Found You

      Для Эбби это слишком в новинку — знать, что Маркус Кейн поблизости, думать о нем, как об отце Кларк, представлять различные варианты на тему «а что, если бы мы не расстались тогда». Ей бы закричать в голос, но легкие сминает в комки от одной мысли, что все могло произойти в их жизнях совсем по-другому.       Работать сложно, не получается сконцентрироваться на медицинских картах со страшными диагнозами; “золотые” пальцы хирурга непроизвольно дрожат, и ей кажется, что, черт подери, пора что-то с этим делать.       В перерывах между операциями она пьет капучино, заботливо предоставленное ей Джексоном, и вспоминает виноватые льдисто-голубые глаза дочери. И темно-карие Маркуса, в которых всплывает ностальгия, перерастающая в безумную тоску по былому, прошлому, м е р т в о м у — и выдыхает горько, потому что больно до чертиков в грудной клетке, словно кто-то вспарывает предсердия осколками разбитого некогда страстного чувства.       Эбби Маркусом сломлена, растерзана и проклята: его имя зигзагами выведено на ее коже неистовыми линиями — уже не спастись. Она и не надеется на спасение, тонет упрямо в урагане своих чувств, хватая рваными вдохами желанный воздух, но не получая ни капли. Силы потрачены напрасно: чувства так просто не выжечь. Даже если чувства построены на абсолютной высокопарной ненависти (твердо утверждает, но кривит душой).       — Тяжелый день, да? — поинтересовался услужливо Джексон, когда стрелка часов замерла на отметке 18:39. В голове женщины пронеслась мысль о возможном опоздании на ужин, который она сама назначила, но, если честно, домой не хотелось. По-детски, конечно, словно мама накажет ее за двойку в дневнике, вот только речь сейчас совсем о другом человеке. О Кларк, которая наказывает ее за простые материнские истины, которые она вовремя не усвоила, надеясь на благоразумие дочери.       — Ужасный, вообще-то, — мягко улыбнулась Гриффин, подойдя ближе и потрепав помощника по плечу.       — Ты сегодня какая-то грустная, — обеспокоенно вглядываясь в ее лицо, заметил парень, пытаясь по глазам определить, что именно тревожит наставницу. — У тебя случилось что?       — Семейные проблемы, — коротко и ясно ответила Эбигейл, давая понять, что она не намерена обсуждать это. Ей не хотелось произносить вслух то, что накипело в душе за прошлую ночь и новый день, полный ярких и четких воспоминаний, будто и не прошло семнадцати лет. — Мне нужно бежать, встретимся завтра, — она подалась вперед, оставляя легкий поцелуй на щеке Джексона, и направилась к выходу из больницы.

