Глава 3
7 февраля 2016 г., 22:23
Хисока стоял перед освещенным входом в полуподвальный ночной клуб. Вывеска была освещена, но не слишком ярко и не слишком броско. Похоже, что клуб существовал скорее за счет постоянных клиентов, чем привлекая случайную публику с улицы.
По закону ему заходить в этот клуб нельзя еще как минимум два года, и обычно Хисока закон не нарушал. Просто из принципа. Хотя с другой стороны, что изменится за эти два года для синигами, обреченного оставаться шестнадцатилетним мальчиком вечно?
Однако заходить в клуб по-прежнему не хотелось. Хисока не любил бывать в подобных местах: эмпату было тяжело переносить присутствие слишком большого количества людей рядом, а уж если эти люди захвачены сильными эмоциями, то и подавно. Однако ему нужно было узнать, что именно понадобилось его непутевому, но родному напарнику от Цуруко Ямакита — близкой знакомой Мураки.
Мальчик глубоко вздохнул, как будто собираясь нырнуть в воду, сжал фальшивое удостоверение личности в кармане курточки и вошел внутрь. Никакого фейс-контроля, никакой проверки документов — ничего. Хисока почувствовал себя обманутым. Похоже, всем было наплевать, имеет ли он право находиться здесь по закону или нет.
Не сказать, что помещение было забито народом, однако свободных мест ни за столиками, ни на татами практически не было. В основном посетители были парами. Сидящие за столиками разговаривали, изредка неторопливо целуясь. Те, кто переместились на пол, вели себя куда более раскованно. Хисока быстренько опустил огромные глаза в пол, чувствуя, что щеки его заливает краска. Он понимал, что ему надо подойти к бару и спросить хозяйку этого места, но это означало пройти через весь зал, и Хисока медлил. Вдруг мальчик увидел парня лет девятнадцати, явно направляющегося к нему, что Хисоку не сильно обрадовало. Минуту назад, когда на него никто не обращал внимания, он чувствовал себя гораздо лучше.
— Добрый вечер, меня зовут Есико. Я здесь работаю. Вижу, вы у нас в первый раз. Может быть, я смогу вам как-нибудь помочь?
— Вообще-то мне нужна Цуруко Ямакита, Есико-сан, — поклонился Хисока, отчаянно стараясь игнорировать вид парочки на ближайшей циновке.
Те от поцелуев давно уже перешли к более откровенным ласкам, и сейчас девушка практически расположилась на парне. Впрочем, судя по тому, что Хисока успел увидеть, сексом все-таки никто не занимался. Время от времени какая-нибудь парочка покидала свое место и отправлялась наверх или на улицу.
— Цуруко, да? — задумчиво переспросил парень. — Вообще-то Цуруко сейчас будет выступать, так что вам лучше подождать, пока она закончит. Пойдемте, я подберу вам место поближе к сцене.
Хисока не успел возразить, что он совсем не уверен в своем желании оказаться поближе к сцене, также как не уверен в том, что хочет увидеть это выступление. Есико отправился сквозь зал, с удивительной легкостью маневрируя между столиками и не оставляя Хисоке другого выбора, кроме как следовать за ним. Конечно, обычно хозяйка заведения сама стриптиз не демонстрирует. Но кто ее знает, эту Цуруко? Кроме того, Хисока придерживался твердого убеждения, что от друзей Мураки всего можно ожидать. Один только Ория чего стоит, думал он, пробираясь вслед за Есико по направлению к скупо освещенной сцене.
Вообще-то обстановка к стриптизу не располагала — она была слишком темной, глухой и интимной. Скорее в этом клубе было что-то от опиумного погребка.
Есико усадил его за столик почти вплотную к сцене и поспешно куда-то убрался.
На крошечное возвышение, называемое сценой, вышла высокая женщина в нарочито броском костюме, украшенном блестками и с щедро открытым декольте. Белые волосы рассыпались по ткани цвета свежей травы. Это была Цуруко Ямакита.
