Стражи вне Острова

      Сегодня Девятый Магистрат был ярко освещен множеством факелов и пылающих шаров, плавающих в воздухе.       Магистр Песнопений приветствовал гостей, стоя у входа в зал торжеств. Цуруко этот гайджин всегда напоминал Пуаро, правда, куда более эксцентричного и взрывного, но такого же маленького, такого же кругленького, с такими же усиками.       — Ах, молодые люди, входите же, входите! Юная особа — первая! — и Магистр, в нарушение всех традиций Японии, склонился к руке Цуруко.       — Учитель, — с глубоким поклоном ответил за всех троих Мураки.       — Так приятно всех вас видеть, — Магистр Песнопений переводил взгляд с одного гостя на другого.       Цуруко была его лучшей ученицей, а Мураки он просто любил. Было в Мураки такое умение — пробуждать в сердцах людей любовь. Ория, правда, курса в Звездном Куполе не закончил, но во всем Магистрате было прекрасно известно, что звать эту троицу можно только вместе.       — Я боялся, что вы не приедете, Кадзутака, — поделился переживаниями Магистр.       — Как бы я мог пропустить ваш праздник, учитель, — снова поклонился Мураки.       Цуруко подмигнула Ории — она была уверена, что Мураки про этот праздник и не вспомнил бы.       Магистра Песнопений позвали, и он умчался, не переставая трещать на ходу правильной японской скороговоркой, хотя и с акцентом.       Столы были накрыты, но весьма скромно. Шел голодный пост, и люди Девятого Магистрата придерживались его. Вина, правда, было в достатке, но пить алкоголь на пустой желудок — не лучшая идея, а некоторые, как Мураки например, к тому же придерживались строгого поста и не пили ничего, кроме воды.       Магистры по очереди поднимали тосты.       Даже Магистр Имен, мрачный отшельник, покинул Одинокую Башню, и теперь его строгий профиль с горбинкой в обрамлении волос — черных у корней и белых, как лунь, на концах, забранных в два хвоста — склонялся над простым стаканом с чистой водой.       Напротив него сидел Магистр Боевых Искусств, прямой как стрела, в повседневном темном кимоно. Роскошные волосы его были забраны в тугую косу, но отдельные пряди непостижимым образом выбивались и белыми и синими всполохами оттеняли очень бледную кожу.       Магистр Песнопений был в центре стола, одет он был как всегда в одежду гайджина, и вид у него был очень расфранченный. Он много пил, много смеялся, много болтал.       По левую руку от Магистра Песнопений сидел Кейшер в ослепительной мантии, которая меняла свой цвет в зависимости от освещения и стороны света, куда поворачивался ее владелец. Вид у Верховного Магистра был такой, будто он только что проглотил стакан уксуса. Впрочем, его другим и не видели.       Место справа занимала Магистр Вызова на правах самой юной женщины за столом. На вид ей нельзя было дать больше семнадцати, однако в ее ведении находилась одна из двух самых серьезных магических наук на Острове Нитей. Впрочем, догадаться об этом было бы сложно — обычная девушка с короткими волосами, забранными в крошечный хвостик, довольно симпатичная, хотя и с немного вздернутым носом. И одета она была, как одеваются сотни путешествующих девушек: в коротенькие шорты и майку без рукавов. Волосы ее, правда, отливали сиреневым, но и это в связи с современными возможностями косметологии никого бы не удивило. Мураки у нее не учился. Прежний Магистр Вызова умер, и почти пять лет назад Девятка выбрала нового.       Вторым, кого выбрали уже после того, как Мураки и его друзья закончили курс, был Магистр Превращений и Заклинаний. Возможно, он был старше всех за этим столом, но так как Магистр был вампиром, то и прошедшие века никак не изменили его внешность. Он много улыбался, в совершенстве владея искусством вампиров при улыбке показывать только самые кончики клыков. Его большие глаза были глубокого карего цвета, а кожу покрывал ровный загар, так что узнать вампира в этом на вид восемнадцатилетнем мальчике было нелегким делом. Он тоже напоминал обычного подростка — правда, из тех, кем битком набиты суды по делам несовершеннолетних. В тонких пальцах Магистр крутил бокал, наполненный алым, как кровь, вином.       Рядом с вампиром сидела Магистр Стихий. Тяжелые серьги в виде якорей ловили отблески факелов, ярко вспыхивали и снова гасли. Она была одета по обыкновению в какую-то помесь туники и плаща, переливающуюся всеми самыми яркими цветами: лазоревыми, малиновыми, золотыми, изумрудными.       Между Верховным Магистром и Магистром Превращений и Заклинаний сидела Магистр Временных Перемещений, напоминавшая огромную стрекозу в своем длинном узком зеленом платье с широким поясом. Ее длинные бледно-золотые волосы были подвязаны платком, как это делают цыганки. Взгляд ярких глаз всегда был слегка отрешенным, как у человека, привыкшего смотреть в невидимые другим дали.       Справа от Магистра Вызова со всевозможным удобством расположился Магистр Защитных Чар. Он же привратник Роговых Ворот. Он оглушительно хохотал, ударяя по столу громадным, как арбуз, кулаком. От выпитого сакэ его короткие темно-зеленые волосы стояли торчком, а огромный мясистый нос стал ярко-алым. Шрамы, которыми было испещрено все лицо Магистра, были раскрашены золотой краской, делавшей их почти украшением на темном, почти черном от грубого загара, лице.       