Вампир

Дробный цокот каблучков по кафелю неприятно бил по натянутым нервам. Эхо заполошно заметалось, испугано юркнуло в какой-то угол, стоило только Люси остановиться. Хорошо, что она уже дошла до места назначения, хотя называть так лежащий на полу труп было несколько… не корректно. Пока они с Локи разговаривали с капитаном, тело уже вытащили из ванной и уложили на расстеленную клеёнку, целомудренно прикрыв причинное место полотенцем. Теперь рядом с ним шебуршился Эвклиф. Надо же, им снова пришлось встретились на месте преступления по этому делу. Прямо мистика какая-то… – Здравствуй. Они не успели поздороваться, когда судмедэксперт приехал – Конбальт, появившийся раньше и уже успевший пробежаться по квартире Акацки, утащил напарников в сторону, требуя краткого рассказа, а перекинуться хотя бы парой слов им всё равно придётся, потому что детективам требовалось первоначальное заключение. Не Локи же к патологоанатому подсылать. Тем более что общаться со Стингом стало не в пример приятнее: после той злополучной пощёчины, которой ему пришлось стать невольным свидетелем, Эвклиф перестал отпускать в её адрес неприятные и двусмысленные шуточки, словно по мановению волшебной палочки превратившись в серьёзного, внимательного, заботливого (часто, правда, чересчур) мужчину. Конечно, он не утратил ни своей весёлости, ни некоторой развязности, но теперь, на фоне появившейся в нём солидности, эти качества придавали Стингу определённый шарм. Сложно сказать, насколько это могло повлиять на их дальнейшие отношения – Люси не рассматривала голубоглазого патологоанатома в качестве своего спутника жизни не только из-за прошлых недоразумений и конфликтов, но и потому что начинать новый роман, не закончив предыдущий (пусть и пока не обозначенный таковым вслух), некрасиво, а играть на два «фронта» она бы тем более не стала. Поэтому Люси решила просто плыть по течению, надеясь, что время, как это часто бывает, расставит всё по своим местам. – А-а, привет, – торопливо отозвался Эвклиф, бросив на Хартфилию короткий взгляд и снова возвращаясь к созерцанию тела. – Расскажешь, что здесь? – Люси присела напротив, по другую сторону трупа. – Куда ж я денусь? – усмехнулся Стинг. – Конечно, расскажу. Погибший – молодой мужчина, хотя я бы сказал – парень, мальчишка ещё, лет двадцать. Смерть наступила в результате большой кровопотери после вскрытия вен на левом предплечье. Действовал он, скорее всего, тем ножом, что лежит в ванне, видимо, просто выронил его, когда потерял сознание. – А почему он так странно порезал руку? – Да чтобы уж наверняка покончить с собой. Раны получились глубокие, кровотечение было сильным, поэтому добежать даже до телефона вызвать помощь парень бы не успел при всём желании. – Это ведь очень больно… – Ну… – пожал плечами Эвклиф. – Наверное, у него были причины поступить именно так, а не иначе. – Что на счёт времени смерти? – А вот этим порадовать я тебя, прости, не смогу, по крайней мере, сейчас: горячая вода и обильная кровопотеря искажают картину. Придётся ждать вскрытия. Люси перевела взгляд с левой, искромсанной, руки на целую правую, потом осмотрела всё тело: впалый живот, выпирающие рёбра, осунувшееся узкое лицо, обтянутые кожей конечности. – Такой худой… Он мог употреблять наркотики? – Следов от уколов нет, если только таблетки. – Как думаешь, откуда у него эти шрамы? – Хартфилия указала пальцем на тонкие полоски более светлой кожи, покрывающие грудь и плечи молодого человека. – Они все старые, хорошо зажившие. Он мог наносить их себе сам. Видишь, – Стинг перевернул тело на бок, лицом к себе, чтобы дать Люси возможность хорошо рассмотреть то, на что указывал, – на спине их нет. Конечно, если человек садист, ему доставит немалое удовольствие не просто истязать кого-то, но и смотреть, как его жертва мучается. Поэтому вполне логично он выбрал бы для своих экспериментов именно грудь. Но, с другой стороны, со спины человек более беззащитен, да и разгуляться там есть где, пару раз всё равно отметился