Вампир

Серая ровная лента шоссе бодро вилась под колёсами новенькой серебристой субару, аккуратно входящей в многочисленные повороты – дорога, пролегавшая между лугов и небольших рощиц, старательно огибала каждый участок то первозданной, тщательно сохранённой, то искусственно созданной и от этого ещё более ценимой природы. Очертания города пока только угадывались в сероватой дымке вдали, но с каждым километром неумолимо становились ближе, чётче, словно проявлялись на чёрно-белом снимке. Через полчаса пасторальская идиллия проносящихся за стеклом автомобиля пейзажей сменится на жёсткую, холодную картинку в стиле модерн, в которой вместо сочной зелени травы и густой синевы неба будут преобладать скучно металлические конструкции современных зданий с редкими вкраплениями одиноких деревьев или подвядших под жарким июльским солнцем цветочных клумб. Каменные джунгли, со своими законами и порядками, бонусами и системой штрафов, где есть вероятность в одну секунду потерять всё и стать никем или прорваться на вершину, обогнав менее успешных конкурентов. Место, где можно быть одиноким среди людей и исчезнуть, буквально зайдя за угол, где легко спрятаться и ещё легче – потеряться. Всего лишь точка на карте с населением в четыреста тысяч человек. – Тебе удобно? Ничего не нужно? Люси с трудом оторвала взгляд от мельтешащих за стеклом деревьев и посмотрела на своего спутника. В который раз он уже задаёт это вопрос? Третий? Десятый? Она сбилась со счёта. Как глупо… – Нет, спасибо. – Может, включить кондиционер? Очень жарко. Это пытка – быть объектом такой заботы. Но разве у неё есть выбор? Сейчас – уже нет. А чуть раньше, до того, как она села в машину? – Всё нормально. – Там, в бардачке, есть бутылка воды. Она, правда, тёплая, но лучше, чем ничего. Не-вы-но-си-мо… Помолчи, пожалуйста, просто помолчи. Хотя бы пять минут… – Не хочется, спасибо. – Надо будет приложить лёд, когда приедем, чтобы сошёл отёк. Сил осталось на донышке. Их лимит на сегодня исчерпан, и как ни проси, авансом не дадут. – Я помню. В салоне наконец-то воцарилась тишина, и почти сразу в кармане ожил мобильный телефон, коротким беззвучным толчком извещая о входящем сообщении. Всего два слова, но от них защипало глаза и перехватило дыхание. «Как ты?». Люси торопливо забегала пальцем по кнопкам, набирая ответ: «Держусь, не волнуйся. Прости, что не дождалась и уехала со Стингом». «Ничего страшного. В отдел можешь не возвращаться – все отчёты будут не раньше завтрашнего дня, в показаниях пока ничего интересного, так что отдыхай». «Можешь не возвращаться», «отдыхай»… Локи знает? Скорее всего, да. Не найдя её ни в доме, ни у машины, он, наверняка, расспросил присутствующих там полицейских. Они ему всё и рассказали. Было не стыдно – горько. От осознания своего бессилия. От обвинений и колких взглядов. От боли и презрения близких людей, которым она сегодня вынуждена была смотреть в глаза. Даже если бы капитан Конбальт пригрозил ей арестом за нарушение приказа, она всё равно бы поехала. Не как детектив и представитель закона, а как друг семьи. Спенсеры ей не чужие, и оставаться в такой момент в стороне было неправильно. Поэтому она совершенно не удивилась, увидев перед их домом машину отца – к кому ещё вдова могла обратиться в такой момент? Вполне возможно, именно ему первому она и позвонила, а уже мистер Хартфилий, приехав, вызвал все необходимые службы. Этим, кстати, можно объяснить то, что им в отдел сообщили так поздно: утро-то уже в разгаре, а Робин Спенсер не из тех, кто любит поспать до обеда. Да и обязанности главы семьи и бизнесмена, не считая многолетней привычки, заставляли его подниматься каждый день, независимо от времени года и дня недели, довольно рано. Пока прислуга, обнаружив хозяина, пришла в себя, пока сообщила хозяйке и привела в чувство уже её, пока в дом Спенсеров приехал Джудо, разобрался в ситуации, сделал необходимые звонки… Прошло не меньше двух-трёх часов. Да и им, детективам, нужно было доехать, а на дорогу с учётом утренних городских пробок ушло больше часа. Пробыть же здесь придётся довольно долго – нужно опросить всех, кто живёт и присутствует сейчас в доме, вызвать приходящую прислугу и пройтись по соседям. И всё это в доме, в котором ей знакома каждая комната, каждый предмет… Где же взять столько сил?.. Люси, медленно