Глава 2
7 февраля 2016 г., 22:23
Цуруко только-только разобрала ноты, когда услышала звонок в дверь. Брови ее удивленно вздрогнули — она никого не ждала. Эту неделю она не появлялась в клубе — температура спала на следующий же день, но вся левая половина лица была расцвечена причудливыми разводами гематомы, начиная от угольно-черного и заканчивая нежно-желтым. Вид Цуруко не располагал к аудиенциям — во всяком случае, Есико, когда зашел к ней, на четверть часа застыл памятником самому себе в дверях. Хотя — большой плюс этому парню! — Есико все же промолчал, но его темные глаза выглядели испуганными.
Звонок повторился. Цуруко посмотрела в глазок, но не увидела ничего, кроме огромного букета. Неужто Есико? Женщина открыла дверь. На пороге с охапкой чайных роз стоял Мураки.
Он мягко улыбнулся и галантно протянул цветы Цуруко. Та, однако, не пошевелилась.
— Мне кажется, что я должен попросить прощения за свой поступок. Вероятно, пребывание у Острова Безымянных Богов гораздо больше подействовало на мои нервы, чем я ожидал.
«В тот день, когда что-нибудь подействует на твои нервы, сладкий, я побреюсь под панка катаной Ории», — отправила ему мысленное сообщение Цуруко, но по-прежнему не шелохнулась: ни для того, чтобы взять букет, ни для того, чтобы пропустить Мураки внутрь.
Он поднял глаза на нее и осторожно коснулся руки Цуруко.
— Прости меня… — в голосе его были вибрирующие бархатистые нотки обычной немного саркастической насмешливости, и не было никакого признака раскаяния или смущения.
Цуруко смотрела на его тонкие пальцы на своей руке. В этот момент она не слишком бы рассердилась, если бы Мураки сообщил ей, что только что продал ее голову для приготовления мозгов с зеленым горошком. Цуруко решила, что когда-нибудь она, наверное, выработает иммунитет против обаяния Мураки, а пока будет просто наслаждаться.
И Цуруко отреагировала с теми выдержанностью и спокойствием, которые Мураки всегда привык ожидать от нее.
— Иди ты на хер, Мураки Кадзутака… — устало сказала она, развернулась и пошла в комнату.
Мураки улыбнулся — он понял, что прощен. Зашел в квартиру вслед за подругой и аккуратно прикрыл за собой дверь.
— Между прочим, с нашего последнего контакта прошла целая неделя. Я вполне могла уже умереть, — не слишком довольно проговорила Цуруко, наполняя водой вазу для цветов.
— Бесспорно, но не умерла же. Кроме того, я звонил Ории и узнал, что с тобой все в порядке.
Цуруко чертыхнулась сквозь зубы. Крыть было нечем — она тоже узнала, что Мураки вернулся в Японию, от Ории.
— Это ты называешь порядком, сладкий? Рада за тебя.
Мураки осторожно забрал вазу с букетом из ее рук и поставил на стол. Его прохладные пальцы чуть ощутимо скользнули по лицу женщины.
— Вид страшноватый, но жить будешь. Такие, как ты, от синяков не умирают, — тон его стал едва уловимо жестче, суше.
— Спасибо за прогноз, доктор. Что будешь пить: чай или кофе? Ах, совсем забыла, ты же придерживаешься жесткого поста. Значит, воду… У меня где-то была минералка… Где Цудзуки?
— В Мэй-фу, конечно, — пожал плечами Мураки, показывая всем своим видом, что это очевидно.
— Вот как. Забавно, я готова была поспорить, что он, связанный, лежит где-нибудь в подвале какого-нибудь твоего дома.
— Я не садист, Цуруко, — спокойно сказал Мураки, отпивая минералки из стакана.
— Ты не садист?! — расхохоталась Цуруко. — Еще какой!
— Играть с разумами людей куда забавнее, чем с их телами, — без малейшего признака раздражения заметил он.
— Ты — сволочь, — констатировала Цуруко. — А где Кинжал?
— Где ему и положено быть.
— У тебя в ящике письменного стола?
— На Острове Безымянных.
Они ненадолго замолчали.
— Кейшер будет очень несчастен, — наконец, заметила Цуруко.
— С каких это пор счастье Кейшера — моя забота? — возразил Мураки.