бы. Знаешь, я бы обязательно проверил погибшего на предмет наблюдения у психиатра – просто так люди себя не уродуют. – Это само собой, – отмахнулась Хартфилия. – Да мы и до этого уже не раз общались с врачами, только пока без толку. Что-то ещё есть интересное? – Да, радость моя, но это последний бонус. – Не называй меня так. – Прости, но тут я бессилен – это получается само собой, – Эвклиф улыбнулся, заиграв ямочками на щеках. – Ну, так что, показывать? – получив в ответ кивок, он заговорчески подмигнул: – Смотри, – и открыл рот трупа, при этом сдвинув верхнюю губу, обнажая зубы. Люси изумлённо выдохнула: клыки оказались почти в два раза длиннее остальных зубов, острые, словно специально подточенные. – Они настоящие? – Не думаю, что у кого-то могут вырасти подобные экземпляры. Но они не снимаются, значит, это, скорее всего, имплантаты. – Бедняга настолько вжился в образ вампира, что решил подкорректировать то, что ему не соответствовало? – Хартфилия встала и ещё раз окинула взглядом распростёртое на полу тело. – Хорошо, хоть крылья не стал себе вживлять. Не понимаю… Этот парень же явно психически не здоров, ему однозначно требовалась помощь, как он мог жить один? – На этот вопрос я тебе ответить не смогу, – Стинг поднялся вслед за ней, одновременно стягивая перчатки. Люси невольно засмотрелась на его руки: крепкие, по-мужски грубоватые, загорелые, с короткими, полноватыми пальцами, при этом цепкими и умелыми, легко справляющимися с любыми хирургическими инструментами – ей однажды довелось побывать на вскрытии, которое проводил Эвклиф. В противовес сразу вспомнились холёные чуткие кисти Драгнила с узкими ладонями, сухие и тёплые. Какие же они разные, эти мужчины. Во всём, начиная от внешности и заканчивая характером, привычками и увлечениями. Стинг был взрывной, яркий, искрящийся; его бьющая через край энергия требовала выхода, по молодости лет заставляя влипать в различного рода неприятности, о которых он, не стесняясь, рассказывал Хартфилии, щедро сдабривая своё повествование шутками и пикантными подробностями. Сейчас, когда работа занимала почти всё его время, свободное ото сна, Эвклиф нашёл ей другое применение, предпочитая, насколько это возможно, работать на выездах, мотаясь по всему городу от одного трупа к другому, чтобы установить факт смерти обнаруженного тела. Редкие выходные он почти безвылазно поводил на своём катере, купленном по неумеренно низкой цене ввиду его жалкого состояния. Стинг собственноручно восстановил дышащую на ладан посудину, чем не без основания гордился. Вполне ожидаемо водные прогулки стали не только дополнительными очками к образу симпатичного блондина-судмедэксперта, и без того не знающего отбоя от женского пола, но и любимым хобби, которому Эвклиф отдавался со всей наполняющей его оптимистичную натуру страстью. Появившийся меньше месяца назад в жизни детектива Хартфилии розововолосый миллионер был, наоборот, спокоен, рассудителен и весьма экономичен во всём: движениях, жестах, выражении эмоций, даже в разговоре предпочитая роль внимательного слушателя, изредка вставляющего ёмкие, хорошо обдуманные фразы. Иногда, правда, он выдавал длинные обстоятельные монологи, но и тогда речь Нацу была неторопливой, размеренной, как у человека, знающего цену каждому слову. К сожалению, о его пристрастиях Люси могла судить только по тому интервью в журнале и беседам. Возможно, именно поэтому ей было сложно представить своего нового знакомого иначе, кроме как с книгой в руке – любые увлечения, требующие активных действий, совершенно не вязались с флегматичным характером Драгнила. Эти двое не являлись явными противоположностями, ибо некоторыми своими качествами, такими как, например, наглость, самоуверенность и напористость, могли потягаться друг с другом, и ещё неизвестно, кто остался бы победителем. То же касалось и мужского обаяния – каждый имел свою, неповторимую и притягательную, изюминку: Стинг был открыт, жизнерадостен, по-мальчишески задорен, Нацу – загадочен, серьёзен