(Не) пошлое

Пит / Китнисс (/) Гейл

Не толкай меня, не надо, Я сама на асфальт лягу, А ты уверенней и крепче Потяни за рычаг…

      Пит хватает девушку за плечи и встряхивает с силой, впиваясь взглядом в её лицо.       — Я не Гейл, и никогда им не был! — Китнисс стирает ладонями слёзы со своих щёк, пытаясь запротестовать, что никогда его не считала заменой умершего друга, но Пита не переубедить. — Я устал от сравнений, от твоих слёз в подушку, от этого… — он подаётся вперёд, схватывая с туалетного столика шкатулку с украшениями и раскрывая её, выбрасывает всё содержимое наружу.       Китнисс зажимает руками рот, чтобы не вскрикнуть, но падает на пол, дрожа от новой волны слёз.       — Да, именно, — Пит разворачивает сложенную фотографию, на которой его жена целовалась с Гейлом, когда он держал её на руках. Местами затёртое, но явно любимое фото. Китнисс подаётся вперёд и вырывает кусочек своего прошлого из рук молодого мужа.       — Не смей, слышишь?! Не смей!       Он отходит от неё и смотрит так, будто обливает грязью. Если бы не это. Если бы он не любил её. Пит сжимает кулаки, пытаясь сдерживать злость, гнев, боль.       — Уходи, — Китнисс прижимает фото к груди. — Уходи, пожалуйста… Пит… Уходи…       Что им движет? Что его толкает на этот шаг? Наверное, ненависть к давно ушедшему парню из её прошлого, которому принадлежит то, чем должен обладать Пит.       Он подходит к ней и поднимает её на руки. Девушка испуганно вскрикивает, пытаясь вырваться из его рук, но он лишь сильнее сжимает её.       — Не надо.       — Ты так же ему говорила? — шипит он ей на ухо, а потом захватывает мочку, покусывая её.       — Пит!       — Противен? Я твой муж. Прости, что напоминаю.       Он бросает её на постель и с силой раздвигает ноги.       — Нет, Пит!       Китнисс приходится оттолкнуть его, ударить по лицу ладонью и вскочить с постели, оставив его сидящем на смятом покрывале.       Больно? Да. Обидно? Очень.       Он так и будет сидеть на их супружеской постели, пока она будет поспешно собирать вещи. Он попытается остановить её возле двери, то ли раскаявшись в своих действиях по-настоящему, то ли сыграв это. Она не будет разбираться. Ей нужно время. Просто побыть одной. Хотя бы сейчас. И понять, что по-настоящему для неё важно, любит ли она его, что с ней происходит.       Сев на поезд, она отправляется в Двенадцатый к своей семье. Она уже представляет запах запечённой утки с дикими яблоками, вкус вина из одуванчиков, которые наверняка собирала Прим, и запах свежескошенной травы. Ей становится впервые за долгое время, прожитое вдали от дома, спокойно, и Китнисс засыпает, прислонившись спиной к стене вагона.

