Тайм-аут

Хэ Тянь не может сказать, что ему жаль: в конце концов, этот тип сам напросился, а теперь пожинает плоды. Подобные ему люди воспринимают только разговоры на понятном для них языке. В случае с Рыжим это язык физической силы: на него не действуют ни утонченные словесные кружева, ни грубые высказывания. Не то чтобы Хэ Тяню это нравилось; Рыжий похож на уличную дворнягу, злую и подозрительную, потерявшую доверие к людям. Он не собирается его приручать, но с ним, пожалуй, интересно. Хэ Тянь протягивает руку: — Давай, — говорит он тихо. — Поднимайся, пока здесь не собралась толпа. Рыжий смотрит на него сквозь выступившие на глазах слезы. Кривит искусанные губы и напряженно морщит лоб, собирая между бровей две некрасивые вертикальные складки. — Ну? — поторапливает Хэ Тянь. Такие редко усваивают уроки. Крепкие ладони заметно дрожат, ноги судорожно сведены, на лбу — испарина. Взгляд напряженно шарит по лицу Хэ Тяня, выискивает подвох. Хэ Тянь начинает терять терпение. Рыжий облизывает нижнюю губу и, морщась, хватается за протянутую ладонь. Он шипит, неуклюже поднимаясь на ноги. Выглядит плохо: лицо белое, зрачки расширены, дыхание неглубокое, прерывистое. — Я не пойду в класс, — произносит он сквозь зубы. — Отлежишься в медпункте, — пожимает плечами Хэ Тянь. Просиживать штаны на уроке не хочется, так что он согласен и с этим вариантом. Они идут медленно. Хэ Тянь — потому что ему некуда торопиться, Рыжий — потому что тяжело. Цзянь И садист. Щипать за яйца, подумать только. После звонка в коридоре пустеет с невероятной скоростью. Звуки шагов гулко отскакивают от стен и потолка, в медпункте оказывается пусто. Просторный кабинет залит приветливым светом, на полу разлеглись яркие солнечные квадраты. Рыжий без слов падает на одну из кроватей и с облегчением выдыхает. Хэ Тянь смотрит на него — на дернувшийся под натянутой кожей кадык, на разгладившуюся складку на лбу, на ярко-малиновые угрюмые губы. Глядит на руки в царапинах и шрамах, и как неосознанно ладонь прижимается к паху, не поглаживая — просто прикасаясь. Наверное, до сих пор больно. Хэ Тянь неожиданно чувствует острое желание снять с него шмотки и рассмотреть все: углы и изгибы, рубчатые следы швов от одежды, синяки и шрамы. Словно почувствовав это, Рыжий открывает глаза. — Эй, — хрипло выдыхает он. — А ты что тут забыл? Хэ Тянь склоняет голову набок и подтягивает к кровати стул. Удобно устраивается, с усмешкой отмечая, как напрягается Рыжий, как каменеет его нижняя челюсть и деревенеют мышцы. Этого типа и обычно-то трудно назвать расслабленным, а сейчас он похож на сжавшуюся пружину, готовую распрямиться в любое мгновение. Хэ Тянь в последний момент вспоминает, какой он трус, и настроение поднимается до небывалых высот. Хочется улыбаться, поэтому он не отказывает себе в удовольствии: — Буду сторожить твой сон, — обещает он, с предвкушением прикрывая глаза, и взгляд Рыжего мечется по его лицу, выискивая, очевидно, намеки на издевку. Разумеется, ничего не находит: он простой и бесхитростный, как деревянная табуретка. Обвести такого вокруг пальца — все равно что обмануть ребенка, только у Рыжего в подкорке вытатуировано «не доверяй всяким скользким типам». У него это на уровне инстинктов, однако наглость и отсутствие воспитания играют злую шутку, и осторожность отключается в первую очередь. Рыжий скалится в ответ на улыбку, брови вновь сходятся у переносицы. — Проваливай, ты, идиот, — хрипит он, и Хэ Тянь не знает, что именно нужно с ним сделать, чтобы он усвоил урок. Яйца, должно быть, действительно болят: стоит шевельнуться — и Рыжий судорожно опускает обе руки, прикрываясь. Хэ Тянь не планирует оправдывать его ожидания: перегибается через него и заботливо тянет простыню. Взгляд цепляется за почти невидимый шрам за ухом — тонкий росчерк, чья-то несмываемая метка. Не контролируя свои движения, Хэ Тянь прикасается к нему — точнее, пробует, потому что Рыжий дико отдергивается. Он тяжело и громко дышит, грудь часто поднимается и опускается в такт. Кажется, слышно даже биение его сердца. — Не дергайся, — пренебрежительно отзывается Хэ Тянь. — Я не собираюсь тебя бить. — Я думал, ты их прогонишь, — неожиданно произносит Рыжий и тут же замирает, сообразив, видимо, что сказал. Поздно, слова уже вылетели изо рта. Он мгновенно краснеет, и это выглядит некрасиво — рваные пятна румянца расплываются по щекам, заливают лоб и шею. В сочетании с рыжими волосами — просто катастрофа. — И что же? — улыбка получается мерзкой, и Хэ Тянь знает, как это действует на нервы. — Извиниться перед тобой? — Ты мне должен, — нагло отзывается тот и, судя по полыхающему лицу, сам понимает, что лучше было бы молчать. Хэ Тянь привстает со стула и наклоняется над ним. Слишком длинный язык — это наказание. Рыжий вжимается головой в подушку, глаза распахнуты, губы сжаты в тонкую