Someone Else's
17 июня 2016 г., 12:09
У Беллами Блейка по коже тянулась забавная россыпь родинок — около трех на шее; около четырех на каждой руке; около семи на спине. У Джины Дэвис нос был с горбинкой, а руки казались тонкими и холодными. Вторичное переплетение их путей на вечеринке Мерфи произошло в половине одиннадцатого, когда яркая цветомузыка окрасила вечер радугой безбашенности и оттенками сомнений, которые в итоге оказывались на втором плане. Алкоголь в подростковых организмах приобрел неожиданный окрас страсти и смятого под покровом ночи страха.
— Сегодня все получат то, чего хотят, — возопил Джон Мерфи. От количества выпитого уже сносило голову, перед глазами мелькали неопределённые силуэты, а его рука устало, но требовательно примостилась на худощавой талии Эмори Браунинг, которая хохотала над каждой его пьяной шуткой заразительным грудным смехом.
Беллами давно не было дела до беспутных слоняющихся туда-сюда (все еще) школьников, пока он не заметил в толпе свою девушку. А Джина просто подошла; на щеках, обтянутых промозгло-бледной коже, красовались чудные завитушки, которые оставили ей на память подруги матовыми фломастерами, а кончики волос ее обзавелись влагой. Она задорно улыбалась, ожидая его реакции на свое воодушевляющее появление. В ее лучистых темных глазах парень умудрился разглядеть себя — чересчур серьезный, чересчур взрослый для подобных игр, чересчур обеспокоенный за свою младшую сестру; в мыслях мелькнула еще неосознанная догадка, которую он не хотел задерживать этой ночью в своей голове, потому что (на самом деле)
Джина. Не. Для. Него.
— Веселишься? — через силу улыбнулся Блейк, но девушка и не заметила подставы. Она была слишком озабочена тем, чтобы показать молодому человеку что-то невероятное, восхитительное, за гранью.
— Ты только глянь, — загадочно поджимает губы Дэвис, поворачивая голову так, чтобы была видна гладкая кожа шеи, и ловко убирает шелковистые волосы за спину.
Холеное «Беллами» волнующими зигзагами обвило тонкую шею с левой стороны. Его имя, словно некий собственнический знак, оставалось страстно-красным, что чертовски, судя по всему, нравилось Джине, но ни черта не привлекало ее возлюбленного. Неприятное обволакивающее ощущение морозным воздухом пронеслось в рвущейся на свободу душе осознанием того, что оставаться в доме Мерфи, неловко переминаясь с ноги на ногу под громкую музыку, больше не хочется.
— Иди смой эти чернила и возвращайся сюда, я отвезу тебя домой, — стараясь подбирать правильные выражения, угрюмо буркнул Беллами, отчего-то чувствуя поганую злость, заполняющую его сердце. В последнее время он начал отдаляться от Джины непреклонно, стремительно, неосторожно, будто срываясь с места впопыхах с желанием отделаться от тянущего его на дно омута. Он чувствовал себя спокойно и уютно, когда делился с девушкой подробностями своей жизни до тех пор, пока откровение не стало приносить неприятности. После того, как он чуть не потерял Кларк, общаться с Джиной было все сложней — точнее, совсем не о чем.
— Я не буду смывать, — нахмурившись, протянула Дэвис, притворно обидевшись. Она ждала извинений, потому что меньше всего хотела ссориться. — Это же так романтично, Белл!
— Ага, потом не жалуйся, когда окажется, что у тебя аллергия на эти дурацкие краски, — молодой человек был настроен крайне пессимистично и не мог скрыть своего раздражения. — Пойдем, думаю, сейчас самое время для того, чтобы вернуть тебя домой.
— Какой ты зануда, — закатила глаза девушка, подавляя тяжелый вздох, но, отчетливо понимая не-настроение Блейка, решила не конфликтовать с ним. — Ладно, едем. Но чернила я смывать все равно не буду.
