся Даэрон. — Я искал его здесь в надежде, что он остался подле тебя, как я ему и велел, и просто прячется подальше, не желая попадаться на глаза кому-нибудь из вашего народа. Он им не нравится…       — Фирион сослужил нам добрую службу, — подтвердила Итариль тихим голосом. — Мы бы заплутали в чужих лесах и горах надолго, если бы он не знал дороги.       — Вот дела: путь он запомнил, а имя — все никак не мог, — ухмыльнулся Даэрон. — Чудесное было создание… хоть и вражьих рук.       — Но когда-то он был человеком, — сказала Итариль, поднимаясь на ноги, чтобы уйти. — Добрым и смелым. Себя он не помнил, ты прав, но всегда помнил тебя. И еще кого-то, кого я не знаю: в лесах Лоринанда мы прятались в пещере, которую он для нас нашел — и вошел туда, как домой. Грот был чьим-то жилищем, верно, совсем недавно — но орки сожгли его, а хозяина убили… Ты говоришь, Фирион — вражье создание. Но разве вражьи слуги горюют по потерям?       Даэрон оцепенел. Его лицо в отражении воды почернело, как весенний снег. С трудом он разогнулся, медленным рывком, не чуя ног, пружиня силы — сам как покойник. Плащ лавиной скатился с плеч ему под ноги. Итариль растаяла белым призраком в кольце темноты — и в глазах у Даэрона тоже стало черным-черно, как в мутной и узкой дыре разбитой подзорной трубы, тщетно уставленной в морскую ночь.       — Что вы видели там? Расскажи.       Итариль отшатнулась от него, как белая волна, и Даэрон схватил ее, оборвав движение на полпути. Голос ее, хранивший равновесие весь их тяжкий разговор, заспотыкался от его взгляда: он ударил им, будто ножом, и продолжал смотреть так, словно теперь проворачивал этот нож у нее в груди. Привязанная за руку кандалами его худых скрюченных пальцев, Итариль послушно рассказала все, о чем могла — о разграбленном чертоге, о платье в крови, о разодранных мечами гобеленах и о прялке, чей железный скелет скалился на них из тьмы, когда они с Этиром лежали в этой маленькой могиле, обнявшись на одной постели, словно дети. Голос ее плескал бестолковым морем, а Даэрон — тонул.       Когда Итариль вырвала у него свою руку, он совсем пошел на дно. Сел обратно на свой камень, сгорбившись и с ненавистью глядя в воду. Потом его взгляд потух — был синий, стал серый, хоть и сухой, как и подобало холодному пеплу.       — Что случилось? — она все поняла, подхватила добрым сердцем его горе и готова была баюкать, утешать, забыв о боли — отпущенная им рука слабо повисла, будто завяла. — Ты знал их?       — Ее. Она жила там одна, — Даэрон ухмыльнулся, остро, зло, словно готовый отрезать ей еще кусочек старой страшной сказки, да не отыскал для нее слов, кроме воя. — Спряталась от родичей, и от войны — но все равно нашли.       Итариль молчала. Молчал и Даэрон. Обернулся назад, дотянулся до своей брошенной одежды и брони, и принялся одеваться, не поднимаясь на ноги, потому что для этого еще надо было набраться сил. Взглянул на Итариль, хотел попросить ее стрел — но она пришла безоружной, и он решил, что наберет их по дороге — орочьих, эльфийских, всех подряд — поле боя утром засеяли тучно. Поэтому, одевшись, и все-таки поднявшись — броня подперла ему спину, как вторые кости, заставив распрямиться — Даэрон взял с собой только последнее пожатие ее маленькой руки.       — Не ходи здесь одна, — сказал он с улыбкой. Его пальцы, причинившие боль, теперь отняли ее без следа — Итариль больше не чувствовала свою ладонь, как задушенную птицу. — Держись принца, но поменьше его слушай, — на ее удивленный взгляд Даэрон снова улыбнулся, ласково и хитро, — слова и дела у Трандуила порой различаются, как день и ночь. Ну все, ступай. Я тебя не провожу, но посмотрю, чтобы ты дошла спокойно.       — А ты?       — А что я? — ворчливо отозвался песнотворец. — Что же ты мне предлагаешь — приползти принцу в ноги и прощения просить? Да был бы толк! Он не хочет меня видеть — и не надо. А тут славное место, и Эмин Муиль видно целиком.       — Дар…       Она назвала его этим именем — тем, что услышала от него впервые, — отринув настоящее, древнее, как недавно отринула и нравоучительные древние сказки. Ну, пусть он для нее им и останется. Ему-то что? Короткое имя в устах очередного недолгого спутника — еще один обрубок, на которые поделилась его долгая жизнь.       — Ступай, — повторил он, и тогда Итариль все-таки ушла.       А когда издалека коротко обернулась, увидела лишь фигуру на краю скалы — с одним крылом-луком за плечом, узкую, сплошь черную — не понять, спиной он стоит или лицом. И услышала — сперва будто воркование воды, но потом — зловещий низкий голос, который бормотал в ночь какую-то чепуху. Смысла было не разобрать, не расслышать — но это бормотание наступало на Итариль из темноты и лизало пятки, как огненное тление в траве.       И больше она не оборачивалась.

***

      Даэрон долго стоял на краю, прежде чем спрыгнуть. Смотрел вниз и вдаль: тишина по-прежнему стояла над ущельями. Таилась в разломах, сидела в туманах; забравшись так высоко, Даэрон до самого бы Андуина мог проглядеть насквозь, и прямиком за горизонт, где черная земля склеились с небом последним сполохом минувшего дня — но не видел ничего.       — Мир обмелел — но и мы измельчали, — пробормотал он наконец и прыгнул вниз.       Пробрался по ступенькам мокрых камней, мимо расщелин, из которых дышало горным холодом и переговаривались в сырой темени корни столетних сосен. Здесь, внизу, распростертые дали исчезли, и перед глазами стала серая стена. И пройдя по дну, по нетронутой дорожке — ни следа, ни дуновений звука или запаха не было на ней — Даэрон, держась тумана, ступил в скальный лабиринт.       Внизу тишина переменилась и затеяла привычную игру пустой дороги, на которой поджидает враг. Не шаг — шорох песка, не копыто — камень, съезжающий по склону, не разговор — усмешка ветра. И собственные ноги Даэрон уговаривал идти потише и понезаметней — негоже раньше времени попасться на глаза врагу.       Пробежав с пару миль — это напрямик, а по изгибам, расхлеставшим землю на глубокие каверны, пожалуй, что все пять, — Даэрон потеснил флейту в колчане первой добычей: парой черных стрел, дохлыми рыбами лежавшими на мелководье в мутной луже. Следом ему вдруг попалось орочье тело — одинокое, забившееся в каменную щель. Даэрон обошел смердящий труп туда-сюда, но тот молчал и не поведал, как его настигла смерть; впрочем, если бы свои его убили — тут бы и сожрали.       — Твердолобый мальчишка… — проворчал Даэрон и пошел дальше, оставив тело позади. — Он думает, что сбережет свою бедную горстку следопытов, спрятав их в лесу. Нет больше в мире мест, где можно спрятаться!       Ему пригодились бы птицы, а еще больше — Фирион. Дрозды — зоркие угольки, не видные во тьме, а мертвец… Даэрон поморщился. Нет здесь птиц, и нигде нет больше мертвеца — он тут один, а значит, надо поднапрячься.       Он давно уже убедился, какая это глупость — страх смерти, но совсем позабыл что значит страх смерти не своей. Вот оно — последнее слово Нимродэль, пусть невольное, и слишком дорого стоившее. Об этом Даэрону думать было легче, чем о том, что теперь она потеряна навеки.       Или о том, что сам он проклят — и оттого все, чего касается его рука, да что там — каждый, кто слышит его голос, становится пеплом.       