Глава 44. Ртуть, щелочь и соль
18 июля 2023 г., 22:26
Сперва ничего не было. Ни имени, ни памяти, ни коня, ни меча в руке. Лишь грохочущая тьма, сквозь которую он летел, или в нее падал, пока вокруг не поднялись метели силуэтов — крикливых, воющих, гремящих, бурых, и других — безмолвно-белоснежных, оправленных стальным стеклом, из-под которого наружу рвался свет.
Как будто он совершил один шаг длиною в сотни лет — шаг через бесконечную ночь, что началась у врат Ангбанда со скачки в пламенный прилив, рожденный огненной усмешкой морготова змея — и кончилась нежданным серым утром, и это утро тоже рвалось в клочья от огня над головой и опаляющего рева, как будто он не останавливался в своей безумной скачке ни на единый миг за эти тридцать шесть веков.
Только в лицо ему целил больше не змей, подпираемый под небо стволами молний и смольными валами каменных дымов, а всего лишь сумрачное солнце.
Мир содрогнулся и завыл, будто с него содрали шкуру. Призрачные ветры — скользкая его кровь — омыли волосы, подняли в воздух гриву коня, вцепились в тени, что повернулись набело и окружили его бег, и понесли прочь туманные струи. Подгоняя коня, успев лишь увидеть, что узкое яростное копье, в которое построилась атака следопытов, вонзается в черное тело орочьего строя у подножия взгорка, Трандуил отпустил на свободу Аранрут — а тот отпустил на свободу его руку.
Взметая в воздух кровавые всхлипы, меч выхватывал из толпы железные навершия мечущихся тел и разбрасывал их словно камни под копытами коня. Бока его твердели под коленями, словно гранит: Светлячок, загнанный принцем в призрачный мир, сам вместе с всадником обращенный в призрак, сперва в испуге застонал — и Трандуил услышал этот жалобный, живой стон всеми своими костями. Подневольный бег коня был что падение, которое тот не мог остановить. Но всего миг — и Светлячок остекленел, помчал послушно и неумолимо, закусив серебряные удила в ракушках, и серебро хрустело на его зубах. Он забыл ракушки, забыл вольный бег, и слушал только то, скажет тело всадника в его седле: вышлет на меч, на яростный удар, или прямо в стену из мечей и копий, заступившую дорогу, и ноги его тоже стали каждая — что меч, разящий по железу, что опадало под его копыта.
Не видя, и потому не мешкая, Трандуил врубился в клокочущий строй первым; Аранрут бил по мечам, по головам — но чаще в сердце, вмиг утешая ярость бешеной грызни. И там, где проносился его ледяной лиловый блеск и вспарывал звериные горбы, затертые в железные торосы, железо рушилось на камни успокоенным и тихим: не наносила ни единой раны Ярость Короля — удар равнялся смерти, не причиняя перед нею расточительных страданий.
Когда волчий всадник заступил дорогу, Светлячок послушно, как его второе тело, подчинился легкому движению колен Трандуила и заметался то влево, то вправо ловкими скачками, будто играя — и волк бросился на него, сочтя испуганной добычей. Конь прянул в сторону одновременно с волчьим броском, и варг рухнул на камни, убитый в загривок вместе с всадником. А Аранрут змеей бросился в небо из железного пролома и улетел, взмахнув кровавыми крылами.
Далеко впереди Трандуил видел чужой отряд: размытые сквозь вой потоков, гондорские воины вломились в черный ряд седым приливом. Над приливом грохотали паруса черных стягов с белым древом, и люди жгучими искрами рассеялись среди кипящей черноты. Принцу неведомо было число ни их, ни вражье; расталкивая дикой скачкой хлещущий поток, он на мгновение соединился с их отрядом: конные гондорцы потоптали первые ряды тыла, и Трандуил закружил среди них, отбирая жизнь и смерть.
Желтая, как золото, лошадь выметнулась ему наперерез, и какое-то время Трандуил и нолдорская всадница мчались бок о бок, переплетая бег своих коней словно паутину, в которой бездыханными оставались звери и твари. Трандуил узнал свою недолгую спутницу лишь по змеиному клубку кос, мечущемуся из-под шлема: чернь и синь. Лучом луны Аранрут перекликнулся с ее мечом: золоченый клинок в руках девы громил черноту вокруг себя с лютой злобой, вторя Ярости Короля. Беспощадное веселье взбесилось в нем, едва Аранрут выдал принцу, о чем распевает ее меч: он расхохотался в седле — и отвильнул, оставив чужачку позади.
Орочье большое стадо разбили на две почти равные когорты: одна захлебнулась под стрелами со скальных стен, что обрушили на нее луки следопытов, другая — потонула в железном приливе гондорских витязей. Трандуил слышал, как их рога выпевают складные команды: оскаленные копьями течения отрезали от врага кусок за куском, шли по телам — и дальше. Светлячок, с ревом раздувая грудь, проскакал по камням, по железу, увлек за собой одну черную волну — и вылетел на свободу через строй железных плеч, оставив гондорцам рубить и сечь прянувших за ним тварей.
Трандуил повернул к взгорку, с которого лавиной сходила музыка из сотен струн и переливались залпы стрел. И когда под их охранительным куполом Трандуил взлетел наверх, на пути его снова возникла нолдорская дева, расплавив его тень своим золотом, молча пристала плечом к плечу к его скачке, и так, вместе, они домчались до вершины.
