Вампир

Автомобиль, закончив разворот, остановился у крыльца, заставив мелкие камушки под его колёсами раздражённо скрипнуть. Люси заглушила мотор, но вместо того, чтобы выйти, вцепилась пальцами в руль, уже жалея о своём порыве. Всю дорогу сюда она прокручивала в голове фразы, которые собиралась сказать, торопилась, с трудом сдерживая гневную дрожь, а теперь, находясь буквально в двух шагах от места назначения, мечтала только об одном – оказаться отсюда как можно дальше. Потому что ей стало страшно. Не за себя – это была не первая угрожающая её жизни ситуация, да и настолько ли опасны открывшиеся ей факты, чтобы всерьёз опасаться гипотетической расправы? И не правды – сейчас именно ложь могла ранить сильнее. Люси боялась – окончательно и безоговорочно – убедиться в своих подозрениях. Всё равно что сделать шаг в пропасть: назад уже не вернёшься, а под ногами разверзнется неприглядная, головокружительная пустота, заставляя сердце обмирать от неизвестности. Как потом общаться с этим человеком, смотреть ему в глаза? Что делать с его признанием? Притвориться, будто ничего не было? Собрать доказательства и добиться осуждения? Руки холодели в предчувствии надвигающейся катастрофы. Отмотать бы время назад… В окно осторожно постучали, заставив её вздрогнуть от неожиданности. Тревор открыл дверь и теперь терпеливо ждал, пока она выйдет, предварительно отвесив церемониальный поклон. Он даже не спросил ни о чём, сразу проводив в кабинет, будто был предупреждён о возможности столь позднего визита. Да и сам хозяин особняка не выказал ни капли удивления: радушно поприветствовал, справился о здоровье, усадил в кресло и поинтересовался, не хочет ли она чего-нибудь. – Спасибо, ничего не нужно, Нацу, – отказалась Хартфилия и, стиснув на коленях дрожащие пальцы, спросила, не отводя взгляда: – Или мне лучше называть вас Адам Грин? – Вы ещё помните это имя? – усмехнулся Драгнил. – А я уже почти забыл его. – Ничего удивительного, ведь вы много лет им не пользовались. – Я не совсем понимаю… – Вы тогда столь любезно решили прийти мне на помощь, но времени придумывать псевдоним не было. И память подсказала вам ваше собственное имя, от которого пришлось отказаться двадцать пять лет назад – Натаниэль Адам Грин. Единственное, что вы сделали – сократили его. Ваша семья, Нацу, – Люси положила на стол сделанную в библиотеке распечатку. – Настоящая семья. Вы просто не могли не думать о ней. Та наша прогулка, помните? Вы не знакомились с городом, вы вспоминали, сравнивали. Фигурные пряники из «Зефирного человечка»… О них мог знать только тот, кто родился и вырос здесь, а магазинчик был буквально в двух шагах от вашего дома. Господи… – осознание накрыло вдруг удушающей волной. Почему она раньше не вспомнила? – Мы же остановились тогда как раз напротив него, через дорогу. Как вы вынесли это? Драгнил не ответил. Он, казалось, даже не слышал свою гостью, как заворожённый смотря на лежащий перед ним чуть помятый листок. Наконец, рука его дрогнула, качнувшись, и Нацу медленно, будто боясь, что от одного неосторожного движения распечатка рассыплется, провёл по ней подушками пальцев. В этом жесте было столько затаённой боли, что Люси тоже больше не произнесла ни слова. Лишь молча наблюдала, как собираются в уголках плотно сжатых губ печальные складки в желании сдержать рвущиеся наружу облачённые в слова чувства. Часы мелодично пропели, оповещая о начале нового часа, и Драгнил, словно очнувшись, поднял голову. – Я нашла это в кустах флоксов, – Хартфилия в ответ на его немой вопрос достала из сумочки упакованный в прозрачный пакетик напульсник. – Ваш дворецкий пытался убедить меня, что торчавший оттуда рыжий хвост принадлежит белке, но эти животные здесь не водятся. – Горацио, проказник, – неожиданно тепло улыбнулся Нацу. – Стоило только на минуту оставить вещь без