Он вновь фальшиво улыбнулся, обнимая ее за плечи одной рукой; пустые объятия отдавали холодом и безразличием, что заставило встревоженную девушку моргнуть и вздрогнуть. Она предприняла попытку согреть его, прижавшись крепче. Лицо Беллами — не дрогнувшее, непоколебимое, чужое — смутило жизнерадостную особу, подсказав настырной: «Теряешь ты его, кретинка».
Потому что с нее уже достаточно.
***
Индиго всегда был любимым цветом Октавии по множеству чертовых причин; она бережно лелеяла темную часть своего гардероба, сдувая пылинки с каждого узкого платья, которые Кларк с хищным озорством называла «удавками». На миниатюрной Блейк отлично сидел совершенно любой наряд из ее коллекции (еще бы, она тратила по сотне долларов на каждое, на что мать грозилась порвать и выкинуть все; впрочем, она никогда не сделала бы этого). Ей не уставали напоминать о ее дерзкой, совсем броской красоте и о восхитительном чувстве стиля, и никогда прежде ей не говорили обратного. Октавия не привыкла к этому. Октавия не могла представить, что однажды это случится. Сара Джонсон — дрянная кошка, свободная словно ветер и вредная до потери пульса; она замечает задаваку Гриффин, которая заботливо поддерживает под локоть взъерошенную соперницу, и чувствует непреодолимое желание поцарапать разбитое сердце фальшивки Блейк (сугубо ее мнение, которое она продолжает распространять со скоростью света). Сара не может выдохнуть, забыть и вернуться к пустой беседе с девушкой из параллели; ей плевать на все — и она это доказывает. Шипящий искристый сидр моментально оказывается на платье цвета индиго, потому что Джонсон никогда не могла оставаться в стороне (особенно сейчас: красавчик Линкольн свободен). — Какого черта ты делаешь, сучка? — взвизгивает О. Ее зрачки расширяются от негодования, и она, насупившись, делает шаг вперед; даже цепкая хватка Гриффин за тонкое запястье не удерживает бушующую ярость. Октавия забывает о том, что находится на вечеринке Мерфи, о том, что ее репутация висит на волоске и явно не ждет позорного приземления на самое дно, о том, что она обещала себе быть менее строгой к Линкольну, его новой жизни, его друзьям. Но Сара Джонсон, черт подери, совсем не друг — пиявка, кровопийца и безумная подлая стерва, которую немедленно нужно поставить на место. Девушка не слышит, как взволнованный брат в нескольких протяжных метрах от нее окликает ее по имени. — Извини, — Сара стоит из себя невинную овечку, пугливо хлопая глазками и озираясь в поиске поддержки, — я правда не хотела. — Не хотела чего? — сквозь зубы шипит шатенка; черти в ее глазах готовы сражаться на смерть. — Не хотела облить меня или не хотела флиртовать с моим парнем? — Бывшим парнем, — жмет плечами девица, ухмыляясь уголками губ. — Ты не лучшая, Октавия. Пора бы уже запомнить. — Уйди с дороги, — уже спокойнее (спасибо Кларк, которая почти сломала ей правую руку) произносит Блейк, обнажив зубы в оскале; внутри ничего не дрогало больше — мысленно она все равно витала в иной Вселенной, сотканной из голого страха и боли. И этот мир, в котором она обитала постоянно, не был связан с Сарой Джонсон; Октавия не хотела переплетать свое имя с этим жалким прочными алыми нитями. Она не позволит девчонке одержать победу. И когда девушка сжала ладонь испуганной до чертиков подруги, еле сдерживая улыбку победителя, ее мир — выстроенный по кирпичику за каждый день жизни, пропитанный безбашенностью и отвязной неопределенностью, р о д н о й — разрушился после единственной фразы, подкосившей ее. Любимый голос, ласково обращенный к сопернице, резко оборвал многочисленные надежды на благополучный исход. — Сара, все хорошо? — ступил