Трандуил взглянул вниз. Черное крошево кипело, захлестнутое железным маршем. Вихри призрачного мира не доносили криков, смрада, и железных голосов мечей и копий. Трандуил смотрел, как черные тела падают под взглядом его глаз, пока не насмотрелся вдоволь. Редкие беглецы или обезумевшие атакующие взбирались выше, и там их раздирали стрелы и мечи.
Только Аранрут, отяжелевший от сытой жатвы, беззаботно подводил и просил уже не крови — а покоя: Трандуил больше не чувствовал свою руку легким бритвенным крылом, парящим по ласковым потокам призрачного мира. Теперь рука стала камнем, который не поднять со дна наставшей слабости: недолго растянутый на дыбе его боевых песен, теперь мир стремительно заживал, обрастая плотью скал, камней, ветвей и настоящего железа и одеваясь солнечной броней — и это был единственный удар, что все-таки его достал.
Кто-то схватил Светлячка за повод. Трандуил, спешившись, заслонился головой коня от солнца. Рядом загрохотали по камням другие копыта, зазвенела броня на золотой лошадиной спине. А затем — и на плечах девы, что спрыгнула на землю рядом с ним. Косы ее шипели, извиваясь на ветру и сбрасывая пыльную шкуру, и хлыстами бились синие ленты. Лица под шлемом было не разглядеть — только серый взгляд, который обрушился на Трандуила, что гранитная плита:
— Еще ничего не кончено, — сказала она. Но вопреки взгляду, голос из-под черного железа бился тихо, нежно, словно сердце. — Но у нас есть передышка. Их все еще много, но это больше не важно.
Вновь заревел гондорский рог, напутствуя новую атаку. Далеко внизу конница заново сшиблась с черной стеной: поднялся визг и рык коней, и гром побоища брызгами долетел доверху.
Охолонувшись этим шумом, Трандуил встряхнул мечом. Кровь брызнула в траву, и трава задымилась; Светлячок яростно копнул копытом землю, потом — как будто удивленно. Заднюю левую ногу его оплетали красные ленты, но конь будто и не чуял этой раны.
Вместе они взошли на уступ. Трандуил воткнул меч в камни и оперся на него, глядя как наконец поднимается к ним отряд гондорского командира. На уступе они встретились, и первый всадник, спешившись, сорвал с головы шлем.
— Они выступают из ущелья, но мы их вовремя и тайно обошли, — сказал он. — Но что же дальше? Ваш вестник донес, что среди вас много раненых.
— Едва не больше, чем тех, кто на ногах, — ответила Амарэт — и замолчала.
Трандуил взглянул на них и распрямился. Гондорец умолк выжидательно и хмуро, но принц не собирался ни о чем договариваться сейчас ни с ним, ни с нолдорской чужачкой.
Аранрут нехотя вышел из камня. Поигрывая им словно ненарочно, Трандуил взглянул наверх, за спину, где в темени вставала роща, потом — вперед и вниз, где на свету расцветали новые стычки, и ущелье исторгало из себя новые черные потоки.
Солнце жгло орочий сброд так же беспощадно, как и его самого. Но Трандуил не мыслил договариваться и с солнцем.
— Да, это так, — сказал он, и голос его был вполне спокоен. — Не пускайте их наверх.
Потом протянул руку. Растянутым хромым шагом Светлячок приблизился, устало и покорно подставил ему бок, как будто и его когда-то этому учили: знать свое место в жестоком черном мире Трандуила. Уши его на просвет солнца сияли розовым; Трандуил обжег этим сиянием старую ветхую память, и, вернув себя в седло, перебросил Аранрут в другую руку — и выслал коня в огонь:
— А вот потом — поговорим.