поднявшись по мраморным ступенькам крыльца, замерла у входной двери. Заходить было страшно. Пока она не переступила порог, произошедшее ещё казалось сном, ложью, чьей-то глупой шуткой. Хотелось, как в детстве, зажмуриться, зажать ладонями уши и громко, перекрикивая невидимого собеседника, зачастить: «Я тебя не слышу! Я тебя не слышу! Тра-ля-ля! Тра-ля-ля!». Но подобная неторопливость лишь оттягивало неизбежное. Резко выдохнув, Хартфилия сама нажала на ручку и шагнула в дом. В холле, кроме двух полицейских, никого не было, и это ещё больше подчеркнуло давящее на нервы чувство безнадёжности и свершившейся катастрофы. Хозяева дома всегда требовали от слуг неукоснительного выполнения ими своих обязанностей: что бы ни происходило в семье, повар должен вовремя приготовить обед, горничная – привести в порядок одежду и комнаты, а дворецкий – встретить гостей. Однако сегодня у двери её никто не встречал. Даже тайганы не крутились под ногами. В особняке была тишина – непривычная, тяжёлая, но нарушить её было в разы страшнее, чем слышать вместо заливистого собачьего лая или людских голосов мерное тиканье часов да шорох собственных шагов. Люси даже невольно затаила дыхание, словно простое колыхание воздуха могло, отразившись от стен, перерасти в бурю и сломать хрупкое безмолвие, окутавшее особняк. Локи, перемолвившись с патрульными парой слов, легонько сжал её локоть: – Твой отец в гостиной, думаю, будет лучше, если ты подождёшь меня там, пока я осмотрю… всё, – на последнем слове напарник запнулся, однако смог заменить равнодушное «труп» на что-то более нейтральное. – А где?.. – Люси не договорила, но Лонер её понял. – В кабинете. Не ходи туда. – Хорошо… – да, Локи прав. Нельзя. Она не должна это видеть. Потом, на фотографиях, официально обезличенных, равнодушных, можно будет рассмотреть все подробности, но не сейчас – некогда живого человека, в месте, где они общались. Наверное, это было до безобразия непрофессионально – поддаваться эмоциям, когда от неё требовался трезвый ум и холодная голова, когда нужно было работать: собирать улики, опрашивать свидетелей – чтобы найти если не убийцу, то зацепку. Но Люси ничего не могла с собой поделать. Подобное – расследование убийства знакомого ей человека – случилось с ней впервые, и она пока не знала, как бороться с захлёстывающим её отчаянием. Наверное, ей просто требовалось немного времени – чтобы сделать глубокий вдох, успокоить дрожащие руки, отбросить ненужные мысли. Совсем немного времени. Того, чего у них не было – их ждала работа и люди, желающие задать вопрос: почему? Почему они? Почему именно в их дом пришла беда? И почему служители закона и порядка ничего не сделали, чтобы предотвратить это? Вопрос, на который пока не было ответа. В гостиную детективы вошли вместе, но Локи, обменявшись с Джудо приветственными кивками, сразу же отправился в кабинет, оставив Люси наедине с отцом. Мистер Хартфилий молчал, сверля дочь тяжёлым, пристальным взглядом, от которого у неё похолодели руки и уже готовые сорваться с языка слова соболезнования и сочувствия застряли в горле. Как, впрочем, и все остальные. Люси чувствовала, знала – надо что-то сказать, пусть даже совсем банальное и ненужное, только бы не стоять безмолвным столбом, этим самым молчанием ещё больше подчёркивая свою мифическую вину, но связки дёргало и жгло – так, будто кто-то насыпал ей в рот толчёное стекло. Она уже поняла: и с ним, и с родственниками Спенсера беседовать будет только Локи, позволив ей трусливо спрятаться за свою широкую спину. Люси не обманывала и не жалела себя – это была именно трусость. Да, кто-то бы назвал это по-другому (тот же Лонер, многозначительно покрутив пальцем у виска и раздражённо отправив напарницу с её психологическими изысками в одном интересном направлении). Но какой смысл врать самой себе? Ведь дело не только и не столько в том, что ей пришлось бы общаться с убитой горем вдовой и дочерьми, выслушивать их стенания, видеть слёзы, пытаться утешать, говорить привычные в таких случаях фразы. Всё гораздо сложнее – она не справилась. Не нашла вовремя преступника, не предотвратила убийство. Замахнулась на то, что ей явно не по зубам. Полезла играть во взрослые игры с непоколебимой уверенностью – она сможет, она сделает! И… проиграла. Подвела. Разочаровала. Большего фиаско