Отыскав орочье тело, Даэрон достал клинки, готовый встретить что-нибудь живое выпущенными когтями — но долго, бесконечно долго в тишине влачился в узких коридорах, раздвигая ночь, как воду: холодная, тяжелая, она улеглась на дно ущелий, вытеснив со дна даже самый крохотный мокрый блик. И чем дальше, тем крепче убеждался, что прав — орки соберутся — собрались уже — и ударят. Да только где…       Вонь нахлынула внезапно: бросилась из поворота, как змея в лицо, плюнула ядом в глаза, и с каждым шагом раздувалась все больше, злее, нависая над ущельем — пока не рухнула на голову всей тяжестью, и Даэрон понял, что доплелся до плато — того самого, где утром отгремел последний бой.       Черной грудой тела волков и орков лежали на дне, запрудив мелкую речку, как страшная плотина: вода, просачиваясь через завалы, наружу выбиралась черной и густой, и пузырилась, будто закипая, но была ледяна — и проедая сапоги, лизала ноги, словно он шел босиком. Содрогаясь от омерзения, Даэрон ступил в эту воду, потому что иначе было не пройти — и пошел насквозь через черное озеро.       Эльфы забрали своих мертвых, но то тут, то там в вонючем месиве попадались светлые щепки. Сломанные стрелы, клинки, отпущенные раненой рукой; легкий шлем со светлым плюмажем — запорошенные темнотой и вонью глаза Даэрона сперва приняли его за отсеченную голову, но потом он с облегчением вздохнул — просто железо.       Но и целых стрел здесь оказался богатый урожай. Даэрон ходил и вырывал их из тел, упираясь ногой. Их было так много, что он позволил себе быть переборчивым, собирая нетронутые перья.       Потом, чуть вдалеке, Даэрон нашел коня. Сперва он померещился ему одним из тех, что носили на себе призраков — черный и огромный, он лежал весь в стрелах, разорвавших в клочья его бока и грудь. Голова его высохла, словно пал он уже давным-давно, и шкура обтянула череп, собрав его в страшный и свирепый оскал зубов под дырами окровавленных ноздрей — но уздечка его опутывала тонкая и нежная, как струнка — чтобы не силой, а тихой музыкой ласковой хозяйской руки править его бегом, и крохотные узелки бубенчиков сверкали до сих пор — даже в темноте, как звезды, сами по себе.       — Бедняга, — посочувствовал ему Даэрон, вздохнув. — Не по тебе оказалась ноша.       Кони мертвецов попались ему чуть дальше: кости да пустые панцири.       А потом отыскались и первые живые.       Сгорбленные фигуры виднелись у подножия плато, в стороне от основного побоища. Издалека, и от того, что сидели сгорбленными, они казались маленькими: пятеро расселись вразнобой, словно лягушки на крае черного болота. Тихий треск и ворчание доносились до Даэрона; сам он подошел к одному из них незамеченным и так близко, что своим дыханием мог бы пошевелить грубые лохмы на склоненной голове.       Хорошо бы изловить его — да только стань он мучить тварь, выпытывая что-нибудь, та примется визжать на весь Эмин Муиль, и сюда сбегутся орки даже с Мглистых гор.       Тогда Даэрон просто убил его ударом в затылок: клинок вошел легко — как будто в воду уронил. А потом принялся за остальных.       Пронесся легко и быстро, будто душа — из тела в тело, один удар — и отлетает с тихим толчком. Последний умер прежде, чем первый завалился мертвым в остатки своей трапезы. И не оборачиваясь, Даэрон пошел дальше.       Он убил их, но эта добыча его не обрадовала. Дезертирская мелочь, что от страха утекла сквозь лапы вожаков — и только.       Уже отчаявшись, что одними падальщиками ему здесь довольствоваться и придется, он обогнул плато. Когда он уходил, ночь повернула на полночь — теперь же обратилась к утру.       Даэрон вернулся бегом — время подхлестывало, как плеткой. Обшарил все хоть мало-мальски проходимые тропы, и несколько раз вылезал наверх по отвесным скалам, чтобы снова посмотреть с высоты. Пометался по южной оконечности Эмин Муиль, где скалы были ниже, меньше, как будто льдины, подтаявшие от солнца — и там-то, наконец, остановился.       