Found You

      У Кларк глаза взбрызнуты красными капиллярами от чёрной ночи без сна, у неё предплечья заломлены, и она закрыла дверь своей комнаты на замок. Она притворяется спящей и слышит, как мать за стенкой в треклятые пять утра плачет; наверняка нахлынули воспоминания прошлого, когда она открывала свою любимую шкатулку со старыми использованными билетами в театр, набросками плоских стихотворений без всякого смысла и старыми фотографиями, что вздулись потрескавшейся сепией в уголках — она помнит и хочет, чтобы ее маленькая девочка тоже помнила. (Ее ли девочка?)       У Кларк есть вопросы, ответы на которые, должно быть, остались в других джинсах; из прошлого — ей нужно знать историю, которая связала по рукам и ногам ее родителей, которая была дотла сожжена ее матерью и развеяна на берегу Калифорнии, которая положила началом ее жалкого существования. Она не может вытягивать истину из разбитой Эбигейл: это добьет женщину окончательно и бесповоротно. Она не может слушать версию отца: слишком страшно, что он в и н о в е н.       Им следует зарыть топор войны хотя бы на мгновение. Ей хочется поставить точку, потому что все уже решено для нее самой.       Она успешно игнорирует входящие сообщения от Беллами, что вдребезги разбивают ее попытки успокоиться. Она душой дрожит за отношения с отцом, за мать, которая неистово ругает себя в соседней комнате, за Октавию даже, которая запуталась в бескрайнем море лжи — ничего удивительного, что ей захотелось привнести немного правды в бренный, побитый мир, в котором живет. У нее закупорена артерия возле сердца — тьма окутывает каждую клеточку ее податливого тела, болью отзываясь в висках и груди.       Ей так гадко, и она не может сомкнуть веки, потому что отчетливо представляет холодное и отстраненное лицо Эбби. Лучше бы мать накричала на нее, позволила бы себе оставить гулкий алый след на щеке дочери. Лишь бы не травмировала себя от невыносимой боли, лишь бы разорвала в клочья тишину, что воцарилась в доме — отчетливый привкус предательства пропитал и эти стены.       Слишком много тьмы; выжги ее.       Кларк уже не замечает слез до тех пор, пока они не оказываются на снежных ключицах, мокрые, вздорные. Она плачет и приговаривает: «Отдай мне свою боль, мамочка. Ее для тебя одной слишком много».       Маме не должно быть больно. Мама не должна страдать за ее (об)долбанные ошибки.       Кларк засыпает ровно в 06:49. Жаль, что на ушедшие поезда не продают билеты — она бы исправила все до последней точки; строчки; записки.       Записки в маминой шкатулке с выгравированной атласной «М» так и не были отправлены по неопределенному адресу.

***

      «Я знаю, что ты не спишь, Кларк. Ты не можешь. Я почти уверен, что видел, как кто-то ходит в твоей комнате» — а с чего он, собственно, взял?       Беллами вертит в руке телефон, другой перебирает потемневшие от тусклого дождя локоны сестры, которая безмятежно сопит на его кровати. Октавия не может спать в спальне, что является ее персональной темницей; она сжимается в клубочек у дверей и заунывно плачет, странно всхлипывает и замирает, когда старший братец любезно открывает свои двери нараспашку, приглашая. У нее внутри — застывшая на поверхности лава, которая в своих недрах еще закипает, обжигая горячими языками пламени фаланги тонких пальцев. Не хочет говорить, закрывается, уходит в сон с головой, расслабляясь от привычной заботы мальчика, который ни на что ее не променяет. Октавия с в о я рядом с ним.       А он чертовски взволнован делами его милой Кларки, солнечной девочки в соломенной шляпе из детства и томным (томительным) взглядом глаз-океанов. Далеких, чьих глубин еще предстоит достичь, и близких, но не досягаемых ввиду надвигающегося шторма. По десятибалльной шкале девять.       «Чувствую, как пахнет глубинной солью, штормит. Что происходит?»       И не дожидается ответа.       — Белл, — спросонья бурчит сестра в его подушке, отчего голос становится приглушенным, а парень с трудом узнает свое имя. — Какого черта ты не спишь?       — Ну, должен же кто-то охранять твой сон, — не может сдержать улыбку он и переводит взгляд на нее. Она взобралась на его постель во одежде, которую не успела переодеть, вернувшись с вечеринки позже него (хотя он был уверен, что девушка уже давно сидела дома). Отказавшись говорить по душам и громко хлопнув входной дверью, она едва сдерживала слезы, поругалась на телевизор, что вещал вечерние новости на предельной громкости, и не забыла упомянуть маму, которой никогда нет рядом.       Она все понимала. Отсутствие матери само по себе было запрещенной темой для разговора и любое упоминание ее моментально превращало беседу в дико-неловкую, поэтому брат с сестрой вечно избегали этой темы. Мама есть, просто она работает допоздна сегодня, завтра и всегда; ее вины нет в том, что строить карьеру и взбираться выше по лестнице успеха оказалось вдруг гораздо легче, чем воспитывать двоих подростков.       Грейс не была плохой, не проявляющей заботу и любовь женщиной. Холодильник всегда был полон, праздничные подарки всегда были куплены, деньги привычно оставлены на полке в прихожей. Она пропускала важные для детей мероприятия, редко посещала родительские собрания и не ругалась из-за плохих отметок в дневнике, но это совсем не значило, что Грейс просто наплевала на собственных детей. Несмотря на то, что откровенные беседы с детьми не были ее коньком, она была в курсе событий; все чаще дверь в комнату младшей Блейк была заперта, и тихие “я с тобой” раздавались каждые десять секунд.       А моменты, когда мамы все же рядом с дочкой не было, восполнялись по полной Беллами.       — Не думала, что смогу заснуть, — спустя минуту делится сокровенным О, поворачивая голову так, чтобы лучше видеть брата. — Я знаю, что ты рассказал Джине об отце Кларк.       — Откуда ты?.. — опешил парень. Он отчаянно не хотел разочаровывать свою маленькую сестренку, которой должен демонстрировать только достойный пример, и надеялся, что лучшая подруга додумается до того, чтобы оставить произошедшее в тайне за семью печатями.       — Я говорила с Кларк. Сразу после ее ужина, — поделилась шатенка, приподнимаясь на кровати и для удобства опираясь на локти. Поймав непонимающий взгляд Беллами, она сдалась: — Знаешь, прятаться больше не придется. Я поведала Эбби историю воссоединения дочери со своим папочкой.       Сказать, что Беллами оказался шокирован — ничего не сказать. Его сестра, что всю свою жизнь отвергала правду и держала рот на замке в любой непонятной ситуации, иногда в шутку запугивая или шантажируя ради смеха хранителей особых тайн, ни с того ни с сего уступила своим принципам и рассказала не-свою-историю Эбигейл Гриффин. Он, по правде говоря, совершенно не знал, как реагировать на эту новость будет правильней. С одной стороны он ощутил значительное облегчение, словно тяжелый груз наконец не давил на грудную клетку, с другой — (если на секунду представить Кларк, подумать о ее чувствах, что разъедали ее детскую душонку на миллиард осколков) ему стало не по себе; будто это не Октавия совершила ошибку, а, непосредственно, он.       Его сестра — его ответственность.       — Ты винишь меня, да? — спрашивает девушка между делом, внимательно следя за реакцией брата. Она (на его месте) наверняка бы упрекнула за глупость. Это не их дело, и все же они играют в этом спектакле особые роли. — Считаешь, что мне не следовало делать это?       — Сейчас не имеет никакого значения то, кто именно сделал. Теперь они могут разобраться сами, вместе, в кругу с е м ь и, — попытался успокоить сестру Белл, криво усмехаясь. Он знал, как нелегко ей приходится после расставания с Линкольном, все словно пошло наперекосяк, и ошибки совершались ей на каждом шагу буквально. Он не понимал ее мотивов и намерений, но не злился; возможно, он — единственный, кто может ее поддержать, поэтому отталкивать Октавию было нельзя ни в коем случае.       — Зря я все это затеяла, — вздохнула она, поджимая губы. — Кларк теперь меня ненавидит. Я такая идиотка!       — Нет, это совсем не так, просто ты… Слушай, а о чем ты вообще думала? Я не хочу тебя осуждать, но мне и правда нелегко понять смысл твоих действий. Впрочем, как и всегда.       