(Не) пошлое

Покроется небо пылинками звезд, И выгнутся ветки упруго… Тебя я услышу за тысячу вёрст, Мы – эхо, Мы – эхо, Мы — долгое эхо друг друга.

      Лёжа на земле и дрожа от удара током, я могу только смотреть вверх, где начинает рушиться купол. Пит, где же ты?       — Китнисс! — скрежет металла, перекрывающий крик Пита. — Китнисс!       Огромный ковш опускается ко мне с неба и захватывает тело в своих щупальцах. Пит, что же я наделала?       Темнота зыбкая, вязкая, глухая. Я уже ничего не чувствую, не вижу, не слышу. Я должна была тебя спасти, а на деле обрекла нас на муки и верную смерть.       Прости меня.

***

      Я безумно жалею, что не убежал с Китнисс. Кровь Брута на моих руках начинает засыхать, но я бегу к дереву молнии, туда, где слышу её отчаянный крик «Пит!». Что я могу сделать, кроме быстрого бега?       — Стой! — крик Джоанны за моей спиной. — Поздно, молния сейчас ударит в дерево.       — Китнисс! Беги оттуда! — она ещё раз кричит, замолкает и это самая гнетущая тишина из всех. — Китнисс!       Небо начинает посверкивать, яркий ртутно-стальной луч, голос Финника «Нет, уходи!».       — Китнисс! Китнисс!       В миг небо становится серебристым, ослепляющим, а потом наступает темнота. Джоанна толкает меня на землю, приземляясь сверху.       — Пусти меня, — пытаюсь вырваться из её рук, сжимающих мои плечи. — Пусти! Как ты смогла бросить её?       — Заткнись.       Купол, бывший небом, начинает рушиться, обломки падают вниз, словно разрушенная мозаика. Один приземляется в паре метров от нас, другой угрожающе свешивается прямо над нашими головами.       — Бежим! — Джоанна тянет меня за собой к Дереву, но вдруг нас перехватывают несколько мужчин, затаскивающих в тёмные помещения под ареной. Здесь есть люки, о которых мы даже не подозревали.       — Ты предала нас, — шиплю, отбиваясь от рук миротворца. — Китнисс!       Китнисс, где же ты?       Прости, что я не спас тебя.

И мне до тебя, где бы ты ни была, Дотронуться сердцем не трудно. Опять нас любовь за собой позвала, Мы — нежность, Мы — нежность, Мы — вечная нежность друг друга.

Первое интервью Пита

      Я стою возле экрана, на котором показывают Пита. Он уставший, но не измученный. Его взгляд спокойный и уравновешенный.       А в моей голове «Ты жив. Господи, ты жив! Ты жив…».       — Ты жив… Пит… — и только касаться к твоим губам пальцами, к холодному экрану и смотреть, впитывать, вслушиваться в родной голос, чувствовать, как всё внутри переворачивается.       Тебя нужно спасти. Я спасу тебя, вытащу оттуда. О, Пит…

***

Второе интервью Пита

      — Соберись, Пит. От тебя зависит судьба Панема. Почему нужно прекратить братоубийственную войну? — Антониус тянется ко мне, вглядываясь в глаза. — Что ты должен ответить?       Сглатываю.       — Нас мало? Мы на грани вымирания?       — Да, молодец, — мужчина садится напротив, рядом с Кориоланом Сноу. — Думаю, что через три дня он будет готов.       — Уверены? — президент подносит ко рту бокал с вином и задумчиво смотрит на меня.       — Более чем, — Антониус делает записи в журнале.       — Можете начинать, — Кориолан даёт знак операторам и Цезарю.       Разговор тянется: статистика, цифры, просьба о прекращении войны.       — Чтобы ты хотел сделать, когда увидел бы Китнисс?       В голове проносится череда видений. Это кажется сумбурным, я пытаюсь начать дышать ровно.       — Подарил бы ей эту розу.       Шум, привлекающий моё внимание к одному из экранов. Когда Антониус показывал мне воспоминания, я начал думать, что Китнисс мертва, но сейчас…       — Китнисс?       Перед моими глазами её лицо возле развалин. Её голос звучит у меня в ушах.       — Китнисс, это ты? Лучше бы ты умерла.       В голове «Жива. Она жива. Китнисс жива».       — Разубеди её. Ну же, — Антониус бьёт с силой тростью по паркету.       Что он там говорил? Про то, к чему всё это приведёт? Китнисс знает. Я уверен.       — Китнисс… подумай, к чему это приведет. Что останется в конце? Никто не может быть в безопасности. Ни в Капитолии, ни в дистриктах. А вы… в Тринадцатом… — меня что-то душит изнутри, будто говоря, спаси не только её, спаси весь дистрикт, спаси свою семью, — не доживете до завтрашнего утра!       Я должен был это сделать в последний раз.

И даже в краю наползающей тьмы, За гранью смертельного круга, Я знаю, с тобой не расстанемся мы, — Мы — память, Мы — память, Мы — звездная память друг друга.

      Вдохнуть запах её волос, когда Китнисс обнимает меня.       — Пит, как хорошо, что ты вернулся.       Позволить себе дотронуться к ней. Позволить быть с ней рядом.       И любить её отчаянно.       Любить до конца.       — Надо досажать примулы.       Китнисс отстраняется.       — Да-да, конечно. Твой дом разрушили. У Хеймитча в доме гуси и выпивка. Жить там невозможно. Останешься у меня?       Она забирает куст из моих рук и сажает его в землю.       — Останусь.

***

      После охмора Пита остались свои последствия. Иногда он стоит возле кровати и вспоминает о том, ходил ли он босиком или носил тапочки. Сейчас он сидит за обеденным столом и задумчиво смотрит на соусы.       — Я любил растительное масло, сметану или майонез?       Вопрос, конечно, смешной. Ответ на него я не знаю, а Пит смотрит на меня так, как будто я единственный возможный и верный источник знаний о нём и его прошлой жизни.       — Я не знаю, — сажусь напротив него и подпираю кулаком голову. — Послушай, это можно проверить. Попробуй их по-очереди.       — А если мне понравится не то? — я смотрю в его голубые глаза и думаю «да какая, к чёрту, разница?».       — От твоих изменившихся гастрономических потребностей, ты не перестанешь быть другим человеком, — терпеливо поясняю я и пододвигаю ему растительное масло. — Попробуй, любимый.       Отдёргиваю руку от бутылочки и опускаю взгляд на столешницу.       Опять сказала не то и не вовремя.       — Спасибо, любимая.       Его тихий смех заставил меня робко улыбнуться.       — Если захочешь меня поцеловать, не стесняйся.       Довольно ухмылка на его мягких губах.       — Я подумаю об этом.