— Это верно, — кивнула Цуруко. — Цудзуки хоть оказался достаточно талантливым, чтобы отплатить тебе за эту жертву?
— Ничего не было, — устало говорит Мураки.
— Ну да, а я королева Австрии.
— Ничего не было, — повторяет доктор. — Он был не в том состоянии.
У Цуруко было, что ответить на этот счет, но она предпочла промолчать, пока вновь не заговорила:
— Почему ты не сказал мне, что собираешься поехать на этот Остров? Я бы не стала так компостировать тебе мозги.
«Хотя еще кто кому их прокомпостировал?»
— Я не собирался, — взгляд Мураки стал отрешенным.
— У тебя было время просчитать все варианты, — усмехнулась Цуруко.
— А ты думаешь, я не колебался? — вернул ей вопрос Мураки, и Цуруко не нашла, что ответить, ну разве только…
— Ты мог убить меня…
— Да.
Он берет ноты с пианино.
«История Милли-лентяйки?» — саркастически поднимает бровь.
— Да. Сыграй?
— Нет, я не играю с тех пор, как закончил курс Магистра Песнопений. Сыграй лучше ты.
— Тебе не понравится, — она усаживается за пианино, откидывая длинные платиновые волосы назад. — Слова на испанском.
— Я знаю испанский, — возражает он.
— В этом-то и дело.
Это история про Милли-лентяйку, Которая злоупотребляла спиртными напитками. Она была грубовата и безнравственна, Но у нее было такое большое сердца, как у кита… Ходи-ходи-хо, Хутчи-хутчи-ху, У Милли было такое же большое сердце, как у кита.
— Знаешь, — оборачивается женщина, — я не могу подавить ощущения, что лучше относилась бы к этой песне, если бы понимала все эти «ходи-ходи» и «хутчи-хутчи»… — Я в этом не уверен. — «Ходи-ходи» — это понятно, но что такое «хутчи-хутчи»? — Говорят, что это слово эскимосского происхождения, — тон его совершенно серьезен. — Так называют спиртные напитки в Америке. — Напиток стриптизеров! Я помню. Ты столько знаешь, Мураки… Ты все знаешь? — Я не все знаю.Ей приснился сон про шведского короля, Который дал ей все, что ей было нужно. Он подарил ей машину из золота, С платиновыми колесами, усыпанными брильянтами… Ходи-ходи-хо, Хутчи-хутчи-ху, У Милли было такое же большое сердце, как у кита.
— В клубе все просто тащатся от этой песни, — обрывает она игру. — Не могу сказать, что меня это удивляет… Она оборачивается — мужчина сидит на диванчике, сняв очки. Тонкие бледные пальцы потирают виски. Ему хочется курить, но он этого не делает. Он никогда не курит при Цуруко, иначе она сама закуривает, а у нее плохие легкие. — Спать хочешь? Это от голода. Первую неделю меня тоже в сон клонит. Он кивает: — У меня была операция этим утром, а через три часа еще одна. Я приехал позже, чем ожидал, и график оказался сбит. — Ложись-ка на диван, а я пока спою тебе кое-что другое…***
— Мураки Кадзутака… — медленно протянула Авари, глядя в темно-синие провалы глаз эльфа. — Мураки Кадзутака, — подтвердил тот, снова затягиваясь папиросой. — Ты действительно думаешь, что он был на Острове? Эльф молча кивнул. Еще одна папироса отправилась в бумажный кулечек. — Как же они выбрались оттуда? — Не знаю, меня там не было. Я слишком много общаюсь с Куросаки, и мне начинает казаться, что это еще одно составляющее дьявольского плана Мураки. Может быть, он в сговоре с Жрицей Храма? Авари покачала головой: — Нет, не думаю. Он же человек Девятого Магистрата, а уж Магистрат никогда не заключал договоров с Островом Безымянных Богов. — И ты думаешь, что Мураки есть дело до договоров Девятого Магистрата, если это касается его желаний? — Тоже верно. Если это Мураки, то становится понятным, почему молчит Цудзуки. — И почему же? — Боится причинить боль Хисоке. Ему и так тяжело. — Ладно, сантименты — твоя стихия, мне другое интересно. Я хочу знать, это был Мураки или нет, — упорно настаивал эльф. — Предложения? Пытать Цудзуки? Мне кажется, после того, что он пережил на Острове, ты вряд ли сможешь придумать что-нибудь новое. — Я