Его комментарий сорвал с губ Октавии легкий смешок, и она повернулась к брату, за долю секунды превращаясь в невероятно серьезную девушку с грустными глазами. Ей и самой необходимо бы найти то самое истинно-мудрое пояснение, которым она руководствовалась. Ссора с Кларк, пусть и жесткая и до боли обидная, не была ей на руку: «Блейкам никто не нужен» как закон, но на самом деле это чистая ложь.       — Я поняла, что нужно что-то предпринять после подслушанного разговора Кларк и Эбби. Эбигейл очень переживала и слёзно просила Кларк вернуться домой, но та не могла просто отменить ужин. И знаешь, мне так стало жаль Эбби, ты представить себе не можешь. Мне показалось, она достаточно мудрая женщина для того, чтобы принять правду как должное.       — Ладно, — кивнул Беллами. Ситуация в его глазах начала стремительно проясняться. — Я понимаю, что ты привязана к матери Кларк, но мне кажется, что стоило позволить нашей подруге самой решать, О.       — Знаю, Белл, — морщится шатенка, пряча лицо в ладонях. Ей становилось стыдно, когда она погружалась в размышления насчет ситуации, которая случилась прошлой ночью /этой ночью/.       — Все в порядке, сестренка, — мягко отзывается молодой человек и присаживается на кровать рядом с девушкой, привлекая ее к себе и обнимая за острые плечи. Она дрожит: ему приходит в голову мысль, что в доме довольно прохладно, но когда слышится первый всхлип, Беллами понимает, что дело вовсе не в температуре воздуха. — Нет-нет-нет, не плачь, О, серьезно, — торопливо умоляет он, потому что способности утешать несчастных девушек, увы, нет в его разнообразном арсенале. — Если ты не перестанешь плакать, я позвоню маме! Ты вынуждаешь меня, О, слышишь? Мы оба этого не хотим.       — Ты такой гад, Боже, — смеется сквозь слезы Октавия, вытирая соленые капли, застывшие на щеках, рукавом растянувшегося свитера, накинутого поверх торжественного платья цвета индиго. — Иногда я тебя просто ненавижу.       Если честно, она была благодарна за то, что родилась в семье, где уже рос один прекрасный ребенок, потому что вряд ли быть ей удалось справиться со всеми жизненными неурядицами в одиночку. Она редко делилась своими проблемами или мыслями на этот счет, лишь отфильтрованными, обеззараженными, разбавленными водицей растворами этих самых мыслей, их сладенькими голливудскими экранизациями, предназначенными для детей от тринадцати и старше. Она пряталась за образом девочки, которой все-блин-равно, но никогда не была равнодушной.       — Хэй, не раскисай, — Беллами сжимает ее плечо так сильно, что хочется визжать от боли, но она не останавливает его. Наверное, ей просто нужно что-либо почувствовать: значит, она все же жива. — Ты бы лучше рассказала о том, как все прошло. Как отреагировала Эбби?       — О, она была в гневе, — хмыкнула О, закусывая губу изнутри. — Кажется, она в пух и прах разругалась с Маркусом, пока мы с Кларк ждали ее в машине, а потом, уезжая, она давила на педаль газа с таким остервенеем, что я была практически уверена, что все мы умрем. Нас спасло чудо, — поделилась своими наблюдениями младшая Блейк, устраиваясь поудобнее в объятиях брата.       — Ее эмоции можно понять, — заступился за женщину Белл, получив от Октавии предельно теплый взгляд. — Вот увидишь, она остынет, и Кларк обязательно простит тебя и поблагодарит за помощь.       Он действительно верил в это, потому что семья Гриффин с самого детства казалась ему отходчиво-благородной. Семьей, в которой мама пытается решить трудности девочки-подростка совместно со своей дочерью, преподает Кларк жизненно-необходимые лекции и правильно совмещает в себе строгость и покладистую мягкость в зависимости от ситуации.       — Хочешь сказать, что не все еще потеряно? — доверчиво склоняет голову на бок Октавия. Ей важно мнение брата на этот счет; быть может, оно станет решающим для нее самой.       — Хочу сказать, что все зависит от тебя, — целуя ее в макушку, отвечает брат, а потом улыбается. — Тебе нужно поспать, чтобы с новыми силами встретить этот день. Мне, кстати, тоже.       Голоса затихают, когда последнее слово сказано, и дом Блейков вновь погружается в безмолвную тишину лишь под утро.