Вообще-то Хисока уже видел ее однажды — во время их с Орией поединка в КоКакиРю, но тогда она была для него лишь беглым образом. Он не мог позволить себе такой роскоши, как разглядывать ее. Но вот голос ее запомнил, хотя она произнесла тогда всего одну фразу. В ответ на заявление Хисоки, обращенное к Ории, что он не примет победы в поединке, который на самом деле не выиграл, Цуруко посмотрела на синигами в упор и, не подходя к нему, негромко сказала: «Послушай, синигами, Ория взял в руки первый свой меч, когда твоя мать не только не знала, кого носит: мальчика или девочку, но еще даже не была уверена, ложиться ей с твоим отцом или повременить. Даже если ты станешь тренироваться каждый день в течение ближайших двадцати лет, ни лучше Ории, ни даже равным ему ты не станешь. Так что бери карту, если хочешь спасти своего друга и помни, что не все поединки выигрываются катаной». Голос ее с легкой хрипотцой, казалось, проникал в самую душу.
На сцене стоял микрофон, но Цуруко, судя по всему, им не пользовалась. Да и то сказать: клуб был слишком уж небольшим, чтобы в микрофоне была какая-нибудь действительная необходимость.
Ее ждали — этого Хисока не заметить не мог. Разговоры смолкли, люди выжидающе уставились на сцену, полулежащие на татами приподнялись.
Цуруко медленно обвела глазами полутемный зал и запела. Голос ее — низкий, грудной, даже немного хриплый — сначала звучал тихо и глухо, но постепенно в нем все больше проступала сила. Она пела на каком-то европейском языке, и слов Хисока не понимал, но все равно он чувствовал нарастающее волнение.
Der Brief den du geschrieben — Er macht nicht gar nicht lang. Du willst mich nicht mehr lieben — Aber dein Brief ist bang Zwölf Seiten, eng und zierlich — Ein kleines Manuskript. Man schreibt nicht ausfurlich, Wenn man die Aschield gibt.
Глаза ее были полузакрыты, а губы кривились в страдающей улыбке, будто она сдерживала рыдания. Цуруко закончила. Раздались одобрительные высказывания, видимо, аплодировать здесь было не принято. Она села за пианино — полилась ненавязчивая мелодия, и посетители вернулись к прерванным занятиям. Практически рядом с Хисокой на циновке лежали двое мальчиков, крепко обнявшись и временами неспешно целуясь. Хисока мог бы поклясться, что младший из них едва ли старше его самого. Он не заметил, когда место Цуруко на сцене занял ансамбль из юноши и девушки, которые что-то запели по-японски. — Ты свободен, малыш? Хисока вздрогнул, поспешно повернулся. Рядом с ним стоял молодой парень и чуть заметно улыбался. Пока Хисока судорожно пытался подобрать какой-нибудь подходящий ответ, к ним быстро подошел Есико, тронул парня за плечо и что-то прошептал на ухо. Парень понимающе кивнул и улыбнулся уже во весь рот Хисоке: — Извини, я не хотел тебя обидеть. Есико тоже улыбнулся, и они отошли. Хисока глубоко вздохнул. Не успел он перевести глаза на сцену, как перед ним оказалась Цуруко. На лице у нее застыла усталая улыбка, обращенная разом ко всем окружающим, здоровавшимся с ней. — Цуруко Ямакита — это я, бэби. Ты хотел поговорить? — Да, мэм… Она опустилась на стул рядом с мальчиком. Перекрывая звук песни со сцены, раздался женский голос, в котором было столько мелодии и ритма, что он тоже казался похожим на песню. Далеко не сразу Хисока понял, что певица просто предельно близка к оргазму. Цуруко усмехнулась и покачала головой: — Так о чем ты говорил? — Ну… Я… Я хотел… Смешливые глаза цепко ощупывали Хисоку, и от Цуруко не укрылось, что ему неприятно было слышать эти звуки, чувствовать эту предельную эмоциональную открытость. — Вот что, малыш, пошли-ка наверх. Там тише. Пробираясь к лестнице, она окликнула Есико, и когда тот обернулся, показала ему глазами куда-то в угол, после чего парень понимающе кивнул. В кабинете звуки клуба были слышны приглушенно. Она села на табуретку у пианино. — Меня