присмотра, и он утащил её. Как сорока, ей Богу, – улыбка погасла, и он, так и не прикоснувшись к компрометирующей находке, отошёл к окну. – Чего вы ждёте от меня, Люси? – его голос был уставшим, но по-прежнему спокойным и уверенным. – Признания? Раскаяния в содеянном? Ничего этого не будет. Я сделал то, что сделал, и не сожалею ни о чём. Более того, если бы передо мной снова встал выбор – убить их самому или отдать в руки правосудия, я поступил бы так же. От этих слов всё невольно сжалось внутри. Люси приходилось стрелять в людей, чтобы спасти свою или чью-то чужую жизнь, но от её пули ещё никто никогда не умирал. Ей даже представить было страшно, каково это – убить человека, хотя она прекрасно осознавала, что в случае крайней необходимости будет вынуждена пойти и на такое. Но сделать подобное сознательно, тщательно планируя свои действия, подстерегать жертву, нанести смертельную рану, наблюдать, как медленно, по капле, уходит из тела жизнь, стекленеют глаза, холодеет кожа, перестаёт биться сердце… Локи как-то признался, что незадолго до перевода в их участок застрелил преступника. Это была самооборона – его напарник с простреленной головой уже ничем не мог ему помочь, а на разъярённого двухметрового детину с обрезом слова не действовали. «Как ты справился с этим?» – Хартфилией руководило только сочувствие и желание поддержать друга. «Никак, – пожал плечами Лонер, не смотря на неё. – Главное просто не думать об этом». Но она не могла не думать. Не постоянно, чтобы не дать этим мыслям стать навязчивыми и свести её с ума. Только в те, самые первые, минуты, когда видела очередной труп. Как убийца теперь будет жить с этим? Сможет ли мирно спать ночами, с аппетитом есть, предаваться другим радостям? Кому-то было всё равно, кто-то совершенно искренне раскаивался в содеянном. И Люси надеялась на то, что никогда не сможет присоединиться ни к тем, ни к другим. – Говорят, что мстят лишь слабые люди, сильные – прощают, – снова заговорил Нацу. Он стоял к Хартфилии спиной, спрятав руки в карманах брюк. В окне она видела отражение его лица, но и напряжённо застывшей фигуры, опущенной головы и негромкого, надтреснутого голоса было достаточно, чтобы понять, насколько тяжело ему сейчас. – Я бы поспорил с этим утверждением. Не всё можно простить. Мне исполнилось десять, когда мы приехали сюда – отец давно мечтал вернуться в родной город, открыть своё дело. Он буквально бредил этим. Мама его поддерживала. Они оба были полны энтузиазма, что, казалось, не померкнет ни перед какими трудностями. Поначалу всё шло хорошо: мы купили дом, на первом этаже которого устроили ресторанчик, у нас появились первые посетители, кто-то стал заглядывать постоянно. Мне иногда удавалось уловить краем уха разговоры соседей про каких-то отморозков, требующих дань с тех, кто имел магазин или кафе, но нас не трогали. Первое время. И снова молчание – вязкое, тяжёлое, липкое, как затянувшийся ночной кошмар. И нерушимое – это не её исповедь. Люси могла только слушать. – Сначала «церберы» убеждали отца платить им, как они сказали, «по-хорошему». Действительно, что такое пара разбитых тарелок, перевёрнутая мебель или неоплаченный счёт? Мелкое хулиганство, обязательные в каждом бизнесе издержки. Потом перешли к более серьёзным угрозам. Игнил, сводный брат моей матери, опасаясь за нас, детей, убеждал родителей бросить всё и уехать, обещал, что поможет с переездом и обустройством на новом месте. После неудачной попытки поджога мама тоже встала на его сторону. Но отец был непоколебим. Он говорил, что не заплатит им ни цента, что бы они не делали, и не позволит этим выродкам выжить его из города. Вызывал полицию, писал заявления, получил разрешение на оружие и держал пистолет у кассы. Однажды вместе со старшими братьями избил деревянными битами вломившихся днём четырёх бандитов, одному