линию, и непонятно, что именно заставляет Хэ Тяня сказать это. Возможно, ему необходимо увидеть реакцию. Или Хэ Тянь просто сошел с ума. — Как же, по-твоему, я должен искупить свою вину? Рыжий глубоко дышит, глядя в глаза. Так близко, что можно рассмотреть желтые крапинки на радужке и пересчитать ресницы. Он судорожно облизывается, и Хэ Тянь непроизвольно повторяет это движение. А потом еще раз — только облизывает не свои губы, а чужие. Тонкие, шершавые, искусанные — они легко раскрываются под его напором. Хэ Тянь опирается на локти по обе стороны от головы Рыжего — удобно. А еще так ему некуда будет бежать. Они даже не целуются; это больше похоже на изучение друг друга — настороженно, напряженно и опасливо. Когда он кусает Рыжего за нижнюю губу, тот издает задушенный звук, и не сразу Хэ Тянь осознает, что это был стон. — Да тебе нравится, — изумленно выговаривает он, приподнимаясь. Взгляд Рыжего, поплывший, потемневший, утративший всякое выражение — впивается в лицо, бьет наотмашь, запирает внутри дыхание. В горле пересыхает; Хэ Тянь целует его, на этот раз по-настоящему. Сталкивается своим языком с его — горячим, влажным, напористым. Рыжий целуется, как дерется — забываясь и не думая о последствиях. Движется всем телом — гнется и притирается, обхватывает за шею, притискивает ближе. Его пальцы сжимаются в волосах на затылке, и это оказывается неожиданно приятно. Он громко дышит, и Хэ Тянь отстраняется, чтобы рассмотреть его — такого. Цепляется за губы, влажные и блестящие от слюны. Дыхание теплом оседает на щеке, в солнечном свете видна кромка зубов. Взгляд — пустой. Хэ Тянь никогда не думал, что ему может такое понравиться. Он наклоняется и скользит губами по подбородку, ниже, прижимает адамово яблоко и чувствует ток чужой крови, заполошное биение пульса. Нужно успокоиться. Они в школе, в пустом кабинете, куда в любой момент может вернуться медсестра — то, что этого не случилось раньше, иначе как удачей объяснить невозможно. Хэ Тянь втягивает носом воздух, запоминая чужой запах — тонкий, едва уловимый аромат геля для душа, сигаретного дыма и чего-то еще, неопределяемого, но ужасно приятного. Рыжий под ним выгибается, хрипит и пробует что-то сказать. Что именно, Хэ Тянь разобрать не может. — Что? — переспрашивает он, приподнимаясь, и Рыжий жмурится, кривит мучительно губы, выговаривая: — Ненавижу тебя, придурок, откуда ты на мою го-ло-ву... А потом хватает его за руку и кладет себе на живот, чуть ниже пупка, прямо на голую кожу, под которой судорожно сокращаются мышцы. Хэ Тянь с трудом осознает, что это должно значить, и Рыжий уже тянется к нему, кусает за нижнюю губу, сжимает зубами и... И все. Просто — все. Хэ Тянь наблюдает за ними словно со стороны: узкая кровать, вытянувшийся на ней долговязый Рыжий и он сам, нависший над ним. Они целуются, словно не могут насытиться. Будто влюблены. Он видит Рыжего, непривычного, отзывчивого и жадного, выгибающегося под ним, прижимающего его ладонь к своему животу. Видит себя. А потом его рука сползает ниже, вдоль узкой дорожки волос, втискивается под рубчатую резинку штанов и трусов, и нащупывает скользкую головку. — Блядь! — задыхается Рыжий, и Хэ Тянь хочет заткнуть его — ртом, пальцами, членом, чем угодно. Потому что да, да, снова да — и он обводит пальцем щель, размазывает выступившую смазку и сжимает ладонь, вывернув кисть под неудобным углом. Это акция невиданной щедрости, и после Рыжий будет ему должен. А пока Хэ Тянь отстраняется и смотрит, смотрит, смотрит на красное лицо, на то, как искажаются черты, как зажмуриваются глаза, кривятся губы, напрягается шея. Рыжий дергает бедрами, пытаясь ускорить неторопливые движения и, пожалуй, здесь он готов уступить: школа, медпункт, зайти могут в любой момент. — Эй, — зовет он тихо, прекрасно зная, как может действовать его голос. Рыжий распахивает глаза, смотрит бессмысленно и жарко, и в штанах тоже становится неуютно. Хэ Тянь склоняет голову набок и, не прекращая двигать рукой, спокойно интересуется: — Отсосешь мне? Рыжий громко ахает, судорожно вздрагивает и кончает. Хэ Тянь облизывает пересохшие губы и достает руку из его штанов, а потом долго, тщательно вытирает. Рыжий лежит с закрытыми глазами, на ткани расплывается влажное пятно. Хэ Тянь заталкивает желание раздеть его и рассмотреть куда подальше. Вместо этого он повторяет вопрос. Рыжий вскидывается и пялится на него. Сквозь послеоргазменный туман во взгляд рвется знакомая подозрительность. Между бровей залегают привычные складки, губы сжимаются в бледную линию. Хэ Тянь быстро облизывается, и Рыжий впивается в него завороженным поплывшим взглядом. Чужое дыхание снова сбивается. — Я жду ответа, — напоминает Хэ Тянь. Рыжий на миг застывает, а потом смотрит — оценивающе и жадно. От этого взгляда продирает жаркая дрожь. Кажется, ему только что ответили «да».