зовут Куросаки Хисока, — запоздало представился синигами. — Я помню, — сейчас Цуруко выглядела совсем по-другому: чересчур яркий сценический макияж старил ее, на скуле под слоем пудры все еще виднелся кровоподтек. — Что ж, бэби, я слушаю. — Сегодня к вам приходил мой напарник — Асато Цудзуки. — Это он тебе сказал? Хисока чуть порозовел: — Нет… — А откуда ты знаешь? Хисока покраснел еще больше: — Взломал базу данных о перемещениях синигами на Чиджоу. Цуруко весело рассмеялась, но на лице мальчика не возникло даже подобия улыбки. — Ну, допустим такую гипотезу, что приходил. Учти только, что я твою догадку не подтверждаю. — Но и не опровергаете? — Нет. И можно на «ты». Хисока неторопливо кивнул. Цуруко искренне любовалась им. Конечно, по части внешности ему до Цудзуки было далеко — Хисока был обычным человеком, а не полукровкой с демонической кровью и экзотической красотой. В Цудзуки чувствовалась непосредственность, эмоциональность, почти что взбалмошность. Цуруко была свято убеждена, что именно эти все качества и делали его неотразимым в глазах Мураки. Но самой Цуруко подобная детскость меньше всего нравилась в людях, и спокойная серьезность Куросаки была ей больше по душе. — Мне нужно знать, зачем он был здесь. Что ему могло понадобиться от тебя, Цуруко? — Не пойдет, малыш. Мы же договорились, что его приход ко мне — это просто гипотеза, так что тебе лучше спросить у самого Цудзуки. — Он не скажет. Цуруко смерила подростка долгим взглядом: — Ладно, попробуем по-другому. Лучше скажи, что действительно тебя волнует, а я скажу, есть ли у меня какая-нибудь информация об этом или нет. Конечно, если считать, что он был у меня, бэби. — Конечно, — легко согласился Хисока. Цуруко подошла к бару и налила себе в стакан какой-то неопознанной Хисокой жидкости. — Будешь что-нибудь? Вино, шампанское, пиво? Подросток снова покраснел: — Нет, спасибо. Я не пью. — На твоем месте, — проворчала Цуруко, вновь садясь на табуретку, — я бы пила, курила и трахалась. Ты же синигами, тебе это все уже не сможет повредить… — она рассмеялась, однако Хисока даже не улыбнулся. «Надо последить за своими шутками. Последняя, судя по всему, пришлась ему не по вкусу», — решила она и продолжила беседу: — Так почему ты так переживаешь за своего напарника? — Цудзуки стал странным, — медленно начал Хисока, — он ведет себя… по-другому… Это трудно объяснить… Ну, просто, не так как раньше. Понимаешь? Женщина кивнула. — И сны, — продолжал Хисока, а по мере рассказа зеленые глаза открывались все шире и шире и как-то остекленели, будто он впадал в транс. — Ему снятся сны… — Такое бывает, когда спишь, — согласилась Цуруко, но взгляд ее становился все более заинтересованным. — Ему и раньше снились кошмары, — не глядя на нее, сказал мальчик, — но сейчас это по-другому… Все стало по-другому… Я просыпаюсь не от его криков, а от ужаса, который он испытывает. И когда я бужу его, он выглядит даже не напуганным, а… как будто вернулся с того света. Понимаешь? — Но, бэби, — мягко сказала Цуруко, — ему крепко досталось. Конечно, его нервы немного не в порядке сейчас. Хисока помотал головой: — Нет, Цуруко. Если бы Цудзуки снилось, что он пережил на Острове… или просто Остров… Это не напугало бы меня так сильно. Это было бы естественно, так что я бы, конечно, волновался за него, но… не так. А ему снится что-то… непонятное. — Что? — спросила Цуруко не столько из любопытства, сколько из желания посмотреть на лицо Хисоки. Его выражение все время ускользало от нее. Казалось, что лицо мальчика меняется каждый раз под влиянием света, тени, любого движения или просто так… в зависимости от настроения, видимо. — Он не рассказывает. Говорит, что мало помнит. Ему снится кровь, боль, смерть и… серые люди. — Серые люди? — на этот раз Цуруко всерьез заинтересовалась, и Хисока кивнул. — Я понимаю, как это странно, но