И катком по моей вере, Ни к чему она теперь мне, Будь уверенней и крепче, Не жалей ни о чем…

      Она идёт по Луговине, чувствуя, как её ног касается осока, усыпанная серебристой росой. Удары сердца становятся всё громче и громче, когда Китнисс замечает маленькую фигурку вдалеке. Она становится всё больше и больше, чем быстрее двое спешат к друг другу. Девушка готова поклясться, что она видит Гейла. Только он был таким: высокий, широкоплечий, с тёмными смоляными волосами, которые вились крупными волнами. Только Гейл ходил так: широко, немного размахивая руками, ступая почти беззвучно. Он всегда будто чувствовал землю.       И ей хочется выкрикнуть его имя, то ли с тоской, то ли с болью, но всегда с нежностью и трепетной надеждой.       И вот она почти проговаривает первый слог, чувствуя горечь во рту, но фигура вдалеке становится другой, приобретая черты Рори Хоторна, а Китнисс вдруг давится не произнесённым словом.       — Китнисс! — зовёт он, распахивая широкие объятия, и девушка бежит к нему на встречу. — Я так рад! Ты приехала, а Пит?       — Нет, но это не важно. Ты вырос, — отрываясь от него, проговорила она. — И так похож…       Она отворачивается, пряча взгляд. Её белое дорожное платье всё в росе, а капитолийские сафьяновые туфельки, наверное, придётся выбросить. Китнисс стирает бегущие слёзы, стоя на ветру.       И какого чёрта её понесло сюда, а не домой?       — …на брата.       Он ей ничего не ответил, лишь кивнул. Взял под руку, потому что вдруг она почувствовала, что силы её начинают покидать, а впереди, за целой Луговиной, испепелённый и восстанавливающийся Двенадцатый, и ей нужно пройти через весь город, чтобы попасть в Деревню Победителей, где уже наверняка её ждут, ведь несколько человек видели её на станции.       — Что ты хотела? — через несколько минут гнетущей тишины, прерываемой шепотом ветра, спросил Рори.       — Увидеть его, — честно ответила Китнисс, потому что сил скрывать правду не было.       — Он умер. Его не вернуть.       Рори сказал это спокойно и безжалостно. Он научился жить без брата, хотя иногда просыпался от собственного крика, жадно хватая ртом воздух, будто несколько мгновений назад тонул под толщей воды. Иногда, особенно туманными вечерами, на Рори находила и обрушивалась такая тоска, выворачивающая наизнанку, что он выбирался из дома через чёрный вход и бежал по пустоши, куда глаза глядят, а потом спотыкался обо что-нибудь и падал, раня в кровь руки и колени.       И он всегда говорил, что справился, уверяя других, что нужно жить заново.       Он справился.       Чем чаще говорить, тем быстрее в это поверишь?       — Я знаю, но… — Китнисс поспешно полезла в карман своего платья, нащупывая пальцами плотную бумагу фото. — Я не могу.       Она продолжает идти, держась за Рори и ощущая пьянящий запах цветов. Трудно жить. Впервые она это осознаёт так чётко, будто эти слова выведены на аспидной доске, стоящей прямо перед ней.       Тяжело.       В молчании они идут дальше, вдоль по размытой тропе в город. Девушка задыхается от долгой ходьбы — последствие ранения в лёгкое, от которого она ещё не отошла. Дальше тропа расширяется и превращается в грунтовую дорогу. Расчищенный город напоминает картину из Апокалипсиса — голая пустошь да редкие прохожие. Китнисс сжимает ладонь Рори всё сильнее и сильнее, когда видит печную трубу, а потом ещё одну и ещё — единственное напоминание о том, что здесь когда-либо был дом.       Чем ближе они к Деревне Победителей, тем более живым кажется дистрикт: мужчины отстраивают новые дома, откуда-то веет готовящимся ужином, ветер доносит тихое и мелодичное пение. Тоска не проходит, но на душе становится легче, будто груз падает с плеч.       Китнисс идёт осторожно, ступая по земле так, словно готова сорваться на бег в любую секунду. Люди не замечают их, пока одна из женщин не выкрикивает её имя. Девушка испуганно разворачивается на знакомый голос, чувствуя, как Рори отступает, разжимая руку. Она останется одна. С ней.       — Китнисс! — девушку стискивает в объятия мать так сильно, что ей кажется рёбра вот-вот сломаются. — Девочка моя, ты приехала.       