бы не поручился, — хитро подмигнул Авари эльф. — Нет, есть гораздо более простые варианты. Мураки не тот человек, который может исчезнуть на несколько недель так, чтобы никто не заметил. Надо навести справки. К примеру, если выяснится, что во время отсутствия Цудзуки Мураки принимал участие в конференции в Токио или в Киото или еще где-нибудь в строго определенном месте, то сомнительно, что одновременно он приезжал еще и на Остров Безымянных. Авари откинула прямые иссиня-черные волосы с лица: — Тебе не кажется, что это будет нечестно по отношению к Цудзуки? — Я не собираюсь как-либо использовать эту информацию. Мне просто нужно знать, — упрямо возразил Мики. Авари молчала. — Ну, пожалуйста! — протянул эльф. — Я даже не прошу никакого задания. Пусть это будет моим личным занятием. Я готов взять отпуск за свой счет. — Ладно, Микки, — сдалась женщина, — пусть будет, как ты хочешь. Только, пожалуйста, выясняй максимально аккуратно и не привлекая к себе излишнего внимания. — А когда я действовал не так? — усмехнулся эльф. — Всегда, — еле слышно пробурчала Авари. Мики со смешком встал и направился к двери. Женщина окликнула его: — Мики, хотела бы я знать, зачем тебе это все-таки нужно? Какое тебе до этого до всего дело? — Я хочу знать, — повторил эльф, и, обернувшись в дверях, добавил. — К тому же мне нравится Мураки. У этого мальчика есть стиль, а стиль я люблю больше всего на свете. Авари кивнула. У Мураки есть стиль, с этим она была согласна. — Ты ведь видела Мураки? — посмотрел на нее эльф, гибко потягиваясь, из-за чего его пиджак поднялся, показывая ядовито-розовую рубашку. — Один раз. Авари читала много файлов, посвященных действиям Мураки в компьютерах Энма-чо, до встречи с этим человеком, поэтому ее подсознание не могло не нарисовать ей подспудно его образ. Авари это понимала, но не слишком сильно беспокоилась — обычно подсознание и умение оценивать информацию ее не подводили. Но Мураки обвел ее вокруг пальца с присущим ему аристократическим изяществом. Он был жестоким убийцей, никого не щадившим, (Цудзуки. Объясните кто-нибудь, во имя Богов, почему он помог Цудзуки?) если того требовали обстоятельства и цели. Авари это знала, как знала и то, что список жертв Мураки огромен. Но, видят Боги, увидев Мураки воочию, Авари пришлось делать над собой усилие, чтобы не забыть об этом, потому что этот молодой человек в глубоком трауре не был похож на убийцу. И фотографии в архивах передавали только малую толику того обаяния, которым обладал Мураки, и кроме того, хорошо знал, как пользоваться этим обаянием. Умело управляя голосом и лицом, он с непринужденной легкостью создавал практически любое выражение: от нежной ласковости, делавшей его моложе лет на десять, до яростного гнева, по мановению волшебной палочки изменявшего идеальные черты. И впечатление Мураки безусловно производил. Авари поразилась контрасту нежных, романтичных черт лица и холодного, расчетливого взгляда убийцы. Было в этих глазах и что-то еще: страсть, темнота, усталость, грусть и, пожалуй, порочность. Чувства эти были причудливо перемешаны, и Авари пожалела, что не умеет читать мысли — было бы интересно узнать, что твориться за непроницаемым, бледным лбом. Так же перепутаны мысли Мураки, как его чувства? Кроме того, что-то невыразимо скорбное было в этом человеке, в его лице, в изгибе идеального рта — подобное выражение Авари приходилось видеть только на портретах христианских святых. В Мураки, казалось, сплетались взаимоисключающие черты: сдержанность, страстность, мягкость, жестокость, честь и беспринципность. Мики сказал как-то, что в разуме Кадзутаки можно заблудиться. Авари только ощущала одновременно два противоположных чувства: жгучее желание понять этого насмешливого и грустного мужчину и не менее жгучую радость, что ей этого делать не придется. Мураки был не ее судьбой, и это было хорошо, потому что в разуме этого человека можно было заблудиться.***