***

      Эбби уже очень давно не просыпалась потому, что сама так хотела. Ее не будили яркие лучи солнца, пробирающиеся на цыпочках прямо к ее кровати, она не слышала и птичьих песен, которые ласкали слух и приободряли с самого утра. Она открывала глаза со вздохом, когда противный будильник оповещал о том, что она может опоздать на работу, если проваляется в кровати еще хотя бы несколько минут, или же был другой способ не проспать: утренний контрольный звонок от Джексона.       Как сейчас, впрочем.       — Эбби, проснись и пой! Сегодня прекрасная погода и очень сложный день, так что немедленно вставай с постели! — щебетал он в трубку, и сонная женщина, которая спала от силы несколько часов, представила себя, как он улыбается в эту самую минуту.       — От твоего позитива мне хочется плакать, — бурчит она, с трудом разлепляя веки. — Какие на сегодня планы?       — У тебя три операции, первая из них начинается через два часа двенадцать минут. Поторопись!       Врачебная этика — ответственность, стойкость, готовность бороться до конца, безупречные знания в области медицины — имела для Гриффин огромный смысл, и порой абсолютное знание каждого пункта и умение пользоваться чертами характера, заложенными в ней годами практики, помогало его в реальной жизни. Она воспитывала девочку-подростка и еще двух Блейков, что буквально переселились к ним, лично выполняла любую мужскую работу по дому, занималась спортом, когда удавалось выкроить минутку на себя, и просто-напросто отлично выполняла все, что планировала.       Но, как оказалось, не везде можно применить полученные знания. Например, когда твой бывший объявляется и становится примерным отцом для твоего запутавшегося ребенка, вряд ли сможет помочь хоть что-нибудь в мире.       Ох, как же злилась Эбигейл. Она была почти уверена, что если бы в ее руках в тот момент оказался нож, она непременно пырнула бы Маркуса его острием. Просто потому, что он мудак, которому нет места в ее жизни; она бежала так долго (семнадцать лет), без оглядки, с дикой уверенностью в том, что ее не преследуют, хотя все это время Кейн следовал за ней по пятам (пускай и сам этого не осознавал).       Болезненная правда из уст не-ее-дочери кольнула в самое сердце, вспорола старые затянувшиеся раны и окрасила кровь в благородный багровый; гореть вперемешку с воспоминаниями и слишком много думать — нельзя.       Она собирается на работу в больницу нехотя, заваривая себе кофе на две порции и не имея возможности отличить чистую рубашку от посеревшей, потому что уставшие веки глаз налились свинцом и тяжело поддаются попытке их открыть. Ей приходится весьма усердно поработать, чтобы скрыть последствия бессонной ночи в слезах и душевных терзания. Она оставляет их дома и как ни в чем не бывало выходит на улицу, поворачивает ключ зажигания в своем автомобиле и открывает окно, пропуская в салон свежий воздух: ей бы не помешало стереть прошлую ночь из памяти со всеми деталями.       А на кухонном столе не прибрано; можно заметить выцветший листок бумаги, на котором изящно, второпях выведено послание для девочки, которая ищет утешения в мире собственных грез.