именно они снятся ему из раза в раз. Цудзуки говорит, что ему кажется, будто остальной сон меняется, но серые люди остаются в нем всегда. — Серые люди… — снова повторила женщина. — Придуманные люди… — пробормотал Хисока, а Цуруко вопросительно посмотрела на него. — Так говорит Цудзуки, — пояснил он в ответ на этот взгляд, — так он их называет. Придуманные люди… Цуруко, мне страшно! — внезапно воскликнул он. — Тише, милый. Что бы ни происходило с Цудзуки, тебе никак не следует терять голову. Послушай, я думаю, тебе неприятно об этом слушать, но Мураки… он однажды побывал на Острове… — Вот как? — сухо спросил Хисока. — Я этого не знал. — Когда он вернулся, он тоже вел себя некоторое время… довольно странно. Я думаю, что Остров как-то влияет на людей… На их психику. Потом его поведение снова стало нормальным. — Правда? — теплоты в голосе мальчика не прибавилось. — Ну, насколько это вообще возможно для Мураки, — признала Цуруко и звонко расхохоталась. Хисока фыркнул, но уголки его губ даже не дрогнули. — Знаешь, почему я так внимательно смотрю на твое лицо, бэби? — продолжила Цуруко, ставя на пол между ними поднос с сэндвичами. — Нет, — спокойно сказал мальчик, — и лучше не говори. Так я смогу думать, что ты смотришь, потому что тебе этого хочется, — в изумрудных глазах проскользнули лукавые искорки, не вполне гармонировавшие со строгим выражением лица. — Конечно, я смотрю, потому что мне хочется, малыш, иначе не смотрела бы! Но еще мне хочется понять, какое оно все-таки, твое лицо. Оно все время меняется. Каждое мгновенье. Тебе никогда об этом не говорили, бэби? Хисока вздрогнул, рука замерла на полпути от подноса. Цуруко мысленно матернулась: похоже, она все-таки допустила бестактность. Но откуда, черт подери, ей было это знать? В конце концов, то, что лицо постоянно меняется, еще не может послужить причиной превращения в синигами. Хисока молчал так долго, что Цуруко уже вообще не рассчитывала на ответ. — Знаешь, Цуруко, — посмотрел он на женщину, — мне всего шестнадцать лет. — Я помню, что мне тоже когда-то было шестнадцать, — согласилась она. — С одной стороны, это прекрасный возраст, с другой — никогда не чувствовала себя так ужасно, как тогда. — Да, это так, — кивнул Хисока. — Дело в том, что я еще не умею правильно реагировать на многие вещи. Вот как сейчас. Мне надо было просто сказать, что да, один человек говорил мне об этом, и все, а я… — Твое лицо постоянно меняется. Каждый миг оно уже немного другое. Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил об этом? Сейчас, в бликах алой луны оно еще прекрасней. Ты вырастешь в красивого юношу… Вернее, мог бы вырасти… Голос нежный, ласкающий. Слова маленькими теплыми струйками обвивают сердце, заставляя его быстро-быстро колотиться от счастья и ужаса. Молодой мужчина смотрит на Хисоку с легкой полуулыбкой. В лунном свете он кажется прекрасным и удивительным видением — лунным духом. Кожа его бледна и тонка настолько, что кажется матово-прозрачной, как мрамор высшего качества, и будто бы чуть заметно светится изнутри. Шелковые, мягкие пряди волос падают на изящное лицо. Неожиданно сильные руки держат Хисоку так, что он не может даже пошевелиться. — Я не хотел, чтобы такое произошло, если тебя это утешит. Двойное убийство никак не входило в мои планы. Зачем ты только вышел в парк этой ночью? Как жаль. В голосе искренне соболезнование, странно убаюкивающее, как гипноз. — Я могу зарезать тебя прямо сейчас, как будто сработал серийный убийца, — и незнакомец показывает глазами на лежащую в луже крови девушку, он наклоняется так близко к лицу Хисоки, что мальчик чувствует кожей его дыхание, и это ощущение завораживает, от него по всему телу бежит дрожь ужаса и… чего-то другого. — Но разве такая смерть для маленького красивого мальчика? Как жаль, — повторяет убийца, — ты еще так молод. Сколько