Последней, когда все уже были в сборе, пришла Магистр Травоцеления. В ее сложной прическе из смоляных локонов поблескивали искорки разнообразных заколок. Она проходила между столов, отвечая немного рассеянными улыбками в ответ на многочисленные приветствия — хозяйку Заветной рощи в Девятом Магистрате любили.       Внезапно она увидела сидящих за столом Мураки с друзьями и подошла к ним.       — Приятно видеть вас всех здесь. Я боялась, что вам не захочется приезжать. Ямакита-сан, что у тебя с лицом?       — Ничего особенного, — уклонилась от ответа Цуруко, на лице которой синяк уже сильно поблек и под пудрой был почти невиден, но у Магистров острый глаз. — У меня вышла небольшая проблема с телепатией.       Магистр рассеяно кивнула.       — Опасной магией ты пользуешься, Ямакита-сан, — она порылась в крошечном кожаном мешочке у себя на поясе. — Возьми, это сухой лист иттра. Подержишь его у лица минут пять, и от синяка даже следа не останется.       Цуруко поблагодарила, но Магистр только мягко отмахнулась. Она заняла свое место, и по знаку Магистра Песнопений праздник начался.       Как ни странно, но за столами раздавались взрывы смеха, веселья, шумных разговоров. В какой-то мере сказывалась экспрессивность хозяина торжества; в какой-то — присутствие всех видов алкоголя и отсутствие даже следов еды. Мураки держался сдержанно, почти чопорно, а Ория временами бросал на него быстрые взгляды темных холодных глаз — развитым чутьем воина он уже чувствовал, что этот праздник мирно не кончится.       — Мураки! — раздался резкий оклик с другого конца их стола.       Доктор повернулся и посмотрел на окликнувшего его мужчину. Какое-то время они провели в безмолвной дуэли взглядов — дуэли настоящих магов. Потом Джамбий отвел глаза — этот тур он проиграл. Мураки чуть поклонился и снова повернулся к Ории, но Джамбий еще не закончил:       — Это правда, что говорят, будто ты отдал тот Кинжал за какого-то синигами?       Мураки прячет усмешку. Нехорошую усмешку.       Он пил весь вечер только воду, поэтому снова медленно, не глядя на ждущего ответа Джамбия, наполняет бокал из тяжелого графина, медленно подносит его к губам, пригубливает воду, как будто это вино лучшего качества, медленно крутит бокал в пальцах, глядя сквозь него на свет, и только после этого небрежно роняет:       — Если мне когда-нибудь захочется отчитаться в своих поступках, я немедленно тебе сообщу, Джамбий-сан.       Тот дергается, как от пощечины:       — Я просто спросил, потому что такой мощный артефакт имеет значение для всего Магистрата.       — Такой мощный артефакт, — в тон ему говорит Цуруко, совсем не похожая на грубоватую и развязную Цуруко из клуба, потому что глаза прищурены, губы сжаты, а рука как будто случайно проводит по волосам, загребая отравленный дротик, — находится в полном распоряжении Мураки, и тот имеет право решать, что с ним делать. И мнения всего Магистрата не должны его волновать.       Тут очень хочется написать, что Мураки посмотрел на Цуруко с благодарностью, но это было бы неправдой. Посмотреть-то он посмотрел, вернее, метнул мимолетный взгляд из-под длинных черных копий ресниц, которые так нравились самураю Ории, но благодарностью в нем и не пахло.       Бьет гонг, и Цуруко встает — это знак начала ее выступления перед очень взыскательной публикой. Она поет Песнь Сотворения, и по ее магическому приказу перед глазами слушателей разворачивается вся картина Древнейших дней: сражения Света и Тьмы, распады и воссоздания Вселенной, Люди и Нелюди, у которых уже даже не тела — души истлели теперь, как давно это было. И она поет. Иллюзии так себе, думает Мураки, они полупрозрачны и чуть колышутся, как от ветра, но ему приходит в голову, что других и не надо. Предания Древнейших дней тоже похожи на такие иллюзии — в них веришь, но они так далеки…       Цуруко пошла на свое место. Магистр Песнопений что-то кричал, мешая японскую и французскую речь, кто-то аплодировал, разговоры, шум, гам…       — Мураки-сан…       Мужчина вздернул голову и прямо перед собой увидел Магистра Превращений и Заклинаний. Юноша стоял, небрежно опершись бедрами о спинку кресла. На роскошном теле вампира были драные джинсы, низко сидящие на бедрах, и черная обтягивающая футболка с мигрирующим по ней разрезом, который весьма пикантно открывал участки кожи. Видимо, Магистр беспрестанно творил заклинание трансформации, потому что чар личины на нем не было.       К ним как раз подошла Цуруко.       — Ах, Цуруко-сан, — протянул вампир, — это было великолепно…       Та поблагодарила улыбкой и посмотрела на Мураки.       — В самом деле, прекрасно, Цуруко, — честно ответил тот и снова перевел взгляд на Магистра.       — Я хочу пойти прогуляться, Мураки-сан, и думаю, не составите ли вы мне компанию.       Мураки помедлил какую-то долю секунды:       — Почему нет?