У Мики было много недостатков, но в области сбора информации он был настоящий ас, и это признавали все. Два дня он провел на Чиджоу, а на третий пришел в кабинет Авари и выдал полный отчет. — Он мог быть на Острове, Авари. Та кивнула безо всякого признака энтузиазма: — Мог быть — не значит, что был, верно? Верно?***
Цуруко сидела за пианино и пыталась наиграть новую музыку к словам старой немецкой песенки — получалось неважно. Как только Цуруко пыталась закрыть глаза, чтобы сосредоточится, ей начинало казаться, будто она сидит в стремительно набирающем высоту вертолете, потому что вокруг пианино ходил Есико с ревущим пылесосом. Цуруко в сотый раз обреченно откинулась на спинку стула. — Есико. Есико! Есико!!! Тот выключил пылесос и вопросительно посмотрел на нее. — Есико, сладкий, я все понимаю, но неужели нельзя это сделать в другое время? Когда я разговариваю с поставщиками, протираю барную стойку, когда меня нет в клубе, в конце концов? Почему пылесосить всегда надо, когда я работаю? — Ты работаешь? — возмутился Есико. — А я что делаю? Танцую? Да если бы не я, ты со всем своим клубом давно заросла бы плесенью! Кто разбирает стаканы по полкам? Кто складывает твои ноты в стопочки? Когда заболела твоя пучеглазая тварь, которую привез доктор, кто ей давал слабительное? Не дав юноше договорить, Цуруко вскочила со стула и схватила Есико в объятия: — Спасибо! Спасибо тебе, малыш, что я не заросла плесенью. Но знаешь, почему парень по имени Моцарт написал сорок симфоний? — Почему? — Потому что тогда не было пылесосов! — Да пошла ты, — заключил Есико, освободился из объятий и снова включил пылесос. Цуруко вздохнула и подошла к террариуму, в котором жила «пучеглазая тварь» — игуана, которую Мураки привез ей из Южной Америки. — Здорово, сладкий. Как жизнь? Игуана презрительно посмотрела на Цуруко и облизала губы фиолетовым языком. — Никакая ты не игуана, — тихо сказала Цуруко, постукивая пальцами по стеклу. — Ты самый настоящий мудрый дракон, в одну сотую натуральной величины. Скучно тебе с нами, смертными? Послушай, — продолжила женщина, покосившись на дверь в соседнюю комнату, куда отправился Есико с тарахтящим пылесосом, — давай договоримся — я напишу про тебя песню, а ты за это вырасти, задыши огнем и проглоти, пожалуйста, Есико вместе с его проклятым пылесосом! Есико спустился на первый этаж, намереваясь продолжить уборку, и вдруг услышал звонок. Юноша остановился, как вкопанный. Кому бы это быть? Все знают, что днем клуб закрыт, а поставщики уже привезли новую партию продуктов. Однако этот кто-то позвонил, а не открыл дверь ногой, за это уже стоило его пустить. На пороге стоял молодой человек, лет двадцати пяти — двадцати шести, в темном плаще и строгом костюме. — Здравствуйте, я к госпоже Ямакита. — Не думаю, что Цуруко сможет встретиться с вами, — осторожно сказал Есико. — Может быть, вам лучше позвонить ей? Неожиданный гость улыбнулся и сразу стал казаться моложе. — Меня зовут Асато Цудзуки. Вы не могли бы узнать, возможно, госпожа Ямакита меня все-таки примет? Есико предложил ему подождать и пошел наверх. Цудзуки осмотрелся по сторонам — помещение было довольно камерным, по стенкам стояли столики с диванчиками рядом с ними, на полу лежали многочисленные циновки и татами, но тем не менее обстановка казалась вполне европейской. В одном углу был крошечный бар, в другом небольшая сцена с микрофоном. Вернулся юноша, открывший ему дверь, и, предложив подняться наверх, взялся за пылесос, видимо, чтобы продолжить прерванную уборку. Из-за одной из дверей наверху слышались звуки пианино, и Цудзуки постучался туда. — Заходи, — Цуруко повернулась к двери. — Значит, ты Цудзуки. Рада, наконец, видеть тебя. Мураки