***

      — Ну что, Рей, кажется, все готово.       Кларк Гриффин буквально сияла от счастья, перемешивая нарезанные овощи в салатнице, и краем глаза наблюдала за Рейвен, что вызвалась помочь с ужином. Шатенка колдовала над блюдом, которое с гордостью именовала «Мясо с шампиньонами по рецепту Рейес», и успевала отдавать распоряжения новообретенной подруге, что, к своему сожалению, так и не научилась готовить.       Вечер проходил прекрасно, словно и не было длительных зазывных переживаний, от которых холодило душу, словно гармония восстановила свое существование в этом доме. Девушка с глазами цвета моря увлеченно строгала овощи, крошила их, нарезала закуски и слушала рассказы Рейвен, что не переставала нахваливать Маркуса и приводить различные варианты на тему «почему расстались родители Кларк?». У нее было весьма много историй и задумок, чувствовалось, что эти новости грузом навалились и на ее хрупкие плечи тоже, поэтому она в свободное время обдумывала ситуацию, перевернувшую их мир.       В доме ароматно пахло мясом и грибами, отчего Кларк ощущала непреодолимый голод, и, взглянув на настенные часы, она с едва заметной тревогой произнесла:       — Мама должна скоро вернутся. Было бы здорово, если бы папа уже был здесь, — задумчиво; Гриффин не понимала, что заставило ее отца задержаться, ведь они договаривались встретиться в доме пятнадцать минут назад. — Ты ему не звонила? — обратилась блондинка к Рей, которая не сводила с нее пристального (словно до сих пор не понимала, что происходит), но все же теплого взгляда.       — Маркус большой мальчик, — развязно, будто между делом заявила девушка и передернула плечами. Ласковое «папа» болезненно кольнуло ее в самое сердце, потому что она привыкла, что является единственной любимой дамой в жизни мужчины. Ревность глухо подкралась сзади, но несмотря на нее она продолжила: — Он всегда держит свое слово, ладно? Если мы договорились, что он придет, значит он придет. Может, правда, ему все-таки приспичило увидеть Келли, но я уверена, что ждать осталось недолго.       — Хм, — чуть нахмурившись, произнесла Кларк, и вопросительно приподняла бровь. — Келли?       — Ага. Келли Картвиг. Она влюблена в него по уши и постоянно названивает по четыре раза на дню, — усмехнулась Рейес, продолжая нарезать тонкими ломтиками сыр. Она не смотрела на блондинку, а потому не видела ее реакцию на свои слова.       Разумеется, она ничего об этом не знала, потому что отец ни разу не упоминал женщину, с которой встречался. Почему-то Кларк это немного смутило и одновременно с тем разочаровало; она неизвестно на что надеялась (хотя, впрочем, это вранье). По ее мнению, ненависть и обида матери обязательно должны были вспыхнуть ярко молниеносной, восставшей из пепелище любовью к Маркусу. Она искренне верила, что если любовь между людьми однажды существовала, это сильное тёплое чувство не могло полностью выветриться за года.       А еще малышка Гриффин верила, что абсолютно и полностью контролирует ситуацию, которую сама себе напридумывала, и не ожидала того, насколько её план будет отличаться от выдумки, когда раздался резкий звонок в дверь.