сломал руку, а потом гнал их ещё по улице до конца квартала. После этого нас оставили в покое. Отец стал едва ли не национальным героем – он первым осмелился оказать сопротивление «церберам». Мы надеялись, что навсегда избавились от них, но эти твари просто затаились, выжидая удобный случай. Они не собирались прощать нанесённое оскорбление и решили преподнести хороший урок не только нам, но и всем остальным. У Люси всё похолодело внутри – она знала, что именно услышит сейчас. Сколько же надо иметь сил, чтобы заставить себя пережить это, пусть лишь в воспоминаниях, ещё раз? – «Церберы» пришли поздно ночью. Я проснулся от непонятного шума – кто-то бегал, кричал. Выскочил в коридор, думая, что снова мог начаться пожар или что-то в этом роде, и тут же получил сильный удар по голове. Помню только, как меня толкнули обратно в комнату: незнакомый мужик в кожаной жилетке на голое тело и длинными тёмными волосами, собранными в хвост на затылке, схватил за шею, поиграл перед лицом огромным ножом, шикнул: «Сиди здесь. Будешь рыпаться – убью». Наверное, потом я потерял сознание, потому что пришёл в себя уже лёжа на полу. Рядом сидела Элис и тихо плакала. Я обнял её и стал рассказывать что-то, лишь бы заглушить доносящиеся с первого этажа непонятные и страшные звуки. Не знаю, сколько прошло времени. Дверь вдруг распахнулась, ударив о стену. Они стояли на пороге: тот, с хвостом, Баккус, и Голдмайн. С абсолютно безумными лицами. Бросились к нам, растащили в разные стороны. Элис закричала. Я стал вырываться, чтобы помочь ей, защитить… Не надо, пожалуйста, перестаньте! Люси хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать ужасающих подробностей, зажмуриться до боли, чтобы не видеть всплывающих в сознании картинок, убежать далеко, на край земли. Но она не могла оставить Нацу наедине с его прошлым. – Спенсер ударил меня ножом, но в последний момент мне удалось отклониться назад. Лезвие просто чиркнуло по шее, не нанеся серьёзной раны. Падая, я схватил его за запястье и сдёрнул напульсник – очевидно, там сломалась застёжка, поэтому ремешок легко соскользнул с руки. Добивать эти уроды нас не стали, оставили медленно умирать. Я только потом понял, почему: мы бы всё равно не смогли вызвать полицию – телефонные провода оказались обрезаны, а на крики о помощи в то время не отзывались, люди были слишком запуганы царящим в городе беспределом. Да и лишняя «слава», особенно такая, «церберам» бы не помешала, чтобы больше никто не посмел противостоять им. Когда они ушли, я подполз к Элис. Она ещё дышала. Пижама на животе пропиталась кровью, а пальчики казались ледяными. Надо было позвать кого-нибудь, может, сбегать к соседям, не знаю, но я не мог оставить сестрёнку одну. Ей было страшно. Мне пришлось смотреть, как она умирает, до последнего держа за руку. Потом спустился на первый этаж и нашёл остальных. Я поседел в ту ночь... «Это всего лишь ошибки молодости, Люси. Кто их не совершает?». Семь человеческих жизней, сознательно прерванных в одну ночь, были приравнены к сделанным по пьяни татуировкам, опробованным в клубе лёгким наркотикам и потерянной на заднем сиденье машины девственности. – Что было дальше, не помню. Пришёл в себя в больнице. Рядом сидел Игнил. Я ни разу не видел, чтобы он плакал, даже на похоронах его жены, которую он сильно любил. А тогда, у моей кровати… По его лицу катились слёзы, но он даже не замечал их. И не отходил от меня ни на минуту. Мы с Элис были его любимчиками – миссис Драгнил так и не смогла родить ребёнка. Наверное, поэтому Игнил решил не просто забрать меня к себе, но и усыновить. Договорился с полицией, врачами, сделал новые документы и увёз из страны. Сначала в Японию, потом, когда смогли, наконец, определить болезнь, в Англию. Он дал мне всё, что мог: любовь, семью, образование, обеспеченное будущее… Словно пытался