Ночь схлынула, и наступило утро.       — Глупец… — сказал Даэрон куда-то в небо. — Какой же я...       Остатки свор вовсе и не прятались в горах. И если бы только ему достало ума не скакать белкой по скалам в поисках убежищ, а проверить чистую дорогу — все было бы уже решено.       Да и теперь решено, да только чью пользу?..       — Я — глупец! — заорал он с горы не своим голосом, заорал во все горло — и крик покатился вниз, как камнепад, но земли достиг один только бесполезный песок да крошки. — А вы — катитесь к Морготу, черные твари, ни одной кости вы больше не получите сегодня!       В бешеном веселье — ясно, что предсмертном, и оттого вполне ему позволительном, — Даэрон уклонился от свиста стрелы, бросившейся на него из загудевшей под ногами тьмы. Вскинул руку за спину — только не за стрелой, а за флейтой, пусть и то, и другое было сейчас одинаково бессильно. Его колчана не хватит на свору, а флейта — не рог, и ей не докричаться сигналом тревоги до лагеря.       Сосновая роща была видна ему отсюда — та ее часть, что не теснилась скалами, а зеленым водопадом спускалась в серые утренние луга. И по узенькой дороге, которая была когда-то руслом реки, побитая орда прошла прямо — и заводнила путь на открытой равнине, не боясь даже удара солнца в спину.       За первой стрелой хлынули еще, но Даэрона на прежнем месте уже и след простыл. И поднятые сперва его криком, как черная вода, орки разом схлынули обратно, едва поняв что он один. И только узкая коса отделилась от общего роя — и устремилась по тропинке вверх.       Даэрон птицей вспорхнул из силков клыкастых глоток, и короткими перелетами — с камня на камень — отбежал прочь, вскочил повыше, но держался на виду. Можно и камнями бросаться сверху — то-то он их повеселит! О, и как бы пригодилась ему сейчас хоть одна, самая маленькая птичка!       Стрелять все-таки пришлось. Не слишком-то толково: одна стрела — один прыжок, и все, чего он добился — озлобил погоню еще больше, и волки неистово запрыгали за ним наверх, обдирая скалы когтями. О, обрушить бы на них эти скалы, но камни — не послушный снег в горах, столь нетерпеливых к шуму. Ущельные стены не послушают его песен, останутся стоять, хохоча над ним подземными раскатами.       Птицы да чары — только и осталось напоследок помечтать. Черная стрела взметнула ему волосы, рассекла ухо лезвием. Даэрон вздернул в ответ руку, отпустил, попал — красный зев лязгнул прямо у его ноги — и рухнул вниз, на головы остальным. Тогда Даэрон бросил лук за спину, припал к тропе и снова крикнул вниз:       — Катитесь к Морготу! — и бросился прочь как лиса, загнанная сворой — уже не до хитрости, только за ногами дело.       Безумством была мысль о том, что он успеет добежать до дозоров хотя бы на расстояние крика — но Даэрон предпочел быть безумцем, чем отчаявшимся. Не чуя ног, он промчался по самой вершине острого хребта, спрыгнул на дорогу — и полетел по ней: ночной лабиринт перевернулся, стал наоборот, и оставалось лишь мечтать, что он помнит дорогу верно.       Волк выскочил ему наперерез из поворота — вздыбился, заторил выход огромным косматым телом: толстые лапы подпирали его колоннами, в крошку ломая когтями известняк. Припал к земле, нацелив на него скачок, и Даэрон прянул вниз, падая мимо пасти, под лохматый живот как в узкую пещеру, и проскользил под ним по камням, в клочья обдирая себе шею и затылок — а нож его вспорол нутро с тихим свистом, простучал по ребрам — и наружу хлынул смрадный водопад. Оставив волка в бешеных предсмертных корчах позади, Даэрон вскочил и прянул дальше — и тут же его сшиб второй.       