Линкольн Уайт из толпы, совершенно не понимающий, в чем причина разговора, что собрал вокруг школьную элиту со стаканчиками пунша, смешанного с ядреным коньяком. — Идем, О, — осеклась неодобрительно Кларк, потянув подругу за собой, пока Беллами неторопливо спешил на помощь. Она понимала каждую долбанную деталь беседы и гнев, образовавшийся прочным осколком в королевском сердце Октавии. Конечно, девушка, которая жила по шаблону, изводясь до крайней степени лишь ради того, чтобы быть достойным лидером в школе, не имела права плакать, но настоящая О — свободолюбивая, неограниченная, скупающая безразмерные футболки в мужских отделах и обожающая фастфуд — не могла сдерживать нахлынувшие бурной волной эмоции. Октавия едва не рухнула на землю из-за морального груза, скатившегося в дыхание и поработившего её легкие тоннами тяжести, если бы не подоспевший брат и не лучшая подруга, которые вовремя оказались рядом.***
А темные переулки, в которых звенели осколки городской суеты, берет в плен ночная таинственность, навевая взбудораженный всплеск накопленных за день эмоций и преподнося на блюдечке с голубой каемочкой чертовы спутанные в один клубок мысли — их рутина наваливается на хрупкие человеческие плечи раз за разом и не останавливает свой поток до тех пор, пока решение к каждой проблеме не будет найдено. Этого решения ждала Эбигейл Гриффин, что продрогла до хруста костей под сумеречной влажной от дождя завесой. Она по натуре своей редко сердилась на кого-либо (особенно на маленькую белокурую девочку, которая совсем скоро станет взрослой), но чем больше она вглядывалась в симпатичное, не испорченное порочным временем лицо Маркуса Кейна, тем сильнее ее обуревала ярость. — Эбби, я… Ты прекрасно выглядишь, знаешь? А наша дочь… — Маркусу хотелось взять все тяжелые объяснения на себя, потому что затылком ощущал страх, поселившийся в сердце Кларк в ту секунду, когда она поняла — это конец. — Закрой рот, — перебила женщина, устало взмахнув рукой, словно прогоняла его из своей жизни с н о в а. Она не собиралась слушать, она просто-напросто не имела возможности спокойно воспринять всю информацию, которую готовы были повесить на нее обманщики. У нее чесались руки: так хотелось врезать Кейну. Она даже не осознавала, что именно так ее разозлило. Конечно, ложь дочери, к которой бывший возлюбленный, несомненно, был причастен, неприятной дрожью отозвалась на коже, вклиниваясь в кипящие горечью артерии, но само его возвращение в ее маленький славный, полный гармонии и благодушия, мир нельзя было допустить никоим образом. Его не должно быть — в Бостоне, в ее жизни и жизни девушки, которая чувствовала себя бесстрашной за его крепкой спиной. Ох, Эбби знала, каково это — стоять позади Маркуса, ощущая его мощь. Она знала, каково это — терять ощущение безопасности, когда ему следует уйти. (Она не виновата, он не виноват, никто не виноват, но в результате их отношения разрушены и приправлены шквалом мигом навалившихся проблем). — Послушай, я понимаю твою злость, но могу тебя заверить, в произошедшей ситуации нет ничего дурного, — не оставлял попыток наладить контакт с матерью блондинки Кейн. Раньше ему отлично удавалось привлекать ее внимание и успокаивать, когда Эбигейл требовался желанный покой, но та Эбби, что семнадцать лет самостоятельно поднимала дочку на ноги, добилась невероятных успехов в своей врачебной практике и прошла через многочисленные трудности в одиночку, без всякой опоры, упорно не поддавалась его прирожденному обаянию. — Кларк, мы едем домой, — не поворачиваясь в сторону Маркуса, игнорируя его попытки объясниться, бросила Гриффин, абсолютно не зная, как