искупить свою несуществующую вину за то, что не уберёг остальных. «Люди редко делают так, как им говорят, отчего и сами страдают, и заставляют страдать окружающих». Мистер Грин в желании добиться намеченной цели не уберёг самого главного – близких людей. Что стоят наши мечты, если за них приходится платить такую высокую цену? – Я поклялся, что убийцы моей семьи обязательно понесут наказание. Наверное, это звучит слишком пафосно, а выглядит мелко и глупо, но только мысли о мести заставляли меня идти вперёд. Я никому не говорил об этом – Игнил бы не одобрил и сделал всё, чтобы помешать мне осуществить задуманное, а все остальные… Их это не касалось. Пять лет назад моего приёмного отца не стало, а значит, пришло время действовать. Не буду утомлять вас излишними подробностями, скажу лишь, что мой план, после того, как я приехал сюда, претерпел некоторые изменения – в него весьма кстати влился Рен Акацки. Новый виток истории? Теперь, наконец, удастся узнать то, что несмотря на все усилия так и осталось тайной за семью печатям и вызывало многочисленные вопросы. Вот только желания копаться в грязном белье уже нет. Но кто сказал, что слушатель остановит рассказчика? – Мои люди наткнулись на него совершенно случайно. Помочь тому бедняге, что стал очередным ужином сумасшедшего, они ничем не могли – парень был мёртв, но установили за Акацки круглосуточную слежку. Им удалось узнать довольно много – во время его вечерних вылазок, когда он искал себе новую жертву, ребята поставили в квартире скрытые камеры. Просмотрев материал, я подумал: почему бы не использовать этого недо-вампира в качестве прикрытия? Поэтому перед очередным нападением его скрутили, вкололи снотворное и привезли в особняк. Когда утром он пришёл в себя, то сначала испугался, а потом начал нести свой бред про вампиров как вершине эволюции и их особой роли. Это было мне даже на руку – мальчишка сам озвучил вслух возможную причину своего нахождения в незнакомом месте. Оставалось лишь немного подыграть ему: пара солнечных ожогов, полученных у него на глазах, выступающие клыки, бледность, красные линзы – то, что раньше было моим проклятием, теперь, наоборот, помогало, и убедить его в том, что я являюсь одним из них, оказалось совсем не сложно. Во всё остальное он верил уже безоговорочно. Пришлось придумать небольшую легенду о том, что его жизнь находится под угрозой, но как только я закончу кое-какие дела, то мы сразу уедем в безопасное место, а пока он поживёт в моём доме. Ему отвели несколько комнат, отгородив их от остальных специально поставленной дверью. Я запретил ему выходить оттуда, якобы из-за того, что мои слуги – обычные люди, и он может случайно повредить им. Отчасти это была правда: Рен постепенно всё больше сходил с ума, и даже мне порой было трудно справляться с ним. В тот день, помните? Когда обнаружили тело Спенсера? Вы пришли ко мне за утешением и поддержкой, а я вынужден был так жестоко поступить с вами, потому что за стеной бесновался впавший в истерику Акацки… Люси помнила. Всё: от гулкого эха своих шагов до шевелящихся от ветра перьев на мёртвой птице. Странные взгляды прислуги, гнев в ярко-алых глазах, тёмную жидкость в бокале, так похожую на… – Кровь… – Да, только не человеческая, свиная – приходилось иногда подкармливать «вампира» и такой «едой». – Как же вам удавалось уводить его от тел «церберов»? – Рен даже не знал о них. Как только он поселился в особняке, мы сделали слепки его зубов – сначала обычные, потом металлические копии, чтобы они случайно не сломались. А материала для анализа ДНК всегда было в избытке. – Эта идея с магазинами и библиотекой… Вы ведь специально подкинули её мне? – Нужно было как-то направить ваши поиски, без этого вам вряд ли удалось бы выйти на Акацки самостоятельно, потому что ни сдавать полиции, ни отпускать его я не