Рев был точно рог — слишком уж высокий и чистый для черной глотки, да и разлетелся отчего-то поверху. Но то почудилось: оглушенный ударом — сперва тяжелого тела, потом — о камни, Даэрон вскочил, упал обратно, хватая отлетевший кинжал — но поздно: пасть хлопнула капканом, и рука переломилась в ней словно сухая палка.       Волчья челюсть отпустила тут же — соскользнула вниз, грохнулась о камни камнем. Даэрон выдернул клинок из волчьего глаза, и нож только тихо всхлипнул.       Снова заревело — теперь-то точно рог. Чужой. Не эльфийский. Но и не орочий уж точно; Даэрон опять вскочил — и опять упал, оперся на здоровую руку и все-таки поднялся, шатаясь. Шатались и скалы, будто он очутился в тесном трюме в штормовую качку. И не дожидаясь, пока боль поднимется из глубины и затопит ему голову, потащился дальше, скалясь, кривясь, улыбаясь — дурное веселье и сейчас не оставило его — ну как же, если чудятся ему гондорские рога. Уж он то знал их голос — знал так же ясно, как и то, что им тут неоткуда быть.       Солнце поджигало пасмурную серость за спиной. Оскальзываясь на камнях, Даэрон обогнул русло чуть севернее, оставив и погоню, и основные стаи позади. На козьих тропках, обросших кривыми деревцами, еще двое подстерегли его — но Даэрон пролетел между ударов, все-таки еще слишком для них быстрый, убил, перечеркнув им горла — и в наставшей тишине упал под корень, по-старчески искривленный, припал спиной к стволу и дал себе время — не больше пары вздохов, только перевести дух.       Бежать было еще далеко. Короткий переполох, что он поднял, быть может хоть ненадолго сбил бы свору с толку и вынудил сперва распустить во все стороны маленькие отряды — вот как за ним, из страха, что эльф по скалам прыгал не один, и удар их не выйдет исподтишка.       — Мечтай, мечтай… — ухмыльнулся Даэрон и поднялся на ноги. — Как будто в эти головы может прийти что-нибудь кроме грызни и беготни за легкой добычей.       И подстегнул себя, стал подниматься дальше, и время потащилось за ним по пятам.       Роща размытым пятном зеленела впереди — близко и слишком далеко, а он был на совсем открытом месте — но тайной дороги больше не мог себе позволить.       Обернувшись, Даэрон увидел, как закружили у подножия черные точки, запетляли, толкая друг друга, утыкая в землю носы.       И вдруг маленькая птица бросилась на него — быстрая, будто стрела, и Даэрон впрямь принял ее за стрелу, от которой не успеет увернуться. А потом подставил руку — дрозд уселся ему на пальцы, и Даэрон приблизил его к лицу, едва дыша, будто великая драгоценность оказалась вдруг в его руке.       — Скажи… скажи ему — они поднимутся с северной стороны, а может, поднимаются уже. Скажи… — тихо зашептал он. — Скажи, лети, ты вперед меня успеешь… Ну же! Лети!       Дрозд перепрыгнул с пальца на палец, сверкнул глазом серым, как маленькая прорубь — и не подумал подняться на крыло.       — Да что же за напасть! — Даэрон взметнул рукой, в последний момент остановив ее, чтобы не швырнуть дрозда прочь. — Лети, глупая ты птица!       Дрозд все-таки вспорхнул, но когда Даэрон побежал дальше, вместо того, чтобы устремиться прочь, завертелся у него над головой, то взмывая, то камешком падая, цепляя волосы когтями и норовя больнее клюнуть — так, как поступают птицы, охраняя близкое гнездо. Даэрон отмахнулся от него, но дрозд не унимался.       — Да уж, что и ждать, голова с орешек — даже песня не вмещается! — огрызнулся песнотворец, а глупая птица продолжала колоть ему затылок — а потом все-таки куда-то улетела.       