и весь себе на уме. Пожалуй, этот случай по праву подходил под определение «сложный», потому что делать выбор, если бы таковой потребовался, между столь колоритными представителями сильной половины человечества было действительно непросто. Но Люси не собиралась ни устраивать «разбор полётов», составляя списки плюсов и минусов каждого, ни что-либо менять в расстановке фигур. Сейчас её больше занимало другое – дело, прервавшее десять (если считать с сегодняшней) человеческих жизней и которое, кажется, всё же приблизилось к своему финалу. Появление в ванной комнате Лонера, прервавшее их с Эвклифом почти приятный тет-а-тет (общество трупа, как и тему для разговора, вызванную им, однозначно нельзя назвать милым), заставило Хартфилию отвлечься от своих дум и, вернувшись с небес на землю, заняться делами. Для начала было необходимо просмотреть имеющиеся бумаги и документы, чтобы установить личность покойного. Найденное удостоверение личности подтвердило, что обнаруженный в квартире труп и её хозяин – одно и то же лицо, Рен Акацки. На момент смерти ему едва исполнилось двадцать три года. Как выяснилось позже, единственным живым родственником молодого человека была его сестра, Хелен – их родители погибли года два назад, став жертвой уличного грабителя, который в приступе ярости на нерасторопность супружеской четы и попытку сопротивления пырнул обоих ножом, став обладателем пары золотых серёжек, поддельного «Ролекса» и трёх сотен. Мисс Акацки, будучи старше брата почти на пятнадцать лет, к тому моменту уже жила отдельно, поэтому родительская квартира перешла в его полное распоряжение. Найти Хелен не составило особого труда – её номер был забит в телефон Рена, а вот уговорить женщину прийти на опознание оказалось непростой задачей. Известие о смерти брата она восприняла на удивление спокойно, словно ожидала чего-то подобного. На просьбу же зайти в морг ответила категоричным отказом. И только когда Люси, слукавив, сказала, что им обязательно требуется её подпись на некоторых документах, неохотно процедила: «Хорошо». Они стояли у стеклянной перегородки, за которой на прозекторском столе, укрытое простынёй, лежало тело, в холодной и официальной обстановке казавшееся ещё более жалким. Хелен долго молча смотрела на него, даже не пытаясь скрыть таящееся в опущенных уголках рта брезгливость и безразличие к судьбе родственника. – Родители очень хотели второго ребёнка, даже подумывали взять из приюта, – наконец заговорила она. – Лучше бы так и сделали. Рен родился слабым, вечно болел, потом стал отставать в развитии. С ним носились как с писаной торбой – врачи, няни, частный детский сад, домашнее обучение… И всё уходило, словно вода в песок. Он был каким-то странным: замкнутый, даже дикий, не от мира сего. Иногда сидел, смотрел на стену перед собой и разговаривал вполголоса с кем-то. Я говорила, что его надо психиатру показать, да меня никто не слушал. В четырнадцать лет он в первый раз попытался покончить с собой, только тогда спохватились. Стали пичкать его таблетками, пару раз в клинику укладывали. Вроде помогало. Ненадолго. А когда родители погибли, Рен вообще с катушек съехал. Стал резать себя, из дома почти не выходил, всё время бред какой-то нёс про свою великую миссию. Мы почти совсем перестали общаться, так, созванивались время от времени, вернее, он звонил, когда немного в себя приходил. Я тогда заглядывала к нему, кормила, денег давала. – Когда вы в последний раз виделись с братом? – негромко спросила Люси. – Зимой, в январе или феврале, не помню. Забежала к нему – выходной у меня был, и увидела в той комнате все эти картинки, кровь… Рен стал вещать о том, что он – реинкарнация Дракулы, вампир, показал клыки, стал пить что-то тёмное, на кровь похожее, и меня заставлял. Я тогда испугалась сильно, еле вырвалась, убежала и больше не приходила. И он не звонил. Скажите, мне обязательно забирать его тело? – Если вы этого не сделаете, вашего брата похоронят на общественные деньги, но… – Вот и пусть