ей не пережить. Накручивая и ругая себя, Люси совершенно забыла о том, что подобное уже происходило в её карьере, и не раз. Разве вампир был единственным, чьей поимкой они занимались долго и часто безрезультатно? Сколько раз ей приходилось уже проводить подобные разговоры с родственниками жертвы, собирая показания и обещая сделать всё возможное, чтобы преступник понёс наказание? Довольно часто, можно и со счёта сбиться. Но ведь было и обратное: застёгивающиеся на запястьях убийцы наручники, слова благодарности от родных и близких пострадавших, с честью завершённые дела. И победы случались гораздо чаще, чем поражения. Только сейчас, стоя в гостиной Спенсеров под гневным взглядом отца, Люси, словно ластиком, стёрла из памяти и то, и другое, оказавшись перед своим самым строгим критиком. Совершая какие-то поступки, добиваясь всемирного признания, выражая себя через творчество, мы всегда с беспокойством и надеждой оглядываемся на тех, кто идёт рядом с нами по жизни: родители, друзья, просто близкие люди. Их одобрения мы ждём, их недовольства обычно страшимся, ищем их поддержки и помощи. Их мнение бывает нам гораздо важнее всего остального, даже если отношения с ними оставляют желать лучшего. Они – наши главные судьи, наши адвокаты и прокуроры, те, чей «приговор» может дать надежду или выбить почву из-под ног, вдохновить на новые свершения или же навсегда подрезать крылья, заточив нас в темницу наших страхов и сомнений. Вряд ли Джудо Хартфилий задумывался о чём-то подобном, раздражённо поигрывая связкой ключей, стоя у одного из трёх больших окон в гостиной Спенсеров. Он не любил долгих философских размышлений, призванных объяснять человеческие поступки, не любил копаться в психологии – своей и чужой, и уж тем более не выносил, когда кто-то, по его мнению, бездарно выполнял свою работу. И предпочитал не жалеть провинившегося, кем бы он ни был и по какой бы причине не справился со своими обязанностями. – Не ожидал, что у тебя хватит совести приехать сюда, – уголки чётко очерченного рта дёрнулись, складываясь в высокомерно-презрительную усмешку. – Я приехала делать свою работу, – Люси очень старалась, чтобы голос не дрожал, но получалось из рук вон плохо. – Какую именно? – Ты прекрасно знаешь, чем мы занимаемся на месте преступления. – «Место преступления», – подкинутые на ладони ключи противно звякнули, резанув по натянутым нервам. – Мне бы очень хотелось знать, чем вы занимаетесь там в своём отделе, раз у вас появляются эти самые «места». – Поверь, мы делаем всё возможное… – Я не хочу верить! – голос отца почти сорвался на крик. – И не желаю слушать твоих жалких оправданий! Всю эту муть можешь говорить кому-нибудь другому! Вы больше двух месяцев не можете поймать одного недоноска, возомнившего себя вторым графом Дракулой. Ждёте, когда он сам к вам придёт с повинной? Боюсь тебя разочаровать – этого никогда не произойдёт, но пока вы до этого дойдёте своим скудным умишком, появятся новые трупы. Если уж вас не хватает ни на что, кроме как заполнять отчёты и с умным видом заявлять «Мы делаем всё возможное», переквалифицировались бы лучше в постовых, палочкой на перекрёстках махать, хотя от вас и там толку не будет. – Ты не знаешь, как идёт расследование. – Да зачем мне знать? – всплеснул руками Джудо. – Я прекрасно вижу его результаты, вернее, безрезультатность. Своими глазами, между прочим, видел. Во всей красе. В кабинете. – Прости… – на это Люси нечего было возразить – она на подобный шаг не осмелилась. – Мне очень жаль… Мистер Спенсер не чужой для меня человек, ты прекрасно это знаешь. Я пыталась его предупредить, но он даже не стал ничего слушать. – О чём ты предупреждала моего мужа? Хартфилии – отец и дочь – обернулись. В дверях гостиной стояла невысокая женщина лет сорока пяти – Глория Спенсер. Даже сейчас, несмотря на утрату, она выглядела так, будто только что сошла с глянцевой страницы модного журнала: тщательно уложенные русые волосы, идеальный макияж без подтёков, белоснежная шёлковая блузка. Аристократка до мозга костей, всегда, в любой ситуации сохраняющая внешнюю благопристойность. В каком-то смысле они были с мужем идеальной парой, оттеняя и дополняя друг друга. Люси всегда было интересно наблюдать за тем, как эти два, абсолютно разных человека, умудряются ладить между собой. Возможно, всё