***

      — Прекрасная ночь, не правда ли?       — Полнолуние… — немного невпопад ответил Мураки.       — Это хорошо, что полнолуние. Лунный свет… такой мягкий… без резких переходов… без границ.       Мураки быстро взглянул на Магистра. Тонкое юношеское лицо, нечеловечески красивое и притягательное; мягкие волны роскошных волос; огромные теплые глаза; порочные губы, приоткрытые в соблазнительной усмешке, показывают блестящую полоску влажных зубов.       — Боюсь, что не понимаю вас, Магистр. Какие границы?       — Понимаете, Мураки-сан. Прекрасно понимаете, — голос его словно наполнен гортанным смехом и возбуждением тела, почти вожделением; вампиры во все века славились своей привлекательностью. — Забавно, что это происходит с вами, с тем, кто всегда обожал ходить по острию ножа. Куда пойдем?       — Все равно.       — На Сожженный Холм?       Мураки совсем не хотелось появляться на Сожженном Холме, особенно ночью, но он только равнодушно пожал плечами.       Они шли по выгоревшей траве, медленно поднимаясь к вершине. Юноша долгим взглядом смотрел на бледный профиль Мураки, и тот чувствовал этот взгляд всей своей кожей.       — Как вы прекрасны. Особенно сейчас, ночью. Вы так же прекрасны, как свет луны, и так же бледны. Вы были бы прекрасным вампиром…       — Мне уже это говорили, — ответил Мураки, гадая в душе, к чему могут привести такие комплименты ночью, рядом с вампиром, на Сожженном Холме.       — Да. Вашу красоту стоило бы оставить нетронутой в веках, — Мураки промолчал, и тонкая рука вампира со множеством завязанных на ней фенечек снова осторожно касается лица доктора, мягко проводя по невидимой черте, по которой волосы отделяют левую открытую часть лица от правой. — Вот граница. Каково жить вечно разделенным пополам?       Мураки аккуратно снял руки вампира со своего лица. Со всеми душевными гаданиями было покончено. Может быть, в других обстоятельствах он бы и забыл про осторожность, которая хороша везде, кроме секса, но не с вампиром-Магистром, не на Сожженном Холме, не в эту ночь. Магистр перехватил его кисть и, перевернув ее ладонью вверх, поднес к своему лицу.       — Ваши руки идеальны, Мураки-сан. Уродовать их стигматами просто кощунство.       Только многолетняя привычка держать себя в руках не дала Мураки вздрогнуть и вырвать руку из тонких, но сильных пальцев вампира.       — Стигматы? — Мураки рассмеялся и мягко высвободил руку. — Боюсь, я не настолько набожен.       — Именно, что стигматы, — неожиданно серьезно ответил вампир. — Конечно, сейчас их уже нет, но они были. Были во сне. И наяву какое-то время. А некоторые сны — это не совсем сны. Сядем?       Мураки не возражал, хоть и не понимал, в чем удовольствие сидеть на земле в преддверии зимы. Было холодно, и он укрыл юношу своим плащом. Конечно, вампиры не воспринимают холод, как люди, но все же. Вампир крепко прижался к мужчине, склонив голову ему на плечо.       — Границы между днем и ночью, между светом и темнотой, двери и окна, — вдруг сказал вампир, поднимаю голову с роскошной гривой волос с плеча Мураки. — Границы — вот ваш страх. Вы несвободны.       — Никто несвободен.       — Тогда поцелуйте меня, — сверкнул в темноте шальными глазами вампир, подставляя по-детски припухшие губы, а Мураки усмехнулся и покачал головой:       — Нет.       Вампир ничуть не обиженно оскалился:       — Вот слово, с которого начинается свобода.       Внезапно в головах обоих прошелестел бесплотный голос Магистра Вызова.       «Кадзутака-сан, вам лучше вернуться и побыстрее, тут намечается магическая, а может быть, и не только разборка с участием ваших друзей».       Мураки одним движением поднялся:       — Проклятье! — с чувством бросил он сквозь зубы и телепортировался.       На мерзлую землю мягко легли белые перья. Вампир поднял одно из них, усмехнулся, показав кончики клыков, и исчез в темноте.