хоронят, – Хелен раздражённо дёрнула плечом и, не прощаясь, покинула морг. После этого разговора детективы ещё раз проверили психиатрические клиники и частных врачей. И вот тут-то и выяснилось, почему имя Рена Акацки ни разу не мелькнуло в ранее предоставленных списках: больница, в которой лечился их «вампир», после скандала, связанного с использованием каких-то запрещённых препаратов, была закрыта, а пациентов перенаправили в другие учреждения, при этом благополучно потеряв половину историй болезни, в том числе и Рена. К несчастью, эта история по времени совпала со смертью мистера и миссис Акацки. Его самого такое положение дел, видимо, вполне устроило, а Хелен и раньше не принимала в жизни брата активного участия. Поэтому будущий «наследник Дракулы» остался совершенно без присмотра и необходимой ему помощи, семимильными шагами приближаясь к своему окончательному безумию. В комнате, оборудованной под святилище, был найден дневник Рена, давший ответ на некоторые вопросы. В нём Акацки подробно и обстоятельно, не скупясь на детали, рассказывал о том, как искал себе очередную жертву, выслеживал и убивал её, перемежая жуткие описания то бессвязными восторгами в адрес вампиров, то псевдо философскими рассуждениями о роли этих кровососущих в жизни человеческого социума. Как оказалось, он не только пил кровь, но и набирал её в захваченную с собой посуду, чтобы потом «украсить» стены комнаты – очевидно, свою для этих целей ему было тратить жалко. Записи прервались через шесть дней после пятой жертвы. По ним выяснилось, что на следующую ночь Рен собирался на очередное убийство, которое по неведомой причине не произошло. Зато ещё через семь дней на тот свет отправился первый «цербер». Теперь стало понятно, что Акацки пропадал не две, а лишь одну неделю, но где он был и чем занимался, детективам так и не удалось узнать – последующие листы были безжалостно вырваны и никакому восстановлению не подлежали. Опрос соседей никаких результатов не дал – никто ничего не видел и не слышал. Даже по фотографии опознать Рена смог далеко не каждый: кроме недовольной соседки, кормившей его кота, Акацки почти ни с кем не встречался, выходя из дома в основном поздно вечером или ночью. Точное время смерти так и не удалось установить. Олиетта что-то раздражённо шипела сквозь зубы, раз за разом проверяя результаты, но в конце концов сдалась, ограничившись временным промежутком в несколько часов, между девятью вечера и полночью. Учитывая, что последнюю запись в интернет-чате с компьютера в квартире «вампира» сделали около десяти, этого было достаточно. Янтарная жидкость в бокале, стоящем на полу в ванной комнате, оказалась недорогим вином. Анализ показал наличие в нём большого количества неизвестного лекарства. Капсулы с таким же веществом были найдены на кухне, в одном из шкафов, в баночке без этикетки. Возможно, это был тот самый препарат, что стал причиной закрытия клиники. Единственное, что могли сказать эксперты – белый порошок из капсул по своему составу приближен к сильным успокоительным средствам, при передозировке приводя к летальному исходу. Но, пожалуй, самым главным оказалось совпадение отпечатков зубов и ДНК Рена Акацки с теми, что были найдены на всех жертвах, однозначно указывая на него как на убийцу. Со всеми вытекающими из этого последствиями. Детективы уже почти неделю, словно мозаику, собирали воедино картину преступления, ища причины и следствия, подшивая отчёты экспертов, свидетельские показания, справки и многое другое. Однако чем дальше, тем больше Люси начинали одолевать сомнения. Почему Акацки отменил шестое нападение, если всё к этому действу уже было готово? Где он пропадал целую неделю? Что заставило его изменить своим принципам в выборе жертв? И почему Рен вдруг раскаялся в совершённых преступлениях и покончил с собой, даже не побеспокоившись о любимом коте? Зачем надо было пить успокоительное, да ещё в таком количестве, если он собирался порезать себе вены? Смерть наступила бы в любом случае. А уж