дело было в характере Глории: за хрупкой внешностью скрывалась поистине железная воля, позволяющая милой миссис Спенсер держать в ежовых рукавицах весь дом. Что интересно – Глория умудрялась командовать не только своими домочадцами, но и практически любым представителем Хомо Сапиенс, оказавшимся от неё в радиусе пары метров. Её не смущал ни возраст человека, ни его пол, ни общественное положение и занимаемая должность. Объясняться с ней сейчас по поводу того разговора с Робином Спенсером Люси совсем не хотелось, но Глория была настроена весьма решительно получить ответ на свой вопрос, что тут же и продемонстрировала. – Робину угрожали? Кто? – Мы не были абсолютно уверены, – Хартфилия знала, что вряд ли сможет обойтись «малой кровью», но и раскрывать информацию, касающуюся расследования она тоже не собиралась. – Это была просто одна из версий, которая, к сожалению, подтвердилась. Мне очень жаль… – Жаль? Это всё, что ты можешь мне сказать? Сначала ничего не делаете, а потом заявляетесь в мой дом и говорите: «Мне жаль!». Как это удобно, не находишь? – Глория буквально исходила ядом. – Может, теперь в полиции новая методика раскрытия преступлений? На ком ещё вы будете проверять свои «версии»? Скольким ещё людям вы позволите умереть, прежде чем займётесь своими непосредственными обязанностями? – Миссис Спенсер, всё не так. Поверьте… Звук пощёчины был настолько громким, что Люси на короткое мгновение оглохла от разлившегося в голове гула. Невысказанные слова комом застряли в горле, заставляя задыхаться, жадно ловя ртом воздух. Картинка перед глазами дрогнула, поплыла, странно искажаясь через призму ещё сдерживаемых слёз. Но ей всё же удалось увидеть сквозь дрожащую пелену тех, кто находился в комнате в этот момент (когда и как они оказались здесь?): презрительно кривившегося отца, заплаканную Дженнифер, испуганно жавшуюся к сестре Сьюзен, нахмурившегося Эвклифа, тех полицейских, что встретили их в холле, перешёптывающуюся прислугу… Они видели. Они все видели. – Вон из моего дома! Ноги были деревянными, странно непослушными, но Люси шла – чеканя каждый шаг, потому что иначе просто нельзя. Нельзя показывать боль, нельзя показывать слабость. Этого ей никогда не простят. Только на улице, оперевшись на капот машины Локи и зажав ладонью рот, чтобы не прорвалось ни звука, она дала волю слезам, обжигающим щёки. Как же ей сейчас не хватало Лонера, с его шуточками и понимающим молчанием. Вернуться в дом она не сможет (не из-за приказа Глории – Люси, как следователю, никто не мог запретить пройти на место преступления, просто это было выше её сил), а ей так нужен был кто-то рядом, близкий, родной, тёплый. Взгляд скользнул по округе и зацепился за выглядывающий из буйной зелени акаций, растущих по другую сторону забора, флагшток. Конечно же. Нацу. Широкие ладони, дарящие чувство защищённости, внимательный взгляд, лёгкая улыбка, полная лукавства, глубокий успокаивающий голос… Это именно то, что ей сейчас нужно. Кованая калитка, расположенная рядом с большими воротами, была открыта и поддалась на удивление легко, как и входная дверь. В холле её никто не встретил, и Люси запоздало подумала, что нужно было позвонить в дверной звонок, а не ломиться без спросу в чужой дом, но не возвращаться же теперь на улицу? Тем более что она прекрасно знала расположение комнат на первом этаже и могла сама найти нужную. Да, будет крайне неловко перед хозяином дома, однако пережитое сегодня ранее затмевало собою даже предполагаемый стыд перед Драгнилом. Пусть лучше так. Ей нужно его увидеть, почувствовать прикосновения, услышать голос. Она была уверена – Нацу поймёт, а всё остальное не важно. Миновав холл, Люси повернула налево и, пройдя немного по коридору, остановилась около кабинета. Дверь была открыта, давая хороший обзор на обстановку комнаты. Тяжёлые портьеры, наполовину задёрнутые, создавали приятный полумрак, от чего добротная дубовая мебель казалась ещё массивнее и солидней, ненавязчиво сообщая о хорошем вкусе хозяина дома и его финансовом положении. Сам Драгнил стоял у стола, спиной к двери, чуть склонившись над ним. Услышав шаги, он не обернулся, лишь сказал раздражённым тоном: – Où vous marchez, Marie? J'ai demandé de la faire cuire encore une demi-heure (Где вы ходите, Мари? Я просил приготовить всё ещё полчаса