Вой и топот накатили со спины, когда Даэрон остановился как вкопанный — не от того, что силы его покинули, а от зрелища, что распахнулось далеко внизу — сияющий блеск ровной речкой обогнул уступ, пропал из виду — и появился вновь. Сперва щиты, мечи, потом знамена, а в невидимости уже завязывался бой — отголоски доносило ветром. Никак не в силах проморгаться, Даэрон смотрел, смотрел — потом опомнился и развернулся: гораздо ближе была его погоня. Сжав в руке клинок, он приготовился ее встретить.       И тогда что-то скользнуло меж ними — черное, как большое крыло, движением нежным и легким, будто танец. И звук от него был — тихий вздох, протяжный стон, что раздается не от боли, а в секунды любви, под конец истончившийся — и он завертелся в воздухе, как вертится звук флейты.       Потом Аранрут ударил, как колокол.       Даэрон упал от сильного толчка назад, отполз. Трандуил стоял к нему спиной, развернув широкие плечи — словно гордые оленьи рога, воздетые в бой. Клинок в его руке, опущенный вниз, почти касался земли; кончик его, задевая стебельки травы, высекал из них искры, по узкому лезвию струились лиловые блики.       Два темных тела, окованных железом, медленно оседали у ног Трандуила — будто клинком он вынул из них жизнь так осторожно, что они даже не почувствовали это. Третий издох не столь удивительно — от стрелы в лоб: обернувшись, Даэрон увидел, как позади построился маленький отряд следопытов с луками. За ними мялся на камнях усталый Светлячок — но шею держал гордо, будто не побывал лишь день назад в жестокой скачке.       — Ты ополоумел, — произнес Трандуил, взглянув из-за плеча. Повернулся, вернул клинок за спину: рукоять змеей изогнулась у него над ухом.       — Совершенно точно, — подтвердил Даэрон, поднимаясь, хоть это и далось ему не сразу. — Но, уверяю тебя, у меня были для этого очень важные причины!       — Какие? — со скукой протянул Трандуил — так нараспев, будто бы не среди поля и боя стоял, а где-нибудь в колонном зале своего отца.       — Видишь ли… — Даэрон вздохнул, выправляя запыхавшийся голос, но быстро бросил это дело. — Видишь ли, душа моя, я проклят…       — Ах да, — уронил принц, подходя. — Но если уж говорить честно, ты все-таки помог. Прислал слугу.       — Я никого не по… — Даэрон пошатнулся, и принц подхватил его одной рукой, слегка перебив дыхание, но зато удержал на ногах, хоть и поджал недовольно губы, — …сылал.       — В самом деле? — удивился Трандуил, отстраняя его от себя. Чья-то другая рука взяла его за локоть, но не поддерживая, а будто сама пытаясь удержаться.       Дохнуло сладко мертвечиной. Даэрон повернулся — и чуть было опять не свалился с ног.       Фирион стоял подле принца. Тот, ничуть не удивленный такой компанией, поглядывал на мертвеца с легким любопытством — и только.       — Итариль сказала, что ему можно верить. Вот я и поверил. Зря?       — Нет, — Даэрон покачал головой. — Нет…       Покойник приподнял губы, оскалясь — нет, улыбнулся, должно быть — так, как улыбнулась бы собака, если бы решила это сделать.       — Иди наверх — тебя проводят, — сказал Трандуил и коротко свистнул. Светлячок подошел к нему, раздвинув грудью плечи следопытов, и принц вскочил в седло. И будто хотел сказать что-то еще — но смолчал.       Или все же нет.       «Что бы ни случилось сейчас, и дальше — прости меня.»       — Что?.. Стой! — Даэрон метнулся к нему, но песнотворцу досталась лишь улыбка в самом уголке бледных губ да взгляд.       Но глаза эти были — свирепый океан; Аранрут, ему вторя, мурлыкал в темной норке ножен. Тронув бок коня ногой, Трандуил послал его в галоп — туда, где с другой стороны холма на помощь гондорским воинам под дождем серых утренних лучей сбегали следопыты.