много о тебе рассказывал, сладкий. Цудзуки, слегка смутившись, сел на первый попавшийся стул. Сел и тут же вскочил, поняв, что сел на какие-то бумаги. Цуруко, мило извинившись, смахнула на пол стопку нот, и Цудзуки сел снова. Цуруко внимательно рассматривала синигами. — Я тебя таким и представляла, — наконец, заключила она, откидываясь назад. Цудзуки чуть нервно улыбнулся и пробормотал что-то вроде: «Вот как?» — Ямакита-сан… — начал Цудзуки, но закончить ему не дали. — Боги! Цудзуки, малыш, я еще жива. И не обижай меня — я старше тебя всего на год… — Понятно… — А ты смущен… — насмешливо заметила Цуруко. — Расслабься, я не кусаюсь… Ну… Почти никогда. По рассказам Мураки, ты более смелый. Цудзуки вздернул голову, фиолетовые глаза потемнели. «Сумасшедшие глаза — огонь. Я понимаю, почему для Мураки они стали наваждением». — Я не имею никакого отношения к Мураки, — сдержанно ответил Цудзуки. — Не скажи. Сколько я знаю Мураки, а я его знаю неплохо, учти, ты единственный, кому удалось вставить ему нож в грудь и еще остаться при этом в живых. Цудзуки закусил губу — ему всегда было как-то неловко вспоминать тот случай. — Ну ладно, — продолжила Цуруко. — Как себя чувствуешь? — Лучше. Намного лучше. Я должен поблагодарить тебя, но пришел я не только для этого — мне нужно вернуть Мураки одежду, а сам я… В общем, ты можешь передать ему пакет? — Одежду, да? — под взглядом Цуруко синигами почувствовал, что краснеет. — Дело в том, что… — Боги милосердные!.. Сделай одолжение, Цудзуки, поставь пакет, но ничего мне не объясняй! Мы живем в свободной стране, ты совершеннолетний, да и Мураки не невинный мальчик. Давно уже. Слишком давно. Кроме того, от логики Мураки у меня всегда болит голова. Поэтому он так… Ммм…. Заинтересован тобой. — Почему же? — спросил Цудзуки, не успев обдумать, что говорит. Цуруко ненадолго замолчала, прикидывая, как правильнее ответить, чтобы не подставить Мураки и не слишком соврать Цудзуки. Наконец, она пожала плечами — Мураки никаких указаний не давал, а в таких случаях предполагалась, что Цуруко будет ориентироваться на собственное мнение. — Я знаю и люблю Мураки больше пятнадцати лет. Я не представляю своей жизни без него; есть у него такое свойство — занимать все мысли. Но провести с ним целый день для меня по-прежнему пытка. Я устаю от него, Цудзуки, от его логики, от его методичности. А представляешь, как он сам от себя устает? Ему ведь приходится проводить с самим собой времени больше, чем кому бы то ни было. И просто, чтобы уравновесить самого себя, ему нужно что-нибудь абсолютно нелогичное, нелепое и несуразное. В общем, такое, как ты. Цуруко рассмеялась. Цудзуки не знал, как будет правильнее воспринять такую оценку, и решил пропустить ее мимо ушей. — Иногда мне кажется, что я для Мураки просто гормональная тренировка, — задумчиво сказал Цудзуки. — Добейся он своего, про меня бы забыл в ту же секунду… Цуруко, наливая чай, покачала головой — ей тоже было интересно, от чего Мураки ловит больше кайфа в достижении цели: от цели или от достижения. — Может быть. Но может быть, и нет. С Мураки ни в чем нельзя быть уверенным. Но, знаешь, малыш, в нем ни одно чувство не живет наполовину. В это нелегко поверить, но чувствует он глубоко. Возможно, гораздо глубже, чем мы можем даже представить. Цудзуки кивнул и улыбкой поблагодарил за чай, который посчитал довольно мерзким, между прочим. — Я все же не понимаю, почему он спас мне жизнь? — пожаловался Цудзуки, на мгновение забыв, что Цуруко не может быть слишком уж беспристрастной в оценке действий Мураки. — Ради меня он отдал Нож Неназванных, который имеет важнейшее ритуальное значение, и даже не попросил как-то оплатить такую услугу. — Ну, это-то как раз просто, — Цуруко лукаво посмотрела на синигами. — Видишь ли, малыш, Мураки все равно оказался в