***
Итариль вздрогнула, отнимая щеку от холодных мехов: ей показалось, что они — черный лед, и отрываются от кожи с треском — так накрепко она примерзла к краю ложа усталой головой, и смутное движение, что она доселе ловила чутко и тревожно, едва дозвалось из темноты. Однако, это было не движение — лишь призрак слабой дрожи. Итариль вскинулась, испугавшись, что призрак этот обернется новой агонией, которую израненное тело уже не сможет пережить — но вздрогнули лишь ресницы, слегка размыкаясь и открывая полумертвый и бессмысленный взгляд огромных черных зрачков в красном ореоле крови, похожих на два страшных солнечных затмения. — Тише… — сказала она не ему — себе. — Тише, все хорошо… Ему бы она солгать не осмелилась, но Фернан ее не слышал. Едва ли все было хорошо: с той самой утренней минуты, когда в покойный лагерь ворвались нежданные мертвецы, и все, кто был способен это сделать, встали, снова взявшись за оружие и поспешив в неизбежный бой, Итариль оцепенело сидела и ждала, слушая редкие шумы, железный грохот и рога, что доносили ветры из ущелий. В лагере остались лишь те, кто оказался ранен достаточно легко, чтобы держаться на ногах и помогать тем, кто получил раны куда хуже. Некому было их даже охранять. Пропал Даэрон: после их странного разговора Итариль его не видела, и гнала прочь чувство, что больше не увидит вовсе. Умчалась Амарэт, исчез и принц, что прежде, как она, оцепенело стерег ложе. Он тоже ушел с ними, не оставив напоследок ни слова, ни приказа, ни даже взгляда — ни для нее, ни для Фернана. Потом настал полдень; потом прошел и он. Солнце выело золотистые прорехи среди сосен, разожгло тепло, столь важное для раненых — а она сама замерзала, еле чуя руки, которыми без конца то рвала, то плела бинты, лила воду и пела охрипшим разумом бесполезные свои целительные песни. И те, кто приходил ей помочь, вестей не приносили тоже. Лишь воду, чистые полотна и драгоценность лишних рук. А потом в рощу стали подниматься новые носилки. Рваными цепочками из ущелий текли торопливые шествия: среди лиц, уже порой знакомых за столько проведенных с ними дней, Итариль теперь увидела и нескольких людей. Одетые в изрубленное железо, или уже без панцирей, ручейки изувеченных людей влились в линии наспех растянутых пологов и постелей для раненых. Она вышла было, чтобы спросить — и не решилась. Вернулась к Фернану, и больше от него не отходила. Бинты опять напились досыта. Чуть медленнее, чем в прошлый раз, но столь же жадно. Итариль встала на ноги, наполнила чашу водой, слегка согретой солнцем. Руки ее принялись за уже привычную работу: разомкнув тяжелые багряные витки, она освободила рану, темным венцом обнявшую висок. Узкий разлом продолжался от затылка до самой брови, изувечив голову и лицо, и волосы, срезанные вокруг раны, ее собственные ноги безжалостно втаптывали в землю и бурые палые иглы. Меж шелковыми нитями, смежившими края, росой проступали чистые капли, и такие же прозрачные ручейки с восковой неторопливостью струились из уха, из уголка носа, и изредка несли с собой бледные нитки крови. Итариль знала, что ничего не сможет для него сделать — лишь причиняет боль, но терпеливо отмыла стеклянную кожу дочиста и вновь укрыла чистым полотном. За то время, пока день не повернул на новую ночь, ей пришлось проделать это еще не раз. А шум тем временем будто бы стих, и теперь лишь изредка ее чуткое ухо ловило слой железа среди шума сосен и далекой тишины. Потом, как будто больше не таясь, вокруг зажгли костры. Потом — уж им-то что бояться? — забренчали в кронах бубенчики серых звезд. И ночью вернулся белый конь. Он ступал так бесшумно, что Итариль сперва приняла его за призрак. Словно там, в ущельях, он все-таки пал — но приволокся обратно к хозяйке лишь из чувства долга или по привычке, едва держа свои черты. Светлячок остановился в прорехе тьмы между кострами: одна нога у него была красной, как ржавое железо. Всадник на его спине сливался с ночью, словно спина коня вовсе была пуста — если бы не тусклый золотистый проблеск на свободной голове, который не то дрожит, не то мерцает, как какая-нибудь особенно далекая звезда. Итариль выскочила из-под корней ему навстречу. Трандуил каменел в седле, и лицо, обращенное на нее, было тоже неподвижно как луна над лесом, но глаза чего-то ждали. Она не сразу поняла, чего. Потом торопливо кивнула. Принц, помедлив, тоже. Трандуил протянул руку. Не повелительно, не мягко — на языке прикосновений, который Итариль уже давно выучила, а он еще не успел забыть. Но для нее сейчас эта рука была пронзительна, как крик. Память о кандалах вросла в запястье принца багровыми корнями, и меж них блуждали синие струи в туманах бледного марева, клубящегося над поверхностью прозрачного стекла. Она даже не казалась особенно настоящей, эта рука. Пока Итариль не прикоснулась к его ладони, ей все казалось, пальцы ее сомкнутся в пустоте. И сперва так и было. Белая дымка обожгла ей руку, потекла меж пальцев. Но потом сияние въелось в кости, схватилось холодной белой коркой, и свет стал просто