как этот недо-вампир пробрался в дом Робина Спенсера, охраняемый не только человеческими, но и четвероногими охранниками, вообще не поддавалось объяснению. Вопросы, вопросы, вопросы… На них не было ответов, но Хартфилия не намерена была отступать и закрывать глаза на несостыковки и странности. Поэтому заявление напарника о том, что дело закрыто, стало для неё пресловутым громом среди ясного неба. – Подожди, ты что-то напутал… – Люси растеряно смотрела на насупившегося Лонера, старательно отводящего взгляд. – Его не могут закрыть, не должны, там же ещё столько неясного… – Я просто повторил то, что сказал Конбальт, – раздражённо буркнул Локи. – Кстати, он просил тебя зайти к нему. Медлить с визитом к начальству Хартфилия не стала. Макао словно специально всё утро ждал её: поспешно захлопнул за ней дверь, которой мгновением ранее едва не получил по лбу, стоя почти у самого выхода, щёлкнул шторками из тонких пластиковых реек, закрывая прозрачные стены, указал подчинённой на стул, выдвинутый чуть ли не на середину кабинета. Но сам разговор начал не сразу, минут десять стоя к ней спиной, точно не чувствуя прожигающего взгляда. Поняв, что ждать бесполезно, Люси пошла в наступление. – Почему закрыли дело Акацки? Оно ещё не закончено. – А то я без тебя этого не знаю, – огрызнулся капитан. – Тогда… – новая порция претензий уже готова была сорваться с губ, но бесславно застряла в горле, остановленная чужим, скрипучим и жёстким, голосом Конбальта: – Нет у нас никакого «тогда». И «если», и «чтобы», и «может быть». Есть только приказ, который мы обязаны выполнить. Надеюсь, детектив Хартфилия, мне не придётся повторять это дважды? – Нет, сэр. – В таком случае, к концу дня на моём столе должны лежать ваши с Лонером отчёты и все материалы по делу. Ясно? – Да, сэр. Разрешите идти? – Не разрешаю, – обернувшись, тяжело вздохнул Макао, сразу растеряв весь свой начальственный образ. Люси поразилась тому, как сильно он изменился за прошедшую неделю: осунулся, постарел. Словно дело вампира выпивало из него жизненные соки. – Ты не сердись на меня, девочка, не я всё это затеял, – Конбальт, подтащив ещё один стул, сел напротив. – Не маленькая, сама должна понимать. Не будь среди жертв Спенсера, хрен бы кто так завёлся. А у этого аптекаря рыльце-то в пушку. Вот и представь, что будет, если о его прошлом узнают. Он ведь не просто коммерсант и большая шишка. Он ещё и чей-то тесть, и друг… Понимаешь, о чём я? Конечно, она понимала. Никто из высокопоставленных знакомых Спенсера не допустит скандала, связанного с его именем: мэр, главный прокурор, её отец… И не только они. Вся городская верхушка. Стоит сказать лишь одно неправильное слово, и всех их: капитана, Локи, даже её, Люси – просто уничтожат, раздавят, как букашек. Возможно, на себя ей было и плевать, но подставлять людей, которые так много для неё значили, она не могла. – Уберите из материалов любое упоминание о «Цербере», – продолжил Макао. – Не было его. Только этот спятивший мальчишка. И какая только муха его укусила?.. – Мы всё сделаем, сэр. – Ну, и ладненько. Иди, – Конбальт устало махнул рукой, возвращаясь на своё рабочее место. Лонер уже что-то быстро строчил, очевидно, решив действовать по принципу: раньше сядешь – раньше выйдешь. Однако при появлении напарницы оторвался от бумагомарательства, окинул Хартфилию обеспокоенным взглядом и неожиданно предложил: – Я могу всё сделать сам. Это было более, чем благородно – Локи наверняка понял всё и без объяснений Конбальта. Люси на мгновение захотелось беззастенчиво свалить столь неприятную для неё работу на его услужливо подставленные плечи, но ведь они напарники, а, значит, почти как семейная пара, должны быть «вместе и в горе, и радости». – Хочешь захапать всю славу себе? Не выйдет, детектив Лонер, своим кусочком пирога я делиться не намерена. Даже с тобой. – Тогда приятного аппетита! – приглашающе развёл руками Локи. Вечером все папки с материалами дружно перекочевали в кабинет капитана. Дело вампира было закрыто.