Она лишь кивает в ответ, не понимая, что происходит.       — Я так рада, — Китнисс ощущает слёзы, капающие на её плечо. — А где Пит?       — Он остался в Капитолии. Мы так решили, — последними словами она чуть ли не подавилась. — А Прим сейчас где?       Женщина разжимает объятия, выпуская старшую дочь и оглядывая её обеспокоенным, но ласковым взглядом.       — У Хеймитча. Кажется, он её чему-то учит.       Китнисс на это только хмыкает. Теперь, когда мать стала просто идти рядом с дочерью и Рори, Китнисс обратила внимание на взгляды: одни осуждающие, другие сочувствующие, третьи фанатичные, словно огонь революции до сих пор живёт в сердцах этих людей. Впервые ей кажется, что Двенадцатый стал для неё чужим, ведь там живут, за малым исключением, совершенно чужие люди с чуждыми взглядами.       Пит не хотел возвращаться обратно. Ему тяжело. Здесь погибла вся его семья. Здесь его сломили. Здесь самые страшные его воспоминания обретали форму и вкус, становясь реальностью. Но Китнисс важно быть здесь сейчас.       — Это лето холодное, будто его и нет… — начинает разговор Рори, посмеиваясь над каждой фразой и излучая тепло и доброту, присущие их семье. С ним всегда легче. И кажется, над каждой новой шуткой Китнисс начинает посмеиваться вместе с ним и мамой, приглушая на несколько мгновений разрывающую боль.       По дороге Китнисс узнаёт о том, что семья Хоторнов теперь их соседи, а Прим вчера покрасила вместе с Рори фасады их домов в лазурный цвет. Хеймитч разводит гусей и напивается вдрызг изредка, хотя постоянно жалуется на то, что Прим и Рори вечно прячут от него ликёр. Ему не хватает их: Пита, Китнисс и Эффи. Иногда ментор собирает чемодан и отправляется на станцию, чтобы купить билет до Капитолия, но всё заканчивается лишь тем, что он садится на скамью и выкуривает пол пачки сигарет: одну за одной, одну за одной. После этого, правда, он становится чересчур деятельным и хозяйственным. Например, неделю назад разогнал все осиные улья в Деревне, а немного раньше научил Прим играть в карты и мухлевать так, чтобы не попадаться. Рори жалуется, что играть стало невозможно после этих уроков…       Китнисс от этого хорошо. Спокойно. Она лишь зябко проводит по плечам и идёт дальше. Вот и знакомый забор, за которым виднеются двенадцать домов. В одном из них горит золотистый свет. Китнисс забывает о боли от бега, ведь сейчас это так неважно, когда твоя сестра стоит на пороге дома ментора, сосредоточенно вглядываясь в подзорную трубу и что-то говоря Хеймитчу, держащему в руках газету.       — Прим! — на её вскрик девочка отнимает трубу и привстаёт на цыпочки. — Прим!       Несколько метров и младшая сестра оказывается в крепких сестринских объятиях. Китнисс целует её в щёчки и в макушку и переплетает свои пальцы с её, разглядывая девичье лицо и с удивлением замечая, что сестра выросла на несколько сантиметров, а её фигура стала более женственной.       — Ты вернулась! Я так долго тебя ждала!       Китнисс стирает одинокую слезу, скатывающуюся по щеке. От счастья.       — И я, малышка. И я ждала.       С ментором она обменивается лишь кивками и взглядами. Оба понимают, что сейчас не лучшее время для разговора, да и кто из них его хочет? Оба избегали этой встречи больше года.       Но всё же после ужина, который они, будто и не прошло тех лет, готовили вместе, Китнисс пошла проводить Хеймитча и остановила его, придержав за рукав.       — Где Пит?       — Остался в Капитолии.       — Почему? — вопрос срывается, перелетая грань между «соседскими отношениями» и наставничеством.       — Кажется, это конец, — выдавливает Китнисс, обнимая себя за плечи. — Я должна проститься с…       Девушка замирает, чувствуя, как сложно произнести его имя.       — …Гейлом?       — Да, а Пит… Он… этого не понимает, потому что всё ещё чувствует ревность и вину, а это… Оно разрывает нас на части, — Китнисс замолкает и садится на порог, а ментор рядом. — Что мне делать?       И в её голосе звучит такое отчаянье, которое он едва ли слышал когда-либо.       — Научись жить и не жалей ни о чём.