кожей. Трандуил взглянул на нее сверху. Белое лицо перечеркнуло потеком крови, черной на свету, похожей на удар хлыста. Потом он велел: — Найди Даэрона. Все кончилось. Мы уходим. — Он здесь? — спросила Итариль, и его рука сомкнулась крепко, больно, словно Трандуил только сейчас очнулся, разбуженный касанием. Но ответил не сразу: — Да, он здесь. Мне нужно с ним поговорить, а потом вы оба поедете в Осгилиат. Туда переправляют раненых. И ты знаешь, чего я от тебя захочу. У Итариль не было ни сил, ни смелости, ни права наносить ему этот удар. Но он был как удар собственного сердца, которое нельзя было остановить. — Я знаю, — сказала она. — Но я не могу. Трандуил опустил ресницы. На фоне бледной голубизны глаз они выглядели как жестокие следы когтей. Но когда он разжал пальцы, Итариль поняла, что он отпускает на волю не только ее руку. — Мой лорд, могу я… — Нет, — сказал он так же, как осаживал ее прежде много раз — но теперь это было не недовольство, не злость, лишь сожаление, или же вовсе ничего: — Не можешь. Тогда она молча придержала Светлячка за повод, и принц соскользнул в траву. Бесшумно прошел мимо, словно шаги его так и позабыли воплотиться, а Итариль осталась стоять, уговаривая себя не оборачиваться. Но все же обернулась. Обернулась, чтобы увидеть, как Трандуил склоняется над ложем в корнях сосны движением медленным и трудным, словно ноги и руки его снова заковали в кандалы. Как укрывает это ложе тяжелым медвежьим плащом, уже — спокойно и решительно, словно сталкивает Фернана в черную воду. И как склоняется потом к его лицу, тонущему в волнах меха и волос, касаясь сомкнутых ресниц губами. Все эти дни Итариль провела в мучительных гаданиях, черных надеждах и предположениях одно тяжелей другого: о том, что сделали с ним в форте, вернув возможность видеть — и что забрав взамен. И лишь сейчас поняла: что бы ни сотворили с ним в застенках колдуна — оттуда Трандуил вернулся прежним. Но что-то случилось с ним сейчас. Итариль мягко отстранила морду коня прочь, лишь шепотом пообещав, что вот-вот к нему вернется — и скрылась поскорей во тьме. Лагерь поднимался, торопился. Песни, возгласы и редкие стоны тех, кто был уже слишком далеко от разума, потонули в плеске заметавшихся плащей, командах, что выкрикивали из темноты, ударах топоров по веткам. Она прошла напрямик до реки, где видела песнотворца последний раз, но впустую. Потом вернулась и долго бродила меж следопытов и блистающих доспехов гондорских воинов, что поднялись в эльфийский лагерь. Потом направилась вглубь темной рощи, где на истоптанной поляне собрали уцелевших лошадей. Среди них Итариль увидела и Норту. Узнала не сразу — загнанная кобыла лежала под деревом, точно больная кошка, подобрав под себя израненные ноги, и свистела так, что было слышно в десяти шагах. И когда Итариль подошла, даже не огрызнулась на нее привычно, лишь гневно раздула окровавленные ноздри — и вдруг поднялась одним рывком, как черное пламя, в которое бросили сухих хороших дров. Грива спала с шеи серым дымом, ноги дрожали мелкой дрожью, и шкура так накрепко прилипла к ребрам, что казалось, меж ними не тени — дыры насквозь. Но ей навстречу Норта повернулась боком и застыла — так, словно ждала седла или приказа. Итариль ласково огладила черную голову в паутине вздувшихся вен: прежняя стать любимицы принца выглядела теперь так, словно кобылу вырезали из узловатого дерева или старой черной кости и оживили эту неловкую поделку лишь наполовину. Виновато и беспомощно поглядев в ее единственный глаз, Итариль оставила Норту под деревом, и под сердитым лошадиным взглядом прошлась среди остальных коней, и меж тех, кто торопливо седлал их в дорогу — и там-то, наконец, увидела знакомый силуэт. Он мерк на фоне ночи пламенем маленькой черной свечки, недвижно трепещущей во мраке. Лошадь рядом с ним тревожно переминалась с ноги на ногу, словно желая и не осмеливаясь отстраниться. Итариль подошла тихо, позвала по имени, словно боялась вспугнуть его как птицу. Отчего-то безобидная маленькая весть от принца, которую она несла с собой, оказалась тяжелей чем злая флейта, с которой она пришла к Даэрону вчерашней ночью. И так же, как сейчас, прошлой ночью ей было не по себе от этой флейты, как от чужого горя. От звука своего имени песнотворец дрогнул на месте огоньком от сквозняка, но не обернулся. Тогда Итариль подошла и заглянула в бледное лицо: — Трандуил искал тебя… — А я искал лошадь, — ответил Даэрон, пряча изувеченную руку в повязках под полу плаща, свисающего на правое плечо; Итариль успела лишь увидеть кисть, мертвенно распятнанную желто-фиолетовыми синяками, и бинты в сухой кровавой скорлупе. Потом он отвернулся, здоровой рукой дернул широкий ремень подпруги, затягивая его крепче, да так, что лошадиные ребра недовольно содрогнулись. — Ты уходишь? — растерянно спросила Итариль и прикоснулась к белому пятнышку меж лошадиных глаз. Пятнышко было ей знакомо, но имени всадника она не знала. Ей захотелось спросить, чей это был конь, но едва ли и Даэрону это было известно. — Все уходят, — сказал