Стражи вне Острова

      Цудзуки пытался прийти в себя, но сердце колотилось так, как будто хотело вырваться из груди. В голове сплошная черная пустота, а в глубине этой пустоты — ужас. Наконец синигами достаточно очнулся, чтобы осознать, что он сидит на собственной кровати в своей комнате, что рубашка абсолютно мокрая от пота и что его кто-то крепко обнимает. Цудзуки прерывисто вздохнул. Хисока…       — Я кричал?       — Нет, я просто почувствовал…       Юноша кивнул, не поднимая лица с плеча напарника. Хисока эмпат — конечно, он почувствовал.       Какое-то время они молча сидели в темноте. Сквозь тонкую, как паутина, ткань рубашки Хисока чувствовал жар тела юноши и дрожь, продолжавшую сотрясать тонкое тело.       — Что тебе приснилось?       Цудзуки отрицательно помотал головой.       Ему снилась кровь. Кровь тех, кого он любил. Этой крови было так много, что она затопила всю комнату, пропитала постельное белье, а потом накрыла Цудзуки с головой, залилась в рот, в нос, заставив захлебнуться. Даже проснувшись, он продолжал чувствовать соленый металлический вкус во рту. Он видел их всех мертвыми… Хисока, Ватари, Рука… Мураки… Ему снились голоса, твердившие, что это он виновен в их смертях, что это он убил их.       Ему снились серые люди.       — Цудзуки… Послушай, это ведь просто сон. Тебе нечего бояться…       Цудзуки слушал и не слушал одновременно. Его по-прежнему била дрожь, и синигами почти бессознательно крепче прижимался к Хисоке, задумчиво гладящего его по темным растрепанным волосам и нежно убирающего прядки, прилипшие к мокрому от испарины лбу.       И Хисока не мог убедить синигами, что это обычные дурные сны, которые и раньше появлялись у Цудзуки каждый раз, стоило ему разволноваться. Обычные сны такими не бывают! Эти кошмары были до безумия реальными, и ощущения в них были реальными — он по-настоящему задыхался и захлебывался. И сейчас горло ломило, как будто он хлебнул морской воды. «Или крови», — мрачно подумал Цудзуки.       Вчера он попробовал принять снотворного, надеясь, что уснет без сновидений. Но все вышло еще хуже — кошмар ему приснился, а вот проснуться Цудзуки никак не удавалось. Хисока смог разбудить его, только вылив на синигами стакан воды.       — Иди спать, Хисока. Я в порядке.       Хисока посмотрел на него и покачал головой. Цудзуки был бледен, как простыня, даже подрагивающие губы побелели до синевы. Под глазами чернели круги.       — Может мне остаться с тобой?       — Не надо. Спасибо.       — Ладно, — с сомнением в голосе произнес Хисока, которого вид напарника в таком состоянии заставлял чувствовать себя беспомощным. — Помни, все то, что ты видишь — это только сон. Это не реально, Цудзуки. Понимаешь?       Однако Цудзуки не ответил — все его внимание было поглощено небольшим пятном крови, которое он заметил на одеяле.

***

      Мураки проснулся оттого, что его трясли за плечо. Он открыл глаза, чувствуя, что ресницы неприятно склеились, и увидел крупным планом встревоженное лицо Марико.       — Тебе что-то приснилось, Мураки…       Он сел на кровати и потер виски:       — Я кричал?       — Нет, но ты метался, как будто тебе больно…       Он кивнул и потянулся к тумбочке за сигаретами, чуть не смахнув очки.       — Мураки, — нерешительно коснулась его обнаженного плеча Марико, тоже садясь и прижимая одеяло к груди, — с тобой все в порядке?       — Да, — не колеблясь, ответил он, — все хорошо. Просто страшный сон. Ложись.       Он осторожно выскользнул из постели, накинул шелковый халат и подошел к окну. Присел на подоконник и закурил, безо всякого интереса глядя на ночной пейзаж, который видел, по меньшей мере, тысячу раз.       Он метался, как будто ему было больно… Ну, еще бы! Распятие на кресте… Он видел распятие на кресте… Причем распятым был он сам. Во сне человек не чувствует боли, а Мураки чувствовал все: начиная от гвоздей, вбитых в тело, и заканчивая палящим жаром беспощадного солнца, которое, казалось, сжигало кожу дотла. Неудивительно, что он метался. Проклятье, руки до сих пор болят!       Мураки докурил сигарету и лег обратно в постель. Теплое тело женщины плотно прильнуло к нему, и он обнял Марико, чувствуя, как быстрые руки начинают скользить по его телу. Мураки усмехнулся и поцеловал ее. Марико недвусмысленно потерлась об него бедрами.       Они занимались любовью. Чувствительное тело мужчины с готовностью отвечало на ласки и прикосновения и наслаждалось; сознание куда-то ускользнуло, оставив только эмоции и ощущения. И это было прекрасно, потому что в этой игре самая большая опасность исходила от сознания.       Марико громко застонала, цепляясь за плечи любовника и чувствуя ответ его тела.       Они лежали на простынях, стараясь успокоить дыхание. Потом женщина перекатилась к Мураки и через несколько мгновений задремала, положив голову ему на плечо. Мураки не спал. На какое-то время ему удалось забыть о приснившемся кошмаре, но сейчас он снова ощущал боль и смятение. Мураки поднес руки к глазам и, ничуть не удивившись, в слабом свете ночника увидел на ладонях страшные раны. Стигматы.