Я устала искать правых, Мне плевать, кто кого трахал, Мне плевать, кто тогда начал — Это ваши дела — ваша грязь… Мне детали не интересны, В голове и без них тесно, Мне плевать, кто кого бросил, Важно, кто кому врал… Ведь даже ты — Ты хуже, дешевле, проще, Ты — кого я считала богом, Ты хуже, дешевле, проще… Ведь даже ты — Чего тогда ждать от жизни? Если лучшее, что у меня в ней было — Ты…

      Спустя месяц       Китнисс поднимается по лестнице, с удивлением замечая, что её муж не встречает. Девушка оставляет в коридоре чемодан и снимает шарф, проходя дальше к двери спальни. Она слышит сдавленный стон, доносящийся из-за двери.       Пит?       Девушка приоткрывает дверь и шарф выпадает из её руки, плавно струясь на пол.       На постели, посреди разбросанных вещей, лежат двое: Пит и Джоанна. Рука сама тянется к губам, и Китнисс, опираясь о дверной косяк, потрясённо произносит его имя.       Первым отрывается Пит, переставая двигаться, он поворачивается лицом к Китнисс, но девушка разворачивается, и выходит из комнаты, захлопывая за собой дверь. Ноги сами её несут в кабинет, в котором она замыкается и всю ночь сидит, не впуская внутрь мужа.       Что его «извини» может исправить? Возможно, его «прости» умеет стирать память? Наверное, его «я люблю тебя» может утолить боль?       Нет же.       В глубине души она понимает, что сама во всём виновата, но чувство предательства не даёт ей покоя. Это похоже на то, будто вода в ручье отравлена ядом, хотя раньше вкуснее этой воды и чище нигде и никогда не было. Будто по её душе прошлись кирзовыми солдатскими сапогами, испачканными в грязи.       И это не забыть.       Она сидела без сна на полу, уставясь в стену напротив двери.       Фотографии. Книги. Опять фотографии. Снова книги.       Одно и тоже.       В голове всё ещё звенел смех сестры, держащей её за руки на вокзале, а перед глазами был случайно увиденный первый и робкий поцелуй Прим и Рори. В тот вечер она так захотела оказаться в руках Пита, ей так нужен был он, что тем же вечером она собрала вещи и на следующее утро отправилась на вокзал.       Мама должна была позвонить и предупредить Пита о том, что она приедет на следующей день — вечером.       Как странно бывает, иногда ты понимаешь, что твоё — нужное — уже не принадлежит тебе, а другой или и вовсе оно исчезло. Как страшно, ведь исправить это никак нельзя.       Китнисс так и не уснула, а под утро встала и открыла дверь, чтобы пройти на кухню. В доме никого не было, кроме неё и, как оказалось, не спящего и явно нетрезвого Пита. Она застыла в дверном проёме, не зная, что делать.       — Проходи.       Его голос на удивление был ровным и не дрожал, хотя говорил он тише обычного.       — Тебе же нельзя, — привычно произнесла она, глядя на стакан в руке мужчины. В нём плескалась янтарная жидкость, которую Пит то и дело проглатывал, не смотря в её сторону.       — Да? Ты всё ещё беспокоишься обо мне или это вновь твоя игра? — он опустошил стакан и наполнил снова.       — Как ты смеешь меня обвинять, хотя на самом деле сам во всём виноват?       Он привстаёт со стула и хватает её за руку, чтобы притянуть к себе. Взгляд голубых глаз становится ледяным, наполненным болью и ревностью.       — А как ты смеешь врываться в мою жизнь, разрушая её до основания, а потом обвинять меня в попытках начать жить заново и без тебя? Как ты — всеобщее божество — можешь жить со мной в одном доме, носить мою фамилию и при этом постоянно играть в любовь, обманывая мои чувства к тебе? Как ты — чистенькая Китнисс — можешь жить с таким мною?       Вопросы застывают в доме, звеня в воздухе. Китнисс пытается вырваться из его рук, но у неё ничего не получается.       — Я любила тебя!       — Любила? — он наклоняет голову набок. — Или любишь? А как же твои поцелуи с Гейлом? А как же его последние слова тебе? А как же тот крик «не смей»? Фотография в шкатулке? Поездка в Двенадцатый? Каждое утро, проведённое возле его могилы здесь?       Она попыталась вырваться, но он прижал её к себе сильнее.       — Ты пьян. Отпусти меня!       Пит разжал свои руки, но вновь сжал их на её голове, прикасаясь губами к её макушке.       — Как бы я хотел стереть его из твоей памяти и сердца. Как бы я хотел, чтобы ты никогда не сравнивала меня с ним. И любила только меня.       Он начал сжимать до боли руки на её висках.       — Я люблю тебя, — как-то беспомощно прошептал Мелларк.       — И из-за этого ты изменил мне с Джоанной?       Пит лишь горько усмехнулся и отпрянул от неё, схватив бутылку и сделав несколько глотков.       — А почему бы нет? Ты уехала и не думала возвращаться. Ты горела такой ненавистью ко мне, что даже не позволила писать тебе или звонить. Ты желала остаться наедине со своим прошлым. И, по-твоему, я должен был топить свои чувства в вине, вместо постели другой, любившей меня давно?       Китнисс сняла с безымянного пальца кольцо и положил на угол стола.       — Я не смогу, — произнесла эти слова, глядя ему в глаза, стремительно развернулась и сделала несколько быстрых шагов к выходу, но он догнал её, схватил и притянул к себе, обдавая горячим дыханием.       — Нет, — шепнул он. — Не отпущу.       Поцелуй. Нежный. Но стремительно становится рваным, прерывистым, болезненным, подавляющим. Поднимает её на руки и уносит, быстро поднимая по лестнице.       — Пусти меня!       Но он не отпускает, лишь крепче сжимает её в объятиях.       — Ты всё ещё моя жена.       Он бросает её на постель, целует, придавливая своим весом так, чтобы она не смогла выбраться.       — Люблю…       Разрывает одежду. Покрывает поспешными поцелуями её тело. Расстёгивает брюки, спуская их, и входит в неё, а она вскрикивает то ли от боли, то ли от страха, то ли от желания. Всё смешивается. И через несколько движений мир перестаёт существовать и есть только это: вперёд-назад, вперёд-назад, вперёд-назад.       К нему. От него.       И так до темноты и пустоты. До осколка свободы.       А потом грязь… Глядя на него, упавшего на постель рядом с ней, она почувствовала, как тошнота подкатывает к её горлу. Как же ей стало противно!       Она встала на подгибающиеся ноги и пошла в ванную, где замкнулась и включила вентиль от горячей воды на всю. Под этот шум, она разревелась, притягивая руку к губам и закусывая её до боли.       И что же ей делать?       Бежать. От сюда. Подальше.