собирался – зачем мне лишний свидетель? Да и новые жертвы тоже – Рен был в таком состоянии, что стоило ему только выйти на свободу, и он обязательно убил бы кого-нибудь. После похорон Спенсера я сказал ему, что мы уезжаем, но сначала предложил заехать к нему домой собрать вещи. Уже там дал выпить вина с успокоительным, чтобы исключить следы борьбы на теле, а когда Акацки отключился, перенёс в ванную и вскрыл вены. – Сообщение в чате, как я понимаю, вы написали сами? Чтобы привлечь наше внимание именно к Рену? – По-другому это вряд ли получилось бы сделать – сестра к нему уже не ходила, а соседи почти не обращали на мальчишку внимания. Одинокий, никому не нужный больной ребёнок, ставший жертвой собственных фантазий, неудачно сложившихся обстоятельств и людского равнодушия. – Как вы узнали настоящие имена «церберов»? – Из показаний Ягера. Тогда же мне стало известно, что в ту ночь в наш дом вломилось не двое, а четверо бандитов – я видел только Баккуса и Голдмайна. Джейкоб Сойер стал моей первой жертвой. Всё должно было идти, как и во время нападений Акацки, но появление очаровательной мисс Уотсон немного спутало мои планы. Когда Баккус узнал, кто перед ним, он начал хохотать, как ненормальный, и сказал, что будь Элис не так юна, он с удовольствием позабавился бы с ней так же, как и с той красоткой, которую он только что лапал. Я просто не смог сдержаться… Правда, после одной переломанной конечности веселья в нём заметно поубавилось. С Варкраем и Рокером проблем не возникло: подманить к себе первого удалось за мелкую монету, а второй сам впустил меня в квартиру. Голдмайна я оставил напоследок. Подобраться к нему было непросто – за эти годы его социальный статус сильно изменился. Но деньги порой творят чудеса, помогая заводить нужные знакомства и открывать даже надёжно запертые двери. Стать добрым соседом, деловым партнёром. Мне плевать, как это выглядит со стороны – я не благородный граф Монте-Кристо, чтобы отказываться от глотка воды в доме врага. Мне нужно было узнать распорядок дня обитателей дома, расположение комнат и приручить псин. В тот вечер всё происходило так, как вам рассказали, но об одном вы не узнали – я вскоре вернулся, незадолго до того, как Спенсер собирался ложиться спать. Все остальные уже разошлись по своим комнатам, и нам никто не мог помешать. А через час со всем – и последним «цербером», и моей местью – было покончено. Драгнил замолчал и глубоко вздохнул, словно он, наконец, сбросил с души многотонный камень. Но Люси знала – это иллюзия. Ни один наш поступок не проходит бесследно ни для мира, ни для нас самих. Что бы Нацу не чувствовал сейчас, его ноша после совершённого им стала ещё тяжелее, и со временем он это обязательно поймёт. Но не ей быть ему судьёй. – Вам кто-то помогал, из полиции? – Верно, – Драгнил впервые за весь разговор повернулся к ней лицом, а потом и вовсе подошёл ближе. – Но я не назову их имён – они честно и ответственно делают свою работу. Не стоит лишать этих людей своего доверия за одну лишь небольшую услугу, тем более что их вклад оказался минимален. Люси медленно поднялась – им больше не о чем было говорить, а ей не хотелось проводить в этом доме и одной лишней минуты. – Я не имею права судить вас, Нацу, потому что не представляю и сотой доли того, что вам пришлось пережить, но… – это было выше её сил. Сочувствие и долг буквально раздирали на части. Она не хотела, не могла сделать выбор. Поэтому собиралась просто позорно сбежать. Трусиха. – Но я не могу больше оставаться здесь. Простите. Простите меня… – Нет, Люси, – крепкое кольцо сильных мужских рук дарило тепло и столь необходимую, но не заслуженную поддержку – кто из них на данный момент больше нуждается в утешении? – Я никуда вас не отпущу. Вам нельзя сейчас быть одной. Мир уже давно спрятался за переливающуюся радужную