песнотворец. Итариль смотрела ему в спину, одетую в острые перья из бледного вороного железа, как в стену. Мгновение назад он был натянут словно тетива — а теперь его отпустило в смутную бесцельность. — И куда опять запропастился этот мальчишка! Ты видела его? — Больше нет, — покачала головой Итариль. — Фирион так и не вернулся после того, как принц велел ему тебя искать. Но ты прав: путь теперь свободен. Раненых повезут в гондорскую столицу… — Вот как? — будто бы удивился Даэрон, но уронил потом холодно и безучастно: — Это разумно. — Ты не поедешь? — В Осгилиат? — он рассмеялся, и смех был что клокотание глубокого подземного ключа — если б из того вдруг забила черная ледяная смола вместо воды. — Уж простят меня наши добрые спасители, но от людей меня с души воротит. — Хотя бы поговори с ним, — вздохнула Итариль, не желая так просто провалить свое поручение, и Даэрон снова повернулся к ней. Улыбнулся, но губы в шрамах изувечили эту улыбку еще пуще, чем могло бы его серое злое лицо и седая чернота без единого блика глядящих исподлобья глаз. Но потом он нагнулся движением спокойным и плавным, поднял из травы колчан, туго набитый стрелами, и протянул ей. Итариль взяла и поглядела растерянно. — Это тебе на дорожку. Негоже ходить беззубой. Ты ведь тоже не поедешь в Гондор, хоть твой принц и тебя задумал отослать. — Не отослать, — сказала она очень тихо. — Но лучше бы он отправил меня туда связанной. — А-а, — протянул песнотворец, и Итариль поняла, что сказала куда больше чем хотела. Куда больше, чем даже знала. И может быть, даже больше чем знал сам принц. И ответная улыбка стала теперь мягкой, как кошачье мурлыканье, и такой же незаметной в тени. Итариль не видела ее, но ей показалось, что она там была: — Вот и тебя он наконец увидел. Жаль только, что снова все мои труды впустую… — Что? О чем ты?.. Даэрон удивленно поводил головой, а потом потер рукой хмурый лоб и сказал: — Ну что это я, и правда? Идем. Идем, конечно… Хорошо, что он вернулся. Я было подумал, что у него на уме какая-нибудь глупость — снова. Умчался, наговорив мне какой-то ерунды… — Когда уходил ты, я подумала о том же, — невольно улыбнулась Итариль, потому что больше ей и нечем было примириться. Хоть и саднила до сих пор эта заноза: приязнь песнотворца была такой же легкой и нераздумчивой, каким когда-то был и его выстрел, едва не стоивший ей жизни. — Пожалуй, что так, — подтвердил Даэрон, склонив голову к плечу. — И я за нею всю ночь бегал, да оказалось, что она не там. Потом свистнул коротко и резко, и взнузданная лошадь покорно потащилась следом в поводу его приказа. И Итариль, не зная, что теперь еще ей делать, тоже поплелась за ними. Трандуила в лагере уже не было. Там быстро поднимали раненых, и то и дело Итариль и Даэрона обгоняли кони и повозки, посыльные верхом, тепло укрытые носилки и те, что укрыты были целиком. Вернулось из ущелий и войско, и теперь под деревьями, привычные к лесным порядкам, уцелевшие воины наместника сплетали новые строи, шелестящими метелями мелькая меж далеких стволов на самой оконечности сосновой пущи. Трандуил отыскался там, у тропы, которую марш, словно разлитая река, обратил в широкую дорогу. Рядом с принцем Итариль с облегчением увидела Амарэт — живой и невредимой, а среди лесных командиров виднелся и другой чужак: высокий человек, облаченный в черные латы с гондорским древом. Он стоял в окружении своих воинов, с которыми переговаривался поодаль от эльфов, и в руках у витязя блестел короткий треугольный кинжал: он держал его обеими руками, покоил на ладонях осторожно, словно тот был что-то живое — или мертвое. — Да тут, никак, совет, — пробормотал Даэрон себе под нос. — Гляди, как весело. Он не ошибся: Итариль издалека почуяла холодную ярость, что источал один только поворот головы принца, и взгляд, ненаправленный на Амарэт: невидящий, замкнутый в свою собственную пустоту — но было это вовсе не из-за слабости едва прозревших глаз. Уж Итариль-то знала, что значит этот взгляд. — …Фернан обезумел или отчаялся, если и впрямь доверился нолдорской перебежчице, — услышала она еще издалека; о ледяной голос можно было порезаться. — В обоих случаях, боюсь, «приказ» его, — Трандуил ухмыльнулся, — не имеет силы. Ты никого не поведешь к Вратам. Но я позволю тебе пойти с нами, раз уж вышло так, что он за тебя поручился. — Я не перебежчица. Мы все держим один меч, занесенный над головой врага, — Амарэт, завидев Итариль, нашла в себе силы встретить ее чем-то, похожим на улыбку. Та и рада была бы ей помочь, но знала, что слово ее ничего не значит, и помнила, что от Фернана был еще один приказ — по ее собственную душу, и сама Итариль не пленница лишь по воле случая и Трандуила. — Верховный Король послал меня к наместнику Орофера. Потом она добавила — прежде, чем ее молчание начало казаться что-то значащим: — Но здесь я осталась, чтобы помочь. Орки огромным числом наступали с Андуина, и повеление Гил-Гэлада безнадежно опоздало. — Это «повеление» стоило бы тебе жизни, попробуй ты его исполнить, — заметил Трандуил