***

      Цудзуки занимался уборкой. Данное событие происходило нечасто и заслуживало упоминания в ежегодном списке «Уникальных мероприятий истекшего года». Синигами преследовал двойную цель. Во-первых, это было уже почти необходимо, а во-вторых, он надеялся таким образом отвлечься от мыслей о кошмарах, преследовавших его.       Сейчас, при свете дня, треволнения по такому ничтожному поводу, как дурной сон, казались Цудзуки на редкость глупыми.       Внезапно, выдвинув один из ящиков стола, юноша увидел вещицу, привлекшую его внимание. Это был небольшой медальон на тонкой цепочке. Цудзуки взял его в руки и поднес поближе к глазам. Медальон был в виде круглой тонкой пластинки ярко-золотого цвета. Синигами задумчиво повертел его ловкими пальцами. Не имея не малейшего представления, чей это мог быть медальон, но все же мог поклясться, что сам никогда раньше его не видел. Он перевернул украшение и увидел изящные иероглифы, выгравированные на пластинке.

Я есть твой страх. Я есть ты. Корми и вызволяй меня.

      И ниже:

Закон молчания да не будет нарушен.

      Цудзуки пожал плечами и нарочито громко хмыкнул. В абсолютной тишине, внезапно охватившей комнату, хмыканье это даже его самого заставило вздрогнуть. Синигами показалось, что освещение вокруг померкло, будто солнце зашло за тучу.       Юноша неосознанно передернул плечами, швырнул медальон назад в ящик и поспешно захлопнул его.

***

      — Он не приедет! — в сотый раз повторила Цуруко.       — Подождем еще, — невозмутимо ответствовал Ория, вынимая длинный мундштук трубки изо рта и выдыхая тонкую струйку дыма.       Раз в год каждый из Девяти Магистров устраивает праздник для обитателей, учеников, выпускников Девятого Магистрата и не только. Что-то вроде бенефиса, как говорит Цуруко. Время для каждого праздника отводит Верховный Магистр, что дает ему возможность отыграться.       В этот раз под раздачу попал Магистр Песнопений — довольно эксцентричный, уже немолодой француз, никому, впрочем, не причинявший особого вреда. Кейшер отвел под его праздник день в период Осеннего Поста, что, с какой стороны ни посмотри, было не самым удачным временем.       По обычаю приглашения получают все, кто когда-либо учился у этого Магистра. Получили приглашение и Ория, Цуруко и Мураки. Цуруко не сомневалась ни секунды — она очень любила Магистра Песнопений. Ория поддержал ее — он всегда очень четко придерживался установленных обычаев и правил. Мураки неопределенно сказал, что «подумает».       — Он не приедет! — в сто первый раз заметила Цуруко.       — У него еще есть время, — Ория снова вынул трубку изо рта. — Я хотел поговорить с тобой, пока Мураки нет.       — Валяй, — сделала приглашающий жест Цуруко.       — Ты ведь виделась с Асато?       — Да, — коротко ответила женщина, начиная понимать, куда дует ветер.       По тонким губам Ории скользнула усмешка:       — Что ж ты не вставляешь своих излюбленных словечек, Цуруко?       — В серьезных делах я тиха, — спокойно ответила она.       — Знаю. И… Как он тебе показался?       — Он хорошенький, но не более того. По рассказам Мураки я ожидала чего-то сверхъестественного, а Цудзуки… Он милый, да… Приятный мальчик… С характером, судя по всему, но до того же Родерика ему далеко.       — Ах, Цуруко, — тихо заметил Ория, — чтобы понять всю красоту императора Хотохори, надо смотреть на него глазами самурая Корина, а Родерик был пустышкой.       — Не спорю, но красивой пустышкой.       Они помолчали, а Цуруко закурила сигарету.       — Не стоит, — спокойно сказал Ория. — Мураки не любит, когда ты куришь.       — Но его же здесь нет, верно?       — Как сказать, — невозмутимо заметил воин. — Вот эта машина, похоже, его.       — Fuck! — Цуруко поспешно затушила сигарету.       Машина остановилась рядом с ними. Мураки открыл дверцу и коротко бросил:       — Садитесь.       — И тебе тоже добрый вечер, — пробормотала Цуруко, залезая внутрь.       Мураки пропустил ее замечание мимо ушей, дал какие-то указания водителю и опустил звуконепроницаемую перегородку между салоном и шофером.       — Опять курила? — это слово-удар было уже направлено в сторону Цуруко.       — Да, мамочка, — за это она удостоилась неодобрительного взгляда со стороны друга.       — Умрешь — не приходи ко мне жаловаться.       — Интересно, как бы мне это удалось? — пробурчала Цуруко сквозь зубы.       Ория неприметно покачал головой: он уже понял, что Мураки не в духе.       — Почему ты взял водителя, Мураки? — спросил воин, стремясь увести разговор подальше от нервных тем.       — Осень. Темнеет быстро, и зажигают фонари. Не хочу вести машину по трассе.       — С каких это пор? — не удержалась Цуруко.       Мураки не ответил и задернул занавески.