выигрыше. Ты прав, и Нож действительно имеет ритуальное значение, однако есть одно маленькое, но не безынтересное «но»: никто в материковом мире не может воспользоваться силой Кинжала — она подвластна только Поглощенной. Так вот, Мураки, может быть, немного того, но окончательно он не свихнулся. Пока. Таким образом, за Кинжал, которым он все равно никогда не смог бы воспользоваться, Мураки получил нечто куда более ценное, по крайней мере, с его точки зрения — сознание того, что ты, мальчик мой, задолжал ему услугу. — Он ничего не потребовал у меня, — слабо попытался возразить Цудзуки. — Хватает и того, что ты сам будешь это помнить, и в следующую вашу стычку с таким присутствием духа ты ему кинжал уже не вставишь. Ну, разве что он тебе кое-что другое вставит, но тогда тебе, радость моя, будет уже не до кинжалов. Цудзуки покраснел. Не то чтобы он очень хорошо разбирался в сленге, но замечание Цуруко было слишком уж двусмысленным… Вернее, недвусмысленным. Цуруко окинула синигами одобрительным взглядом. Она гордилась своим умением вогнать в краску белоснежную скатерть. — Ну а кроме этого, — невозмутимо продолжила она, — нельзя забывать, что слово «благотворительность» Мураки, конечно, знакомо, но только потому, что когда-то он видел его в словаре, а память у него очень хорошая. Так что, Цудзуки, не тревожься, радость моя, он тебе напомнит об услуге, когда понадобится. — Да уж, - поежился синигами. — Уж что-что, а напомнить о таком Мураки не забудет. Цуруко усмехнулась. — Скажи мне, — вдруг продолжил Цудзуки, — ты ведь знаешь, что Мураки убийца? — Да. — Как же ты тогда можешь продолжать общаться с ним? — казалось, Цудзуки искренне изумлен. — Я люблю его, — просто ответила Цуруко. — Мой отец, — продолжила она, цепляясь каблуком за сидение табуретки и сцепляя руки на колене, обтянутом брючками-капри, — был шлюхой, Цудзуки. Он всегда говорил, что даже убийца и грабитель не только убивает и грабит, он еще и смотрит телевизор, читает газеты, общается с приятелями. Не говоря уже о том, что я тоже семь лет провела в Девятом Магистрате. Боже! Большая часть тех, кто связан с Домом Летающих Кинжалов, когда-нибудь кого-нибудь убивали, а некоторые и часто. Черт, Цудзуки, почти все, кто вообще связан с магией — убийцы. Там другое отношение к человеческой жизни, да и к человеческой смерти, кстати говоря, тоже. А Мураки… Что тебе сказать? Хочешь, я расскажу тебе притчу, малыш? Однажды на свете жили двое молоденьких мальчиков. Один из них любил религию, фарфоровых кукол, живопись, архитектуру, мечтал встретить подходящую девушку, ну или парня. Он учился на врача и был хорош в своем деле, действительно хорош. Ему хотелось спасать человеческие жизни. Второй — тоже был хорош в своем деле, только плевать он хотел на человеческие жизни и на подходящую девушку, ну или парня. Его тоже привлекала религия, но он любил ее не за красоту, а за жестокость. Ему нравились фарфоровые куклы, но хуже было, что кукол он любил больше, чем людей. Но знаешь, в чем вся фишка, Цудзуки? Эти мальчики, они жили в одном теле. Они посидели молча. — Мураки любит тебя, Цудзуки, — негромко продолжила Цуруко. — И ненавидит. Также как любит и ненавидит самого себя. Хотя никакая любовь не заставит его думать о другом и вполовину столько, сколько он думает о себе. Ты владеешь его мыслями больше, чем кто бы то ни было до тебя. — Это он тебе сказал? — быстро спросил синигами. Слова Цуруко его не слишком обрадовали, но скажем так: противно ему тоже не было. Цуруко снова усмехнулась: — Я все-таки гребанный телепат, малыш. Мне не нужно все говорить. Я и о тебе знаю куда больше, чем ты мне говорил, сладкий. Фиолетовые глаза уставились на нее с неприкрытым изумлением. — Наши разумы, Цудзуки, были синхронизированы, пока ты был на Острове. Это был единственный шанс удержать