и шагнул вперед. Амарэт отступила, но принц прошел мимо. — Жизни? Теперь я и сама вижу: это правда, — сказала она ему в спину. — Мой король предупреждал, что темные дела творятся в стане, что остался за его спиной. И я хотела бы вернуться и разубедить его — но все знают, принц Эрин Гален, где ты был до сего дня. И какое послание доставили из Мордора твоему отцу. Я это видела сама. Все это видели: на глазах у Гил-Гэлада твои волосы и твой сломанный меч бросили Ороферу в ноги, когда их привез орочий гонец. Трандуил безмолвствовал, но Итариль заметила, как поморщился стоящий рядом с нею Даэрон. — А теперь ты здесь, — договорила Амарэт, и тогда Трандуил остановился. — Но как? Я говорю от имени Верховного Короля — и это Гил-Гэлад задает тебе здесь и сейчас этот вопрос. Ее слова упали в центр круга маленькой походной ставки, словно в пропасть. Долгую бесконечность все вокруг неподвижно молчали — лишь эдайн под своим стягом хмуро переглядывались, прервав свой совет — но звука падения так и не настало, будто Трандуил перестал не только видеть нолдорскую деву, но и слышать. Вместо нее взглянул на Даэрона, а тот устало закатил глаза. — Я так и знал, что этим кончится, — вздохнул песнотворец, обняв рукой лошадиную голову и ласково поглаживая ладонью мохнатый нос. Амарэт обратилась в его сторону с подозрительным недоумением в глазах. — Я что-то никак не возьму в толк, чего же хочет звонкий голосок короля Гил-Гэлада? — Кто ты такой? — спросила Амарэт. — Я тебя не знаю. Но видела, что за создание ходит и за тобой. Такое же порождение мрака держал при себе ваш наместник. Не много ли вражьих тварей собирается под стягами лесного короля? — Позволь! Ни я, ни моя тварь Ороферу не служим, — удивился Даэрон, а Трандуил взглянул на него, слегка изломив бровь — как будто это его повеселило. — Признаться, я вообще не знаю, что здесь делаю. — Тогда не вмешивайся, кто бы ты ни был! Обозы и отряды с ранеными уже выступили. Отправляйся с ними, ты сейчас не боец. — Я и одной рукой укорочу твой длинный язык, если услышу еще хоть слово! — огрызнулся песнотворец и обратил свой взгляд на Трандуила, враз потеряв к нолдорской деве всякий интерес: — Зачем ты меня звал? Сделаться звонким голоском принца Трандуила? — Ну что ты, — уронил принц, ничуть не потревоженный этим уколом. — Я не за тем тебя искал. Пойдем со мной. Вместе они отошли в сторону, а Итариль, словно ее отвязали, схватила Амарэт за руку, вцепившись в железную перчатку, под которой пряталась знакомая ладонь. — А тебе могу я верить? — спросила та устало, хмуро, и вовсе не так, будто впрямь ждала ответ. А потом забрала свою руку, положила на рукоять меча, и серый ее взгляд опустел без прежнего тепла. — Я ведь действительно осталась, чтобы помочь. А теперь и не знаю, кому помогаю на самом деле. И мне придется рассказать о том, что я здесь видела. Ведь ты… даже ты стоишь среди тех, кто одной рукой разит вражьих слуг — а с другой ладони кормит. Я не понимаю. Я будто и тебя не знаю. — Мне нужно вернуться к отцу, — не слушая ее, сказала Итариль. — Я не смогу унять твоих сомнений, но если ты осталась помогать — помоги еще раз. Уже мне. Пойдем с нами… Амарэт покачала головой, и Итариль покорно отступила. Взглянула через плечо: там, позади, о чем-то негромко переговаривались Трандуил и гондорский командир, имени которого она так и не узнала. Даэрон молчащим камнем чернел рядом, и выражение его лица, покуда тот слушал гондорца, нравилось Итариль тем меньше, чем дольше она туда смотрела. А потом Амарэт вдруг заговорила тихо, так тихо, словно не хотела услышать саму себя: — Хорошо. Я помогу еще раз. Но лишь тем, что повременю отправить Верховному Королю посланника. Я решаюсь на обман, а утешаю себя тем, что намереваюсь добыть правду, как мне и было велено. Быть может, сейчас я решаюсь даже на предательство, не исполняя этот приказ. А это значит, что дорога к Вратам для меня теперь заперта: я не посмею утаиться, глядя в лицо своему королю. И поэтому я с тобой не поеду. Итариль взглянула на Амарэт, и вопрос беспомощно молчал в ее глазах. Ответ ей был таким же бессловесным.***
Конь споткнулся, и сбитый его шаг болезненным толчком выбил Трандуила из покойной качающейся тьмы. Хоть и не тьма это уже была — под опущенные веки свет наплывал багряными приливами, царапая глаза осколками видений: грива коня, увязанная в лохматые снопы, туман у ног –грязная водица, незнакомая спина всадника, что ехал впереди, укрытый плащом серым и мягким, как утренние сумерки. Порою глаз сам собой бросался на движение: вспугнутый птичий полет, или гонец, что мчался мимо марша, направляясь к авангарду, или — снова конь, тряхнувший ухом, что непрестанно грызла северная гнусь. Но всякая добыча ускользала невредимой в тень: видел он по-прежнему лишь на несколько шагов вперед, а весь остальной мир тек расплавленным стеклом, в котором Трандуил увязал и не сдвигался с места, насмерть затертый в янтарных льдах заката. Тысячи шагов — спереди и за спиной — замкнули его в крепкую оправу. Конь был чужой. Гнедой, как