назад). – Нацу… Мужчина вздрогнул и замер, тяжело оперевшись о стол руками. Его голос, когда он заговорил, был хриплым и чужим. – Что вы здесь делаете, Люси? – Нацу, простите, я пришла без приглашения и без звонка, но мне так нужно было увидеться с вами… – Сейчас не самое лучшее время для визитов, – Драгнил, выпрямившись, слегка повернул в её сторону голову, напряжённый, подобравшийся, как змея перед выпадом. – Вам лучше уйти. – Я вам помешала? Мне… мне очень… – Уходите. – Что?.. – кажется, смысл сказанных Нацу слов так и не дошёл до Хартфилии. Её выгоняют? Почему? Что она сделала не так? Драгнил резко повернулся и шагнул к ней, одновременно запахивая расстёгнутый воротник рубашки. На безымянном пальце правой руки, удерживающей дорогую ткань, тускло поблёскивал массивный золотой перстень с безобразно большим рубином. Он настолько привлёк внимание Люси, что она не сразу смогла оторвать от него взгляд и посмотреть Нацу в глаза. Такие же кроваво-красные, как и чистой воды камень, отбрасывающий алые блики на необычайно бледное лицо стоящего перед ней мужчины. – Уходите!.. – прошипел он. Верхняя губа дрогнула, обнажая белоснежные, заметно выступающие верхние клыки. Люси отшатнулась, больно впечатавшись плечом в косяк. Но это указало ей направление движения, потому что поворачиваться спиной к Драгнилу было страшно – до холодной пустоты в животе и подкашивающихся ног. Шаг в сторону, теперь назад, ещё один, ещё… Дверь с грохотом захлопнулась, оставляя её в коридоре одну. Только тогда она поняла, что всё это время не дышала. Воздух с шумом ворвался в лёгкие, судорожно, толчками, и такими же короткими порциями был вытолкнут обратно, словно Люси разучилась делать привычные, уже не осознаваемые движения грудной клеткой, которые насыщали её организм необходимым кислородом. Ещё не наладив толком дыхание, но не желая оставаться в этом странном доме ни одной лишней секунды, Хартфилия развернулась и едва не столкнулась со служанкой. Мари отступив на шаг, одарила незапланированную гостью тяжёлым взглядом исподлобья, недовольно буркнув: – Je vous demande pardon, madame (Прошу прощения, мадам). Но Люси никак не отреагировала на слова извинения, прикипев глазами к разносу в руках прислуги. Стоящий на нём стакан от резкого движения покачнулся, заставив налитую в него густую тёмную жидкость всколыхнуться и теперь медленно, словно нехотя, стекать по стенкам, оставляя рыжеватые разводы. Мари молча обогнула гостью и подошла к кабинету, но стучать не стала, лишь занесла для удара маленький кулачок да так и застыла, в упор смотря на Хартфилию. Другого намёка Люси не потребовалось. Она остановилась лишь тогда, когда под подошвами противно заскрипел гравий дорожки. Солнце нещадно слепило глаза, заставляя задыхаться в полуденной жаре, а царившее вокруг полное безмолвие ещё больше накручивало уже и без того натянутые, как струны, нервы. Тишина была оглушающей – не шумела листва, не разговаривали люди, не перекликались птицы, словно особняк вымер. Или никогда не заселялся, и все его обитатели: Драгнил, Мари, Тревор, безымянный водитель – просто пригрезились ей. В отличие от холодной растрёпанной тушки воробья, лежащего в луже собственной крови рядом с облетающими флоксовыми кустами. Но даже не мёртвая птица стала последней каплей, а появившийся в одном из окон первого этажа правого крыла дворецкий. Тревор заметил её, остановился и степенно поклонился, приветствуя. Эта бессловесная пантомима словно поставила точку, став последним кадром развернувшегося перед Люси ужастика. Она не помнила, шла или бежала до особняка Спенсеров. Как и того, что с размаху впечаталась в грудь Стинга, заставив его покачнуться от неожиданности. И свою истерику. И то, как Эвклиф вёл её к своей машине, как успокаивал, что-то монотонно бубня над ухом. Только сев в салон, Люси немного успокоилась и согласно кивнула на предложение судмедэксперта отвезти её в город – оставаться в доме Спенсеров и ждать, когда напарник закончит опрашивать свидетелей, было просто невозможно. Хотелось как можно скорее покинуть это страшное место, оказаться в своей квартирке, отключить телефон, запереть дверь – забиться в привычную и уютную норку, спрятавшись, хотя бы физически, от того кошмара, что так неожиданно ворвался в её жизнь. Обо всём остальном можно будет подумать завтра…