связь. — И что ты узнала обо мне? — в голосе синигами послышалось явное волнение, почти паника. Цуруко хотелось еще немного подразнить его, но сделать это, не упоминая о смешанной крови Цудзуки, не представлялось возможным, а Цуруко сомневалась, что Мураки проникнется к ней нежными чувствами за такое. — Не так много, как могла, — дала задний ход она. Цудзуки посмотрел на нее, но никакого уточнения не получил. — Почему у тебя разбито лицо? — спросил он, наконец, как будто все остальное ему было абсолютно понятно. Цуруко рассмеялась глубоким грудным смехом: — Оно уже лучше, видел бы ты меня дней пять назад. Это... напоминание. — О чем? — О том, что нельзя терять квалификацию. У Мураки огромные запасы терпения, но когда им приходит конец, кто-нибудь умирает. Когда я трахаю его мозги — главное вовремя понять, что его терпение подходит к концу. Обычно мне это удается, но последний раз я... промахнулась, и вот результат. Она опять рассмеялась. Цудзуки смотрел на нее с неподдельным ужасом. — Это... это сделал Мураки? — его голос безнадежно хрипнет. — Это сделала я. Но он тоже имел к этому отношение. Не забивай хорошенькую головку этим дерьмом, малыш. Цуруко, оскалившись, зажала сигарету в зубах и прикурила: — Будешь? Цудзуки молча замотал головой, боясь, что расплачется, если заговорит. — Да, ты же не куришь… Не говори Мураки, что я курила при тебе, пожалуйста, малыш. Он не любит, когда я курю. — Я не думаю, что увижусь с ним. — Ни-хре-на! — нараспев протянула Цуруко. — Увидишься… Еще и не раз. Он тебя так просто не отпустит, не надейся. А тебе совсем не нравится Мураки? — с легкой насмешкой спросила Цуруко. — Не знаю, — тяжело вздохнул Цудзуки. — Он враг и причиняет столько боли невинным… Но я… Он замолчал, то ли не желая говорить об этом подруге Мураки, то ли не в силах подобрать слов. — Ясно, малыш… “The one can be my enemy; the one can be my lover”? — насмешливо протянула Цуруко. Английского Цудзуки не знал, но подобие усмешки из себя выдавил. Внизу хлопнула дверь, по лестнице прозвучали быстрые шаги. Без стука распахнулась дверь, в комнату влетел незнакомый Цудзуки парень и с ходу затараторил: — Прости, что я без стука, Цуруко. Я поискал внизу, но Есико там нет. У тебя есть лед? — торопливым движением он откинул русые волосы назад. Лицо его было разбито: под глазом — только начинающий зреть синяк, у носа запекшиеся струйки крови. Цуруко вздохнула: — Тономура… Тономура… Во что ты опять вляпался? — Я не причем… Это все клиент, бля. Обкуренный был, мать его. Рубашку порвал, ублюдок вонючий! — Нечего с обкуренными ходить, — Цуруко копалась в комнатном баре в углу. — Скажи спасибо, что он тебя не порвал. Цудзуки краска бросила в лицо: он вдруг понял, кем был этот парень. Так же назвал синигами Король-Бог, намекая, что Цудзуки не такой недотрога, как хочет себя показать. Парень взял у Цуруко резиновый мешок со льдом и только после этого заметил Цудзуки. — А... — Это Асато, — сообщила Цуруко с легким признаком злорадства. — Знакомый Мураки. — Вот как… — медленно протянул Тономура. — Похоже, я наболтал много лишнего… — вопросительно посмотрел на Цуруко. — Ничего страшного, — насмешливо ответила ему женщина. — Цудзуки уже взрослый мальчик. Тономура взял мешок со льдом и спустился вниз — в бар. — Вот так вот, Цудзуки, — тихо сказала Цуруко. — У меня не бордель, но если клиенты хотят продолжить знакомство в комнатах наверху или в темном уголке бара на татами, я не возражаю. И если кое-кто приходит ко мне в клуб… «поработать задницей» или толкануть кокко или гаш, или травку, я не возражаю. За отдельную плату, конечно. Такой он, наш ад. И в этом аду Мураки не худший. — Но его никто не заставляет там быть, — горько возразил Цудзуки. — Ему нет в этом нужды, верно? — В аду не бывают, — покачала головой Цуруко, — аду принадлежат.