правильно вести себя в подобных обстоятельствах. Она не успела обдумать варианты ответов, решив, что слова сами найдутся, когда она увидит отца и дочь рядом друг с другом, но они, черт подери, затерялись в бесконечной волне мыслей. “ Вау, ты изменился, и растерянность тебе очень к лицу! И я не думала, что ты действительно будешь выглядеть так здорово, возраст тебе к лицу. ” “ Приятно видеть, что наша дочь доверяет тебе, сжимая твою руку, видимо, ты стал для нее хорошим папой за эти несколько дней. Думаю, стоит дать вам обоим шанс, согласны? ” “ Мне больно думать о том, что моя дочь настолько мне не доверяет, что умалчивает такие важные вещи, как встреча с настоящим отцом, поэтому вы оба наказаны. Но я рада была повидаться, Маркус, можешь поужинать с Кларк на выходных, если хочешь. ” Есть тысячи вариантов ответов, с помощью которых можно начать новую захватывающую историю на пустом листе этого жизненного пути, но ни один из них не кажется Эбигейл приемлемым. Ему вообще повезло, что она до сих пор не разбила ему нос, думает женщина, мечтая поскорее убраться из этого пропахшего враньем и предательством района. Ей не хочется смотреть на него больше, ей хватило того, что она увидела, впервые столкнувшись с перчено-жгучим взглядом карих глаз. Она заостряет внимание на детском личике дочери, что изучающе разглядывает ее внешний вид, пытаясь представить, исходит ли от матери какая-либо угроза. А Маркус бы все на свете отдал ради того, чтобы вновь встретиться с ней глазами, чтобы она подарила ему хоть один последний взгляд. Хоть один. Пожалуйста. Ему было совершено неважно, каким бы мог стать её взор, обрати она его на него — взгляд мог бы быть нисполнен, забит непроходимой, плотной згой; или безграничной злобой; или диким, вопливым страхом; или жгучей, едкой ненавистью. Лишь бы взгляд. Лишь бы он что-то значил. Он. Для неё. — Мама, — вдруг шепчет Кларк, срываясь на тихий всхлип: она чувствует, как подступают слезы, скапливаются кристалликами в уголках бездонных глаз и застывают на ресницах, потому что девушка часто-часто моргает. Ей не хочется захлебываться в слезах у подъезда отца потому, что ее чертов план провалился с треском. — Мама, прошу тебя, нам нужно спокойно поговорить об этом. — Мы поговорим, милая, — от порывистого ледяного тона, казалось, мелкий дождик, накрапывающий с периодичностью в две-три секунды, должен был немедленно превратиться в снежную бурю. Блондинка ощутила мелкую дрожь, что пробежала по тонкой бледной коже мягкой прохладой. Мать ясно дала понять: спорить бесполезно. — Послушай, не вини папу, это полностью моя вина, ладно? — решаясь на попытку впечатать в сознание матери болезненную правду (ей наверняка бы полегчало от слов, будто бы Маркус заставил девушку умалчивать истину об их дружеских отношениях), младшая Гриффин осторожно вступила вперед, переходя на сторону матери, оказываясь рядом с ней, слыша ее нервное дыхание и впитывая в себя витающую в воздухе злость. Ей хотелось помочь. “ Не вини папу. Не вини папу. Папу. ” — Кларк, ты не могла бы подождать маму в машине, мне нужно сказать ей несколько слов, — Мистер Спокойствие по-отечески хлопает блондинку по спине, едва касаясь, а Эбби буквально не может видеть их отношения такими. / Она действительно потеряла дочь. / — Разумеется, я понимаю, — кивает девочка и слабо улыбается маме, надеясь, что у старшей Гриффин хватит рассудка не устраивать драку прямо у дверей. Если ей придется принимать сторону одного из них, она явно выберет не ее. Эбигейл моргает: она пропустила слова мимо ушей, задумавшись о чем-то своем, и очнулась, лишь когда ее ребенок начал отдаляться, ступая к припаркованной