***

      «Я постараюсь успеть к семи. Закажи китайской еды к ужину».       Невыносимо не видеть банальное “люблю” в роли завершения, которое беспрекословно раздражало Кларк Гриффин всю ее сознательную жизнь: она ведь не ребенок, чтобы миллион раз напоминать ей о том, что она и без того знает. Никаких ненужных черточек, смайликов — сигналов для того, чтобы заверить дочь, будто все в порядке.       “Потому что не в порядке, дурочка”.       Ее тележка с продуктами медленно катится вперед между стеллажами и полками, забитыми доверху разнообразной едой. К черту китайскую еду, Кларк сама вполне справится с тем, чтобы снабдить семейство Гриффин вкусной пищей (и надеяться в перерывах, что ни одна из них не умрет). Она не может вспомнить, когда в последний раз совершала покупки в супермаркете в начале их улицы; обычно этим занималась мать или же добрый друг семьи Джексон, который отчего-то (знаем-знаем) изрядно беспокоился о рационе своей начальницы.       Кларк не хотелось выходить из дома в это воскресенье, не хотелось слышать голос отца, поэтому она тысячу раз за утро сбрасывала его звонки, переключая на голосовую почту, не хотелось видеть никого из знакомых, но перед ней стояла определенная цель (а именно — оправдаться перед матерью), которую в наказание она готова была понести.       До той минуты, когда чья-то чертова тележка с исключительно здоровыми продуктами питания не столкнулась с ее собственной.       — Привет, принцесса, — хрипловатый надломленный голос, знакомый до боли внутри, потому что раньше ей так нравилось слышать его обращенные к ней теплые слова. — Не ожидал тебя встретить, но это приятный сюрприз.       — Линкольн, — мягко отвечает она, склоняя голову к плечу и оценивая его внешний вид. — Рада тебя видеть.       — В самом деле? — прищурившись, усмехается он. Знает, что ввиду солидарности с лучшей подругой, у которой по его вине разбито сердце, ей не желательно с ним говорить. Но Кларк сейчас мало волнует то, что она не должна делать.       Ей хочется провалиться сквозь землю, потому что когда Октавия узнает об этой встрече (и плевать, что подруги в ссоре), она отправит блондинку в преисподнюю самостоятельно. Но это перестает пугать по одной простой причине: Линкольн Уайт является буквально-таки единственным человеком, который не лгал и не лукавил в отношении к ней и ее секретам.       — Я соскучилась по тебе, — признается, улыбается от души, гонимая воспоминаниями о том, какие потрясающие посиделки они устраивали с друзьями раньше. — Как твои дела?       Они идут рядом, едва касаясь локтями, продолжая мило беседовать и изредка поглядывать друг на друга хитро, пытаясь отыскать в силуэтах проблески осуждения, непонимания, трепетного разочарования, что бьется крыльями о стенки крупных аорт. Они — словно бумажные птицы на вертеле, а внизу — посиневшее от горя пламя, предательски дрогнувшее при виде неповинных жертв. Им осталось лишь воспламенится, превратиться в тлеющего феникса и закричать во все горло о том, как им жаль, что история, которая должна была перевернуть весь мир, закончилась казнью.       — Учусь жить без нее, — откровенно и просто отвечает Линкольн, в его глазах стынут айсберги спокойствия, пока Кларк мысленно считает про себя мурашки, что нервно пробежались по матовой коже при упоминании девочки Блейк (ей бы и самой научиться). — Это в принципе не могло быть так сложно, как я себе напридумывал, и все-таки в этом есть что-то железобетонное и отрицательное. Наверное, не стоило делать ее целым смыслом, — доверяется он той, кому не должен, и Кларк почти готова расплакаться, потому что, черт подери, она понимает, что нашла человека, что примет ее исповедь правильно.       — Я тоже ее потеряла, — распаляет разговор огненным омутом девушка и ловит на себе странный взгляд. Конечно, он помнит вечеринку и думает, будто она врет на этот счет. — Октавия рассказала моей матери про Маркуса. Вчера; после того, как мы ушли с вечеринки.       Правда бьет под дых ребром, заставляя их обоих остановиться, прийти в себя, обдумать то, что станет последующим развитием событий. Уайт моргает, и прежнее внутреннее спокойствие покидает темную радужку, улетучивается в неизвестном направлении. Ему нелегко поверить в то, что его девочка (ярлык ей больше не принадлежит, они расстались) совершила ошибку, которая, должно быть, разрушила все, что пыталась построить Гриффин. Он не находит оправдания и понимающе сжимает плечо блондинки, надеясь поддержать ее хотя бы таким способом.       — Октавию невозможно понять до конца, — на поверхность всплывает простая истина, что четкими образами вырисовывается на солнечном сплетении Кларк. — Ты, наверное, ужасно сердишься на нее?       — Она искала правду для всех. И она любит мою маму, — напоминает блондинка старому приятелю и заодно самой себе. — Я сержусь, потому что не сделала это сама, понимаешь? Я должна была с а м а решить эту проблему.       Вкрадчивый голос сознания пульсирует в висках утешительной дробью, и она понимает, что скорее злится на себя, чем на кого-нибудь другого, потому что никто не заставлял ее лгать с самого начала. То, что между Эбби и Маркусом пробежала черная кошка в первый же вечер после расставания семнадцать лет назад, остается полностью на ее совести, ее виной; кто знает, как бы приняла новости о воссоединении семьи старшая Гриффин, если бы ее уведомили сразу.       Кто знает, как бы разворачивались события, если бы младшая Блейк вовремя не подстроила безумную встречу в тихом районе и под ласковое бормотание вечернего дождя.       (А если бы однажды настырный Джексон повел Эбигейл в ее любимую кофейню. А если бы Кларк однажды произнесла имя отца в телефонном разговоре при матери. А если бы…)       — Октавия всегда была немножко сумасшедшей, не думаю, что она хотела причинить кому-либо вред, — встал на защиту бывшей девушки капитан школьной команды по баскетболу, и блондинке захотелось широко улыбнуться от осознания того факта, что Линкольн не меняется, что бы там кто не считал. — Мне кажется, тебе стоит ее выслушать, наверняка у нее найдутся ответы на все вопросы, которые ты хочешь разобрать. Знаешь, она предана чужим секретам и обычно загадочна и молчалива, когда дело касается этого вопроса, поэтому у меня нет ничего, что могло бы помочь тебе понять ее действия. Может, что-то невольно подтолкнуло ее, когда она поняла, что ты не станешь открывать матери правду.       — Думаю, в твоих словах действительно что-то есть, — Кларк осмысливает речь Линкольна и взвешивает все “за” и “против”, чтобы принять окончательное решение. — Но было бы правильно, если бы мама узнала про Маркуса именно от меня в более приятный момент, в более подходящей обстановке. Если бы это случилось с глазу на глаз, если бы я подготовила ее, а не выливала на нее правду, словно ледяную воду из ведра. И мне правда очень жаль, что я упустила момент, что моим шансом воспользовался другой человек.       — От этого не убежать, Кларк, — снова оказывается прав Линкольн. — Ты можешь ненавидеть Октавию за то, что она сделала, а можешь понять и простить, потому что в глубине души ты знаешь, что она заслуживает этого шанса.       — Может, тебе тоже следует поговорить с ней, Линк? — решается спросить Гриффин, внимательно изучая его профиль. После ее предложения парень сам по себе напрягся, словно боялся заранее, что разговор обернется к этой теме. — Обычно обиженные девочки не помогает лучшим подругам, которые ломают их жизнь на две половинки, но я хочу сказать, что я в жизни не видела более несчастного человека. Она так скучает по тебе, так убивается, пролистывая ваши фотографии каждые пятнадцать минут, и в каждом прохожем видит тебя. Нельзя поговорить на отстраненные темы без страха, что мы вернемся к обсуждению тебя. Ей больно, и этой боли предостаточно, поверь. Ты знаешь, что она стоит того, чтобы переступить через гордость, потому что Октавия Блейк — твоя чертова половинка, будьте вы прокляты.       Они смеются в унисон не потому, что это весело или смешно; им необходимо разрядить обстановку, накалившаяся атмосфера, которая стремительно заполняется тайнами, что хранят их души, объединяет, но предупреждает, что следует сбавить обороты, если двое не хотят сгореть в огне друг друга.       Незапланированная встреча оказывается необходимой для обоих; точки над i расставляются на моментальной скорости, а озлобленные на весь свет сердца избавляются от излишней ненависти.       Потому что они притворялись.       — Давай пообещаем друг другу попытаться вернуть ее, — предлагает Уайт. Видимо, ему и правда требуется скрепить договор; по-другому он вряд ли решится, хотя сам желает помириться с О как можно скорее. — Я обещаю тебе, Кларк Гриффин, что этот разговор не прошел бесследно для меня.       — Клянусь, — одобрительно кивает девушка. Ей почему-то становится легче.       Приятелей захлестывает волна облегчения, когда они помогают друг другу расставить все точки над i; кажется, для того, чтобы осознать свое положение сейчас, им необходимо было довериться другому человеку, который имеет вполне реальное представление о происходящем. Кларк против воли улыбается, потому что отчего-то вдруг хочется улыбнуться, и катит свою тележку чуть вперед, заполняя ее свежими продуктами. Смутный, почти темный день моментальное приобретает более яркий окрас, когда она начинает находить решение собственных проблем. Линкольн по-прежнему рядом, но и он решает обратить внимание на то, зачем приехал в супермаркет, и внимательно изучает представленный на полках товар.       И когда все необходимое из своего списка он компактно упаковывает в пакеты, парень поворачивает голову к блондинке, вспоминая о чем-то очень важном:       — Ты, кстати говоря, не сказала, как твоя мама приняла новости о твоем отце, — и, заметив, как девушка тут же отвела взгляд вдруг погрустневших глаз, осмелился предположить. — Все очень плохо, да?       — Не знаю, мы не говорили, — сухо ответила Кларк, закусив губу. — У нас сегодня семейный ужин, надеюсь, мы сможем обсудить это по-взрослому и без скандалов.       — Твой отец будет присутствовать? — неожиданно спросил молодой человек, что сочувственно обнял подругу за плечи, дабы морально поддержать ее.       Мысли, тонкой проволокой слагаясь в неоднородные мечты, резко разметались и сложились в одно единственное мнение, которое кажется принцессе верным.       — Да, он будет, — загадочно улыбается Гриффин и, кивая Линкольну на прощание, набирает знакомый номер. Она не уверена, что вновь поступает правильно, но ведь в напоминании бывшего парня Октавии есть что-то такое, что в первую очередь привлекает внимание. Маркус является ее отцом и частью ее семьи. Девушка закрывает глаза, прислушивается к своим чувствам и прикладывает к уху телефон, в котором спустя несколько гудков раздается жизнерадостное «Алло». — Привет, Рейвен, есть минутка?