глина, обожженная теплыми болотными ветрами до рыжей пыльной корки; усталый пот точил в ней глубокие черные трещины. Рядом плелся второй: живая глина, мерный шаг — конь, отраженный от его коня как зеркало. Подобный близнечный порядок принцу был привычен — да только всадник был не тот. По его правую руку сгорбился в седле Даэрон, и выглядел нежной для глаз пробоиной в полночь. Закат обгорал вокруг его фигуры тонким алым ореолом, волосы покачивались в такт шагам коня. Трандуил, повернув голову, смотрел на него, отпустив на волю жадный взгляд, изголодавшийся до черт, до света, до движений: что бы ни попалось сейчас в узкий круг, над которым зрение было властно, глаза его глодали свою жертву до костей. И даже костей они не бросали, а бережно складывали на дно памяти, будто на черный день — когда тот опять настанет, как предрекали ему песни колдуна. И лица оказались куда болтливей голосов. Болтливы были даже волосы. О руках же было нечего и говорить: пальцы, жесты — даже тень их трогала невидимые струны, а те выводили музыку, которой он не слышал тридцать шесть веков. Пели они в голос о сомнениях, или же о радости. Задавали множество вопросов, и еще больше выдавали ответов. Тайны просачивались через чужие пальцы, как вода. Бывало, они и привирали, звеня впустую — хоть и обманчивые жесты тоже вытекали прямиком из сердца, словно кровь. Но рука Даэрона на луке седла была просто холодна. И похожа на уже обглоданную кость. Ее молчание утомляло Трандуилу взгляд. И в молчании, подобном бесконечной ночи, хозяйничала память о других руках — тех, что так и остались в темноте. Принц выпрямился в седле, уперся в стремена. Конь вздохнул и подравнял почтительно свой шаг, что сетовал о мокром бездорожье: покинув Эмин Муиль, они стремились прямиком в болота, и хоть почва пока была тверда, близость топей все чаще приносило ветром: приходящий воздух ощетинился зловонием, тряс над головами липкой смоляной пыльцой, кружил между рядов и камнем опадал в туман, сбивая шаг усталых ног. Оглядываясь назад, принц видел лишь смутные и темные волнения рядов, словно собственная тень его выросла, распласталась по земле и растянулась на целую лигу за спиной. И выпрямившись в седле, уперевшись в стремена, Трандуил оправил покойный полог капюшона, что прятал их с солнцем друг от друга, и негромко произнес: — Третьего воина — на два шага вперед. Кони шли, и шли на месте; единственным движением, всколыхнувшим поток, стал еще один гонец из тыла марша: он пронесся, разметая грязь и глину, и заставив торопливо сторониться тесные ряды. Для Трандуила их движение выглядело кругами на воде, в которую был брошен камень. — Надо же. Воина? — горло песнотворца скверно скрежетнуло, в пыльное тряпье порвав привычный бархат слов. Сам он шевельнулся вяло, словно голос Трандуила его потревожил, но не разбудил. — У тебя из таких осторожных затей ничего не выходило, — он немного помолчал. — Второго… на шаг. — У меня было достаточно времени, чтобы поупражняться, — заметил принц. Глухой стук копыт унес гонца вперед, и его скачку быстро замело вересковым шелестом сотен ног. — Пятого. Снова на два. — Да и я тоже кое-что немного доработал, — глухо из-под волос, как из стоячей воды, ответил голос Даэрона. — Советника вперед — воину за спину. Принц взглянул на песнотворца; затуманенное дыханием болот солнце пало ниже, и теперь сидело на левом плече Даэрона словно тусклая желтая птица. — Четвертого, — протянул Трандуил, отвернув лицо, — и вновь на два. — А-а, так эти болота нагнали на тебя мало скуки? — Даэрон насмешливо покачал головой. — Пятого — вперед на шаг. — Нет. Я ведь вскоре после твоего побега приобрел одну полезную привычку: не скучать в столь… стесненной обстановке, — и ухом не повел принц, а песнотворец поежился. — Конь — за спину третьему воину. — Конь? Ах, конь! Знаешь, и у меня завелась полезная привычка, — задумчиво вымолвил Даэрон: — не полагаться на чересчур уж хитрые стратегии. Легко увлечься. И оказаться… в стесненной обстановке. И замолчал. Трандуил взглянул на него, пересиливая ядовитую солнечную белизну: — Не желаешь ли пояснить, что упрятал под свои обычные туманы? Или это лишь еще одна история, на которую у песнотворца не хватило слов? Или смелости? — Коня — рядом со вторым моим воином, — ответил Даэрон сухим голосом, от которого до Трандуила долетал лишь пепел по ветру, словно не только собственные его глаза, но и голос песнотворца сгорал от солнца. — Ну что ты. Вот станем на привал, и сядем у огня — и я подкину нам еще немного поводов для споров и взаимных угроз. А то, гляжу, все вышли? Прозвучало это и впрямь угрозой, но в ответ промолчал даже Аранрут, тяжесть которого сыто дремала за плечом. И Трандуил отбил лишь вполнакала: — Коня — перед королем. — Что это ты задумал? — в голосе песнотворца скрипнула улыбка.