у обочины машине. Она осталась наедине с собственными демонами и Маркусом, который всегда знал, как их усмирить. Ей хочется кричать, просто опуститься на пропитанную дождем траву, поцарапать почву от бессилия и во все горло заявить жителям Бостона о том, как ей сейчас тяжело. — Эбс, мне очень жаль, — искренне произносит Кейн, делая несколько шагов ей навстречу. Ей буквально некуда идти, она практически упирается в стену, но ни за что не позволит бывшему возлюбленному перетянуть канат на свой берег. Не сегодня. — Я не хочу тебя видеть, — шипит в ответ женщина, словно дикая кошка, не получившая желаемого на ужин. На самом деле, дикие кошки предпочитают сбегать. — Но я никуда не денусь, понимаешь? Она ведь моя дочь, — оборонялся Маркус, утопая в кофейных глазах. Как и семнадцать лет назад. Ему вообще всегда нравился крепкий кофе. — Нет, Кейн, она — м о я дочь, ясно? — злится Эбигейл. Она понимает, что он играет на нервах, пытаясь сломать ее, дабы услышать целомудренное «останься», и не собирается поддаваться этому Чёрту. Он еще не знает, что она научилась больно кусаться. — Я уважаю тебя и благодарю за то, что ты вырастила Кларк такой замечательной девушкой. Она внутренне чиста и прекрасна, словно молодой бутон розы, она не может не восхищать, — он уже наигрался в кошки-мышки досыта: Эбби играет не так отвратительно-плохо, как семнадцать лет назад. Если он хочет выиграть в смертельной схватке (а хочет ли?), ему следует говорить откровенно. — Знаешь, ты не сказала мне о беременности, ты фактически не дала мне возможность изменить все, ты не позволила мне быть рядом, быть ее отцом. Я считаю, что у меня есть все права для того, чтобы восполнять пробелы сейчас. Ты не можешь снова отобрать у меня шанс стать папой. — Она врала мне в п е р в ы е ради тебя, — фыркает она горько; ей вовсе не смешно. — Неужели ты того стоишь? — Ты и сама знаешь ответ, — усмехается в концовку согнутых губ Кейн, намекая на то, какой (абсолютной Кларк) раньше была Эбби. — Не будь к ней строга, меньше всего она хотела причинить тебе боль. Ох, ей нестерпимо хочется убраться от него подальше, выкинуть пальто, наверняка сохранившее мужской аромат (аристократическое хладнокровие вперемешку с кофе и дурманной вежливостью), встать под струи холодной воды и забыть-забыть-/убежать-в-себя/, потому что она не готова. Не готова отпустить прошлое и дать ему возможность проявить себя в настоящем. Не готова подпустить его к собственной дочери, хотя видит, ощущает: он справляется с ней гораздо лучше. Не готова дышать им, жить им, а она, непременно, станет — Эбигейл Гриффин до сих чертовых пор влюблена в этого болвана. (Или ей так кажется, потому что она слышит мерный стук его сердца, ощущает чужое /нет/ горячее дыхание на своих губах и возвращает осколки памяти на место). Второпях пройдясь ладонью по лицу, она было стремительно дёрнулась на фланировку по дорогам, когда рванувшая душа мужчины ухватилась за её крошечную ладонь. Она вырвалась. Стала похожа на безумную, дикую фурию, такую сумасшедшую, такую бесстрашную и вознегодовавшую; его прикосновения ей до смерти противны, и она не будет это умалчивать. Она ни о чем не молчит. — Не трогай меня, — резко выдыхает Эбби, подавляя очередной тяжелый вздох. Она устала, нет сил бороться, она морально сломлена подарком судьбы и хочет привести мысли в порядок. Прикосновения Маркуса — совсем не то, что она готова терпеть. — Ты не можешь игнорировать меня вечно, Эбс, — отпускает ее Кейн, напоминая в спину о своем постоянном присутствии. У них обязательно найдется время для того, чтобы обсудить ситуацию. — Посмотрим, — отзывается слетевшим с губ шепотом Гриффин. Она официально в бешенстве; она приняла гребанный вызов.***