Все мосты наши сгорели В ночь 20 апреля, И ты не знаешь, что я знаю Про эти ваши дела — вашу грязь… Но я устала искать правых, Мне плевать, кто кого трахал, Мне плевать, кто кого бросил, Важно, кто кому врал…

      И она убежала. Умчалась ранним утром в другой район Капитолия. В старую гостиницу возле берега озера, недалеко от парка. Она сняла номер на третьем этаже и часто ходила гулять по набережной, слушая пение птиц и зябко кутаясь в шаль, ведь вечерами становилось прохладно.       Она избегала общения с друзьями. Или с Питом. Или с Прим. Или с мамой.       Она выбрала тихое одиночество вдали от всех.       Изредка Китнисс ездила на трамвае на север Капитолия, чтобы зайти в одну из телефонных будок и бросить монету, чтобы набрать номер семьи Эвердин. За короткий разговор, обычно закачивающийся на фразе мамы «Пожалуйста, не делай глупостей. Мы тебя любим», Китнисс могла лишь говорить только «Здравствуй», «Как вы там?», «Всё хорошо», «Да», «Нет» и «Буду».       Казалось, что всё вокруг замерло вместе с ней.       Сначала было непривычно не чувствовать тяжёлое кольцо на пальце. Сначала было трудно засыпать.       Да и теперь…       Обычно она раз в неделю ездила на кладбище. В руках у неё было два скудных букетика — ромашки и васильки. Васильки она оставляла на могиле Финника, выбрасывая увядшие в урну неподалёку. А ромашки она несла к Гейлу, склоняясь над его могилой, она долгое время молчала, лишь изредка говоря что-то несвязное, больше похожие на жалобный плачь. Ей не хватало их. Ей было больно. И она винила себя в их смерти.       Она была виновна в их смерти, а Гейла убила, выстрелив ему прямо в сердце.       Он просил её. Она смогла.       Холодный белый мрамор стал единственным местом, где она давала волю слезам, будто этот памятник не каменное надгробие, а его сильное, тёплое и верное плечо.       — Прости меня, — всегда повторяла она, склоняясь над ним. — Прости…       Каждый раз после этого, она поднималась на ноги и шла назад, к воротам.       Монотонно, серо, глухо.       Видимо, она слишком труслива для того, чтобы начать новую жизнь. И вопрос, не дающей ей покоя всё это время — для чего её начинать?       В начале сентября она как всегда вернулась из кладбища. Уставшая и вымотанная, она упала на диван, даже не разуваясь, и откинула голову на спинку.       Понимание того, что мир не крутится возле тебя одной, что у всех остальных уже своя жизнь и в принципе ты никому не нужна, кроме мамы и сестры, придавили к земле. Ей уже вторую неделю нездоровилось: постоянная тошнота, сухость во рту и всё сладкое вдруг стало ей противным, а вот сейчас эта тошнота грозила перерасти в рвоту.       Закрыв рукой рот, Китнисс поднялась на ноги и побежала в туалет. Склонившись над унитазом, она вырвала свой завтрак, чуть не поперхнувшись.       Не зная к кому обратиться, Китнисс позвонила через час Энни и всё ей рассказала, однако вопрос, заставивший Китнисс задуматься, остался стучать в её голове:       — Ты уверена, что не носишь под сердцем ребёнка?

Поздравляют меня люди, Знаю, ценят меня, любят, Но одно из пожеланий Вряд ли сбудется — жаль… Первый шок скоро утонет, Я переименую тебя в телефоне — Будет строго теперь И вряд ли Пригодится ещё…

      Наверное, это правильно, начинать всё с чистого листа. Уехать в Четвёртый и купить дом на берегу моря. Научиться готовить другие рецепты, которые ты никогда не знала. Придумать своё дело, которым ты хочешь заниматься. Познакомиться с разными людьми и забыть о кошмарах хотя бы на день.       Китнисс начала учится жить и не сожалеть о своих поступках. Она не хотела говорить Питу о том, что она беременна, тем более, что развод, к которому всё шло, был почти готов, и ей, когда наступит срок, нужно будет прибыть в зал суда и подписать все бумаги.       