тебе? Одиннадцать? Двенадцать? Тринадцать? — Хисока чувствует, что язык его, как и ранее все мышцы, отказывается повиноваться, будто бы что-то странное проникло в его мозг, и призрачные пальцы перебирают мысли. — Да, тринадцать. Хорошее число, — улыбка становится более явной. — Хорошо. Ты веришь в магию чисел? Три — божественное число. Я даю тебе три года, и послушайся моего совета: проведи их… Нет. Делай, как знаешь. Конечно, у тебя семья. Любящие родственники. Тебя ведь любят? Хисока вздрогнул; слова, произнесенные нежным голосом, ударили по самому больному месту. Сказать он по-прежнему ничего не мог, но огромные зеленые глаза наполнились слезами, которые медленно заструились по бледным в лунном свете щекам. — Вот как? Ну что же… Такое тоже бывает. Ждать нечего. Скоро луна скроется за предрассветными тучами, а я хочу видеть все. И Хисока не знает, отчего его все-таки трясет: от ужаса или оттого, что захват убийцы предельно похож на объятие. Может быть, мальчика кто-нибудь когда-нибудь и обнимал, но припомнить он такого не мог. Сильные пальцы стаскивают с худеньких плеч мальчика халат, и щеки Хисоки вспыхивают горячей краской — на нем больше ничего нет. — Ты красивый, — вкрадчиво и ласково шепчет мужчина и аккуратно опускает тело мальчика на землю. Нежные пальцы осторожно гладят лицо Хисоки, повторяя контуры носа, губ, век. Одна рука прижимает запястья Хисоки к земле, а во второй внезапно вспыхивает сталь и вонзается в хрупкое мальчишеское тело. Хисока пытается выгнуться от горячей алой волны боли, захлестнувшей все его существо, но мышцы не повинуются. Разрезы неглубокие, только чуть-чуть рассекают кожу, и крови совсем нет, но каждое новое прикосновение лезвия кинжала обжигает, как каленым железом. Мальчику хочется корчиться и биться, как в агонии, но он не может. Не может даже кричать, только беспомощно лежать, распростертым на земле. И долго еще красная луна освещает обнаженное тело лежащего мальчика, его изломанный в беззвучном крике рот, широко открытые наполненные слезами боли глаза и склонившегося над ним, как над любовником, мужчину, неторопливо вырезающего на коже ребенка знаки Девятого Магистрата. Хисока очнулся, когда незнакомец положил его на прохладные простыни в его собственной комнате. Кожа по-прежнему горела огнем боли. Мужчина склонился над ним так низко, что губы его почти касались губ мальчика, дыхание обжигало нежную кожу, и тихо прошептал: — Спи спокойно. Теперь ты забудешь эту ночь, и у тебя останется три года. Он вышел через дверь в сад и оглянулся с порога. Луна осветила всю его фигуру. Мураки Кадзутака. — Ты так побледнел, бэби… — обеспокоенно заметила Цуруко. — С тобой все нормально? Прости, если брякнула что-нибудь не то, со мной такое бывает. Последнее время слишком часто. Если хочешь мне отомстить, давай поговорим о лошадях — это очень болезненная для меня тема. Одна из них меня однажды укусила… — Наверное, это была лошадка из карусели в парке? — поддержал игру Хисока. — Нет, это был большой сивый мерин — муж той самой кобылы, чей бред вошел в анналы истории. Продолжай, мальчик, ты на правильном пути… Они поболтали еще немного о лошадях и не только, а потом Хисока заметил, что ему пора и встал. — Что ж, пока, бэби. Было приятно пообщаться. Правда. Заходи как-нибудь, если будешь в моих краях, подберем тебе кого-нибудь… Выбор тут… роскошный, — она озорно подмигнула, но Хисока не улыбнулся в ответ. — До свидания, Цуруко. Мне тоже было приятно с тобой поговорить, — попрощался он и развернулся, готовясь к телепортации. — Бэби, можно тебя спросить кое о чем? — окликнула женщина, и он серьезно посмотрел на нее и кивнул. — Почему ты никогда не улыбаешься? Тебе не хочется или… Или ты не можешь? Хисока несколько секунд смотрел прямо в глаза Цуруко, а потом просто растворился в пространстве, так ничего и не сказав.