Кларк еле сдерживается, чтобы не оглянуться на недопустимо-убедительного отца и безобидно-хитрую мать, потому что боится не выдержать: они разберутся сами, они достаточно взрослые для этого (она так не считает, если честно). Она знает огненную вспыльчивость Эбби и имела дело с холодной бдительностью Маркуса; черт, эти двое такие разные, но не уравновешивают друг друга ни капельки. Девушка просто надеется, что они позади нее не дерутся. И натыкается на колкий, одержимо-опасливый взгляд, пригвоздивший ее на середине дороги. Переднее сидение материнского автомобиля беспардонно занято сучкой Блейк (да, сучкой — именно она во всех подробностях доложила Эбигейл о лжи, что алой тайной вьется за ее спиной). Замирает, потому что в душе ниточка надежды безвозвратно обрывается; лучшая подруга, которая обещала быть паинькой и молчать обо всем, что важно для Кларк, предала ее в тот самый момент, когда так была нужна. Она почти плачет. Почти — / Хорошо, что это не Беллами. / И все-таки это практически ее машина, а отношения с бывшим возлюбленным выясняет как раз ее мама, поэтому у нее в тысячу раз больше прав находиться в салоне. Кларк, поджав губы в тонкую белесую линию и выпрямив плечи, делает еще несколько шагов вперед. — Прости меня, — слетает с губ Октавии, как только девушка устраивается на заднем сидении автомобиля. — Но я все равно считаю, что правильно поступила. — Ты так похожа на своего брата, — ехидно ухмыляется блондинка: основная цель – задеть за живое, и это выходит вполне неплохо. Шатенка в любопытстве качает головой, пытаясь понять, что подруга имеет в виду. — Знаешь, он тоже не умеет держать язык за зубами. — Ты остынешь, когда поймешь, что я поступила по совести, — отчеканила шатенка, умудряясь сохранять внешнее спокойствие. Она вполне себе знала, какими окажутся последствия, а потому не требовала от приятельницы моментального прощения. Она знала, как это выглядит со стороны, — п р е д а т е л ь с т в о. — Пора привыкнуть, что Блейки не держат обещаний, — сухо заметила Гриффин. По лобовому стеклу мерзко тарабанил дождь, растекаясь каплями и не позволяя девушке пронаблюдать завершающую на сегодня сцену прощания родителей; Октавии, что сидела впереди, явно легче было разобраться с тем, что происходит за окном (по правде говоря, нет). — Не понимаю, о чем ты говоришь, — голос О непроизвольно дрогнул, не выдержав давления. Недосказанность повисла в воздухе туманом таинственности, и Кларк оставалось лишь приоткрыть завесу. — Беллами рассказал своей подружке-однодневке, ты во всем призналась моей матери, — сыпала словами девушка на заднем сидении, не задумываясь о том, как на самом деле тяжело Октавии будет услышать это. Во внутренних слоях всклокоченной горловины у Кларк поселился неуёмный змий, опутывающий дыхательные провода и прожигающий нервы до самых лунул. Змий прорывал блокады самообладания изнутри, вскукоживал узлы в грудной клетке, и слезы немедленно брызнули из глаз, освобождая девушку от непосильной тяжести на сердце. — Вы – единственные люди во всем мире, которым я доверяла все свои секреты. Вы были самыми родными, вы были моей с е м ь е й; и вы совершили одну и ту же ошибку. Знаешь, переживать это дважды чертовски больно. Октавия не могла обернуться к подруге (настолько стыдно ей стало), поэтому вновь устремила взгляд в окно на засыпающий город. Горечь во рту стала ощутимой, словно предательство застыло на языке едким напоминанием. Она уже никогда не отделается от этого вкуса, кажется, применяя на себя новый образ — как избитое клише. Она теперь везде ч у ж а я.