***

      — Маркус!       Она всегда была ураганом. Торопилась, спешила, неслась сломя голову туда, где кипела жизнь, боролась с желанием помочь всем и каждому, придумывала многочисленные игры и была активисткой по жизни. Рейвен не приходилось просить, она понимала все с полуслова, с невысказанного намека, с искорки в глазах, и когда Кларк Гриффин позвонила ей и с особым трепетом рассказала о своей задумке, девушка зажглась изнутри неописуемым чувством предвкушения. Ей не терпелось приступить.       Ей, право, повезло, что дядя предпочел составить ей компанию и решил, что было бы чудесно пообедать вместе (она ставила всю свою месячную зарплату на то, что ему хотелось обсудить Кларк, прошедший ужин и то, что теперь может измениться), потому что искать его и тщетно пытаться дозвониться не пришлось: он разогревал остатки вчерашней курицы на кухне, ожидая, когда она закончит болтать по телефону.       И вот шатенка на всех порах бежит на кухню, потому что ей необходимо кое-что уладить.       — Маркус, если у тебя есть планы на вечер, немедленно отмени, — воинственно провозглашает Рейвен, усаживаясь на свободный стул, ожидая, когда мужчина поставит перед ней тарелку с едой.       — Я встречаюсь с Келли сегодня, так что проворачивай свои авантюры без меня, — с усмешкой отвечает Кейн, наблюдая за тем, с каким упрямством смотрит на него любимая племянница.       — Позвони и отмени, — настырно бросает она, раздражаясь от того, что эта чертова стерва вновь появляется на горизонте их жизней. Она прекрасно знает, что Келли Маркусу безразлична, а потому не понимает, почему он никак не может поставить точку в этих запутанных отношениях. — Сегодня мы ужинаем с Кларк и ее матерью, и мне не терпится познакомиться с любовью всей твоей жизни, так что отказы не принимаются!       Амплитуда, нарастающая по округу квартиры и за пределами, электризует по самые конечности рук и ног; Маркусу повезло, что он еще не принялся за еду, иначе непременно бы поперхнулся. Он перевел непонимающий, почти возмущенный взгляд на девушку, которая буквально испепеляла его профиль темными глазами и наслаждалась его реакцией на свои слова. Приятно быть центром чего-то особенного и приносить приятные вести (к тому же, упускать возможность познакомиться с женщиной, которую Кейн видел лишь однажды после расставания длиною в семнадцать лет, но которая уже успела разжечь в нем тысячу эмоций).       А пока Рейес фантазирует на тему того, какова Эбигейл Гриффин (он скажет: вредная, дерзкая, необоснованно-грубая, упрямая, необыкновенная), Маркус думает об этой женщине в другом ключе. То, что он с племянницей переступит порог ее дома после того, как она ясно дала понять, что он — нежелательный гость, направляло его к очередной мысли.       — Эбби еще не в курсе, да? — тихо спрашивает и надеется на отрицательный ответ (“Ну что ты, она сама предложила эту идею и очень хочет увидеть тебя”), но, разумеется, заранее в это не верит. И Рейвен не намерена лгать.       — Она не узнает до последнего, — кивает она, сосредоточено прожевывая картошку. Ей становится немного неловко, потому что она ожидала немного другой реакции и немного других вопросов. — Ты же хочешь с ней поговорить, верно? Я уверена, что и ей этого хочется, просто она смущена всем тем, что навалилось на ее, словно неожиданный сугроб летом.       — Ты ее не знаешь, — фыркает Кейн, потому что злится. Ему надоело быть частью постоянного вранья. Им только удалось сбросить оковы прежней лжи, которая неимоверно давила на его совесть, так теперь они вновь ввязываются в событие, которое явно не принесет ничего хорошего. — Нас выставят через секунду после того, как мы переступим порог дома Гриффинов.       — Заткнись, я не хочу слышать ни одного пессимистичного слова, ясно? — резко обрывает Рей и стоит глазки. — Так что, мне позвонить Келли, или ты сам это сделаешь?       И он выдыхает. У него нет шансов победить в споре с Рейвен Рейес, потому что эта девочка (метеор, который, определенно, не знает значения слова “стоп”) чертовски упрямая.       А еще у него есть свои причины для того, чтобы согласиться.