Китнисс готовилась к этому моменту, но Энни уговаривала её сказать Питу правду. Уж она-то знала, насколько тяжело растить ребёнка без отца. Но Китнисс была непреклонна.       — Китнисс, пожалуйста, подумай ещё раз.       — Он мне изменил.       Да, он ей изменил, но ведь любил-то он её, а не Джоанну.       В начале марта пришло извещение о том, что в конце этого месяца Китнисс следует приехать в Капитолий для проведения бракоразводного процесса. Взяв с собой одного из своих новых друзей — Майкла О'Коннола, Китнисс уехала. Срок был не маленький, да и живот явно свидетельствовал о том, что вот-вот всё ещё миссис Мелларк будет держать на руках своего первенца.       Договорившись с Майклом, Китнисс выставила его как отца своего будущего ребёнка, отрицательно качая головой на вопрос судьи об отцовстве Пита Мелларка. Весь процесс она не могла смотреть в его сторону, старательно отводя взгляд от его стола.       — Господин судья, мой клиент требует отсрочки нашего слушания и ДНК экспертизы, — сказал адвокат Пита, приблизившись к кафедре, за которой сидел судья.       Через несколько минут споров судья всё-таки отложил своё решение до установления отцовства.       Оказавшись в адвокатской комнате, Китнисс приблизилась к довольно пожилому мужчине и сжала его руку.       — Мистер Смит, пожалуйста, сделайте что-нибудь.       — Скажите мне, дорогая, Ваш будущий ребёнок — сын Вашего мужа?       Сев в кресло, Китнисс опустила голову в ладони и заплакала.       — Да.       — Так зачем же Вы скрывали сей факт от меня и ввели суд в заблуждение? Вы знаете, что ложь — уголовно-наказуемое злодеяние?       — Я хотела отомстить ему, сделав так, чтобы он никогда не узнал, что у него есть ребёнок! — почти вскричала она. — Он изменил мне с девушкой, которую я могла бы когда-то назвать подругой. Он растоптал всё!       — Но это ваш общий ребёнок.       — Это мой ребёнок. Мой, и ничей — слышите? — ничей больше!       Мужчина поставил стакан воды возле Китнисс, и она сделала несколько поспешных глотков.       — Прошу Вас, сделайте что-нибудь.       — Боюсь, что Вам нужно решить этот вопрос только между собой, — мужчина пожал плечами и взял свой плащ. — Миссис Мелларк, позвольте проводить Вас до машины.       Китнисс вытерла слёзы и подала ему руку.       — Спасибо.       Она приехала в гостиницу, избежав встречи с Питом в холле суда. Она попыталась забыть всё, что он говорил во время слушания, и то, как просил прощение у неё. Единственным, что она чувствовала, была злость вперемешку с болью.       В её номер кто-то постучал, и Китнисс привстала с дивана, аккуратно держась за поясницу.       — Сейчас открою.       Она подошла к двери и повернула ручку, чтобы впустить непрошеного гостя.       — Пит?       Перед ней стоял всё ещё её муж, держа в руке какой-то пакет и старательно поправляя рукой волосы. Он не улыбался, да и выглядел весьма измотанным. На нём был синий костюм, который они вместе купили год назад. И это воспоминание больно кольнуло.       — Впустишь?       Сопротивляться она не хотела, поэтому впустила его сразу же, как только опомнилась от воспоминания, нахлынувшего на неё.       — Проходи и присаживайся.       — Нам нужно поговорить, — Пит поставил на стол пакет и сел в кресло, напротив дивана. — Если не возражаешь, конечно.       — О чём? — холодно произнесла она.       — Например, о ребёнке. Он мой, ведь так?       — Нет, он только мой, — Китнисс положила ладонь на живот и аккуратно села на диван. — Если ты об отцовстве, то да, ты его биологический отец.       Пит проглотил ком в горле и, Китнисс готова поклясться, увидела скудную слезинку, перед тем как он отвернулся к окну.       — Я не хочу развод. Ты нужна мне. Я люблю тебя. Я хочу воспитывать нашего ребёнка.       — Нет, — сказала она, будто обдавая его льдом. — Нет, Пит.       — Я сожалею, — он опустился перед ней на колени и поймал её руки. — Прошу, дай мне хотя бы возможность всё исправить.       Он начал целовать её ладони, прижимаясь к ним.       — Ты действительно думаешь, что можно встретиться на бракоразводном процессе, по-умолять там, потом заявиться сюда и здесь, упав на колени, просить о прощении? Где ты был, когда я уехала от тебя? Почему ты не искал со мной встречи? Почему не пытался всё исправить тогда, а не сейчас, увидев, что я беременна?! Разве это не трусость? Разве это не подлость?       Она оттолкнула его руки и брезгливо скривилась:       — Уходи!       И он ушёл, даже не обернувшись. Спустился в холл гостиницы, выскочил на улицу, где лил холодный весенний дождь. Он бежал от этого места, пытаясь собраться с мыслями. Что бы он мог ей сказать? Ну что? Что мог ответить?       Бежал он долго, а оказавшись на мостовой, вдруг остановился.       Почему бы ему сейчас всё не закончить?       Он устал бороться. Устал, правда.       Она права, он слишком слаб. Он никчёмный. Он пустышка. Он достоин презрения.       Перелез через ограждение, встал на носочки, готовясь к прыжку в воду.       Зачем ему жить?       — Пит! — вскрик в нескольких метрах от него.       Он вздрогнул и повернулся на голос.       До чего же он труслив.       — Пит!       Китнисс то ли бежала к нему, то ли быстро шла и кричала его имя.       Он сделал шаг, чтобы спуститься, но, чёрт возьми, мрамор такой скользкий во время дождя.       Упал спиной вниз.       Перевернулся.       Удар об воду.       Вода в лёгких, обдающая их огнём.       И где-то за этой толщей воды крик:       — Пит! Помогите! Пожалуйста! Пит!

Ведь даже ты — Ты хуже, дешевле, проще, Ты — кого я считала богом, Ты хуже, дешевле, проще… Ведь даже ты — Чего тогда ждать от жизни? Если лучшее, что у меня в ней было — Ты…

      Год спустя       Китнисс поднималась по дороге, ведущей к могиле Финника. В её руках были всё те же два букета, которые она сжимала. Она прислонилась ладонью к памятнику и положила букет васильков на землю. Ей всегда было трудно говорить здесь и обращаться к нему, но сейчас она грустно улыбнулась и начала рассказывать ему обо всём.       Финник всегда её понимал. И, наверное, было бы справедливо рассказать ему всё, не так ли?       Она говорила медленно, иногда стирая слёзы, особенно когда говорила про его сына или об Энни. Ветер дул ей в лицо, развевая подрезанные пряди волос, и слёзы от этого скатывались быстрее, падая на белый мрамор, оставляя маленькие, быстро высыхающие, капельки.       — Спасибо, — прошептала она, и это слово унесло ветром куда-то вдаль.       На вторую могилу она положила букет ромашек и провела ладонью по его портрету. Здесь она молчала, глядя в голубое небо и слушая шелест листвы. Сейчас ей было настолько спокойно. Спокойно за очень долгое время.       Тишину её уединения нарушил детский смех и взрослое «Шшш, Рай, здесь нельзя смеяться».       Китнисс поднялась на ноги и взглянула на высокую фигуру, виднеющуюся за кипарисами.       — Гейл, мне пора. Прощай.       Она смогла отпустить его.       Приблизившись к своему мужу, она улыбнулась и взяла сына на руки, прижимая его сильнее.       — Всё хорошо?       Простила ли она его? Наверное, да. Почему его не было с ней рядом? Трусость, боль, обида, а ещё не до конца вылеченный охмор. Срыв, капитолийская лечебница, полгода в белой палате. Он ничего не знал о ней, как и она о нём. Что было в пакете? Альбом с фотографиями, которые были расставлены в кабинете. Почему Китнисс побежала за ним? Она открыла альбом и увидела всё, осознала свою вину.       — Да, всё хорошо.

Любовью дорожить умейте, С годами дорожить вдвойне. Любовь не вздохи на скамейке и не прогулки при луне. Все будет: слякоть и пороша. Ведь вместе надо жизнь прожить. Любовь с хорошей песней схожа, а песню не легко сложить. Сергей Щипачёв