пелену, искажался, плыл, а внутри жгло, билось, хрипело, не находя выхода. Закричать бы, да голос пропал, словно кто-то выключил звук. Надо было уходить, сделать шаг – хотя бы один! – но тело не слушалось, безвольной куклой оставаясь в чужих объятьях. И Люси смирилась. Она не сопротивлялась, когда лицо стали покрывать неторопливые, полные невообразимой нежности поцелуи. Когда её подняли на руки, лишив последней, пусть и весьма шаткой, опоры. Когда кожи, посылая по ней мириады колюче-сладких мурашек, коснулась прохладная ткань простыни. А потом всё перестало иметь значение. Осталось только горячее тело рядом, низкий голос, шепчущий что-то непонятное, но очень нужное, и обволакивающая сознание приятная нега, дарящая наконец-то желанный покой мятущемуся сердцу. Утро выдалось пасмурным – серые тучи заволакивали небосвод, грозя в скором времени разразиться дождём. На второй половине кровати ожидаемо никого не оказалось. Впрочем, как и во всём доме – особняк был пуст, словно никогда и не укрывал под своими сводами необычных жильцов. Люси осмотрела каждую комнату: ни одной впопыхах забытой вещи, ни малейшего напоминания о проживших здесь почти два месяца людях. Они будто и правда просто растворились в воздухе, растаяли зыбкими ночными тенями вместе с последней утренней звездой. Дверь на некогда закрытую половину дома была открыта. Кто бы устоял перед соблазном? Но представшая глазам картина ничем не походила на увиденный однажды кошмар: вполне обычный коридор, несколько похожих друг на друга комнат, тишина и запустение – ничто не указывало, что здесь кто-то жил. Поэтому дальше оставаться в доме было бессмысленно. Хартфилия выехала за ворота и тщательно закрыла их за собой, переворачивая очередную страницу своей жизни. В отделе было малолюдно – детективы, очевидно, разбежались осматривать места преступления или опрашивать свидетелей. Локи уже пыхтел над очередными отчётами, что-то занося в компьютер. – Извини за опоздание, – Люси, присев к столу, виновато посмотрела на напарника. – Брось, иногда это даже полезно, – подмигнул Лонер. – Тебе утром посыльный письмо принёс. – Вот это? – плотный белый конверт, лежавший в стороне от остальной корреспонденции, был подписан неизвестным почерком, но Хартфилия ни на секунду не сомневалась в имени отправителя – Нацу не мог уехать, не попрощавшись. Она отошла к окну – зачем ей лишние глаза? – и торопливо надорвала угол бумажного прямоугольника. Внутри первого конверта оказался второй, поменьше, а уже в нём – короткая записка. «Простите моё столь поспешное бегство. Иногда лучший способ расстаться – уйти по-английски. Мне не хотелось ставить вас перед выбором, а он непременно возник бы, увидься мы утром. Благодарю вас за всё: и подаренную прекрасную ночь, и ваше сочувствие, и желание узнать правду. А в особенности за то, что, пусть и недолго, вы были в моей жизни, осветив её своей незабываемой улыбкой. Прощайте. Ваш Н.Д.». Что ж, пожалуй, это лучшее окончание невероятной истории, в которой ей, детективу Хартфилии, пришлось сыграть не последнюю роль. Их пути с Нацу разошлись, и она тоже была ему благодарна – за то, что он ушёл именно так, избавив и её, и себя от неловкости, ненужных объяснений и лишней боли. – Всё в порядке? – послышался сзади обеспокоенный голос Локи. – Да, – Люси, поёжившись, обняла себя за плечи. – Кажется, в этом году, провожая лето, я буду грустить больше обычного. – Не стоит, – равнодушно отозвался напарник. – Это всего лишь время года. Кстати, любое другое ничуть не хуже. Надо просто уметь радоваться тому, что есть. – Когда ты успел стать философом? – Тебе назвать точную дату? – Нет, это был риторический вопрос. – Тогда прекращай маяться дурью и помоги мне – здесь чёрт ногу сломит. – Слушаюсь, сэр. За окном монотонно и печально, постепенно набирая силу, заморосил первый сентябрьский дождь.