– Нет, пока никак не возьму в толк, что ты хочешь сделать. Ну тогда: коня — перед королевой. — Что-то и я тебя не пойму, — ответил принц, — не фланг, а будто свалка. — Думай, — тускло ответил Даэрон и здоровым локтем оперся на луку седла, расслабляя усталую спину. Принц отвернулся, смежил веки: — Коня поставлю перед седьмым воином. Конь вновь споткнулся — тот, что под седлом. Теперь копыта под туманом загребали воду; странное качание заметил принц по левую руку, словно земля пошла волной, а может, о том воображала его собственная усталость. Послышался крик неизвестной птицы, походящий на глухой барабанный бой, и это была первая птица, что здесь заговорила. Даэрон молчал. — Я жду ответ. — Дай-ка теперь и мне сообразить, — устало вздохнул песнотворец и снова окаменел в седле. — А ты пока подумай вот над чем, ведь до сей поры снедали тебя заботы поважней: та дева ведь была не первой. То, конечно, незамысловатая солдатская натура… — Или излишне замысловатая натура того народа, к которому она принадлежит, — усмехнулся принц, а песнотворец все молчал, молчал, будто никакой речи в нем и не назревало, и тогда Трандуил вздохнул: — Ну, говори. Не сразу Даэрон ответил: — Только и последней она не станет. Уж не сочти за насмешку, — песнотворец коснулся лба кончиками пальцев, и жест этот равно походил на почтительную и болезненную позу, — но ходить, ни на что не натыкаясь — маловато будет там, куда мы движемся. — А вот твои вступления и правда навевают скуку, — усмехнулся принц. — Они взывают к воображению вперед возражений, — весело ответил Даэрон. — А говорю я о том, что из-за избавления от твоих «стесненных» обстоятельств, похоже, назревает неприятность. Не самая опасная среди прочих, конечно, — заметил он веско. — Но ты еще услышишь вопросы, на которые не пожелаешь отвечать. Так можно ведь и подустать отбиваться от обвинений и загадок… — Меня не волнуют слухи, Даэрон, — холодно уронил Трандуил. — Я здесь, и способен теперь сражаться — и это все, о чем кому-либо довольно будет знать. Не им спрашивать с меня ответ. — Но ты же спрашиваешь — вот хоть с меня, — тихо возразил песнотворец. В голосе его не стало ничего, кроме печали, тонкой и ветхой как паутина. — И гордое твое молчание — стеклянная броня. Глаза твои за ней не спрятать. Даже если у тебя будет слово твоего отца… Не спорь: все вы чьи-то дети, и таков порядок, — улыбнулся он, впервые подняв голову, чтобы посмотреть на принца, и лицо его было похоже на теплый гаснущий очаг в углях волос.— Но ты слышал, что сказала дева с голосом Гил-Гэлада: плен твой — не тайна. И ты, еще у Врат не объявившись, уже смутил доверие среди вождей Союза. Ошиблись-то только с тем, где ты побывал… — Как и твой плен — не тайна тоже. Да только от врага об этом я узнал гораздо больше, чем от тебя самого. Мое смущенное доверие, я вижу, ничуть не трогает тебя? — Я тебя и не сужу, — прошуршало тихо, как бритвой. Но прикосновение руки, которое Трандуил почувствовал на своем локте, было ласковым и даже кротким. И это разозлило принца больше, чем слова. — Как жаль, что друг твой уже мертв, — процедил он через зубы, через холодную пробоину ухмылки. — Если б я тогда только знал… Рука отдернулась, как от огня, стиснулась пустыми когтями промахнувшейся птицы. — Да что же вы все твердите: мертв-мертв-мертв! — хриплыми квинтами взвился голос Даэрона, и Трандуил с мрачным изумлением взглянул на него сверху вниз. Но потом горло песнотворца заржавело пуще прежнего и захлебнулось торопливой путаницей речи: — Нет! Все мертвы, кроме него! Он там еще, лежит в твоей неслучившейся могиле, заваленный камнями, конями, словами, врагами, друзьями… Пойди, спроси! Он не мертв, нет. Если только крысы не растащили то, что я при нем оставил! Но это вряд ли — всех крыс в тех подземельях давно переловили и сожрали орки… Только… Я и позабыл… Я ведь сделал его немым. Ну надо же, и впрямь — какая жалость! И на последних словах голос его порвался о зазубренный смех. — Даэрон! — Что? — он растерянно коснулся лица и взглянул на свои пальцы, словно ожидал увидеть кровь. — Нет… ничего… Взгляд, обратившийся на принца, был что синяя необитаемая пустыня, и что-то, что так и не превратилось в слово, отлетело тихим вздохом. Потом Даэрон отвернулся, и молчание снова зашагало между ними с пустыми руками. Трандуил хмуро смотрел на своего наставника, но тот теперь выглядел так, словно его клонило лишь в сон. Голова его была низко опущена, волосы пролились на лицо, и даже рука на луке седла в них утонула, и принц ее больше не видел. Он даже не был уверен, что там, под этой чернотой, вовсе что-то сейчас есть. А потом Трандуил вспомнил — одна крыса в подземельях колдуна все-таки была. Она грелась на его ноге, взбиралась на плечо — единственная маленькая жизнь в лабиринтах ледяного бреда. И, должно быть, были и другие. Крысы прятались у него, потому что колдун не подпускал к пленнику орков. Касанием маленьких лапок память пробежала по спине так отчетливо, что на плечо взобралась уже настоящим зверьком. Теплая тяжесть, колкая щетинка меха, крохотные иглы коготков. Крыса была. Но Даэрону он об этом говорить не стал.
Примечания:
Ну а за душой поэта (или нуменорского Торквемады, по словам Саурона) можно наблюдать здесь: https://ficbook.net/readfic/13614862