***

      На улице тепло и пахнет душистой свежей сиренью. Терпкий аромат заполняет легкие, и душа буквально расцветает от безграничной красоты вокруг. Отдает влажностью, что оставила свой след после вчерашнего дождя на зеленой траве, и длинные распущенные волосы доктора Гриффин по природе своей словно по команде принялись завиваться в мягкие, чуть неаккуратные локоны. Она вдохнула поглубже, радуясь тому, что весна наконец обосновалась в гремучем Бостоне, и не сдерживая улыбку. Если хочется улыбнуться в перерывах между противной, саднящей под ребрами меланхолией, почему бы не позволить себе отдохнуть от накатившей грусти.       Она видит свою прекрасную припаркованную «Porsche 911» на стоянке у больницы и с облегчением выдыхает: совсем скоро она приедет домой к своей маленькой девочке, чтобы вернуть ее расположение вновь. Не понимает, почему именно ей приходится находить общий язык с дочкой, которую она с самого рождения воспитывала, а не гулящему отцу, который не имеет никакого (будем честными) опыта, но старается об этом не думать. Запрещенная тема.       А потом вдруг замирает на месте, на самой нижней ступеньке, не решаясь сделать еще один шаг, что, несомненно, приблизит ее к Маркусу Кейну, который отчего-то ожидал ее появления в своем грозном внедорожнике. Довольно спокойный, деланно вежливый, с приятной улыбкой на губах при виде ее и хитрыми крапинками в глазах а-ля кофе с молоком. И все, что ей теперь желается, — не умереть после миллиардной дозы драмы в ее жизни.       Неужели она и правда думала, что он не появится?       Нет, Эбигейл Гриффин не была дурочкой с тех пор, как семнадцать лет назад покинула родной дом, дабы вырваться в большой город подальше от лживых слов, пьянящей обиды, невыносимых разговоров и воспоминаний, что обдавали холодом и без того заледеневшее сердце. Она бежала в новый мир в поисках сказки для себя и крохотной малышки под разбитым вдребезги сердцем. Время не устранило давнюю боль и лишь залатало кровавые рубцы, но Эбби и этого было вполне достаточно.       Ей казалось, что ничего уже не может быть для нее страшным. Но, ощутив, как проницательный взгляд Маркуса выбивает почву из-под ног, а из легких — кислород (дивная сирень и свежая выпечка из кофейни через дорогу), едва ли смогла сдержать рвущийся наружу крик: она испугалась.       Он вышел из машины, чтобы им было удобней разговаривать.       — Боже правый, что ты здесь забыл, Кейн? — выплевывает она сквозь зубы, чтобы он понял, насколько неприятна ей столь неожиданная встреча. А сама чуть не захлебывалась в буре эмоций, глотая-глотая-глотая без остатка Его. Глупо до безобразия, но она чертовски скучала по единственному мужчине в своей жизни, что умел выбирать одеколон.       — Ну, нынче на улицах небезопасно, решил о тебе побеспокоиться, — ответил так, будто они старые друзья, которые обожают друг друга подкалывать и непринужденно, без всяких последствий высмеивать. Гриффин терпеть не могла эту игру и не особо запоминала правила.       — Если посмотришь в зеркало, увидишь человека, которому стоит держаться от меня подальше, чтобы мы оба оставались в безопасности, — прошипела Эбби, бесстрашно глядя прямо в глаза своему оппоненту, не желая проигрывать очередную партию в гляделки. — У меня есть при себе газовый баллончик, и я не постесняюсь воспользоваться им в случае чего.       Ей немного не повезло: Маркус времени даром не терял тоже и основы придуманных им игр выучил наизусть.       — Я здесь как раз для того, чтобы твой баллончик остался полным. Кларк позвала меня и Рейвен на ваш семейный ужин, и я не хотел, чтобы это стало неприятным сюрпризом.       — Если не хотел, мог бы не соглашаться, идиот. Мне что, придется тебя терпеть весь вечер? — разозлилась еще пуще доктор, невольно вздрогнув, когда услышала чужое женское имя.       — Ага. Формально, есть еще Рейвен. Она давно хотела познакомиться с тобой, — словно ничего не замечая, поведал по секрету Кейн и улыбнулся своей фирменной улыбкой, от которой обычно дамы сходили с ума. Вот только на мать его ребенка это действовало в обратном направлении: руки чесались, потому что не терпелось стереть ухмылку с его лица.       — О, пожалуйста, сделай доброе дело – избавь меня от своей подружки. Мой семейный ужин должен был принести мне радость от того времени, что я проведу наедине с дочерью, а теперь это все стремительно обретает очертания некоторого сумасшествия.       — Нет-нет, Рей моя племянница, тебе не о чем переживать, Эбс, я свободен.       «Свободен». На выдохе, легко и как бы между делом, вскользь. У Гриффин в груди свербит жгутом, он вертится и хочет оттолкнуть Маркуса, потому что, Господи, как сильно от него веет спокойствием. Тот, кстати, смеет подмигнуть ей сразу после фразы, и этот жест со стороны заставляет ее нервничать снова: ему нельзя быть таким обаятельным.       Тоненький голосок в ее голове сопит во все горло о том, что нужно скрываться как можно скорее, потому что ей одной не устоять. Они наедине, и по иронии судьбы Эбби должна была совершить ошибку, которая все перевернет вверх дном. Бессонная ночь отзывается в висках громким эхом, напоминая, сколько слёз было потрачено на всю ее жизнь на долбанные мысли о нем, и у нее нет сил спорить.       Он, черт тебя дери, свободен.       — Давай проясним, Кейн. Во-первых, мне глубоко плевать, свободен ты или же нет, потому что… Да катись ты к черту! И во-вторых, что не менее важно, для тебя я Эбигейл, а лучше вообще не называй меня по имени и не говори со мной, — грозно заявляет она и смотрит на него свысока, хотя он выше ее на полголовы (если бы Эбби сняла свои безупречные туфельки на каблуках — на целую голову).       — Послушай, я здесь не для того, чтобы занимать твое место в жизни Кларк, ладно? — предпринял попытку нормально обсудить момент, который больше всего его беспокоил. Ему не хотелось становится заклятым врагом женщины, которая когда-то успешно заменяла ему кислород. Даже спустя семнадцать лет он не перестанет уважать ее несмотря на то, что они оба натворили. — Я просто хочу занять свое и стать для нее настоящим отцом. Дай мне шанс, который отняла у меня много лет назад.       Она безусловно поддалась чарам и даже позволила себе подступить ближе, но последнее высказывание больно резануло заострённой иглой по рваным краям заживающей новой раны. Эбби хочется возопить сравни с Банши, ибо она питала своеобразные надежды на совершенствование Маркуса за столько лет, но уставы этого треклятого Кейна, как выудилось, совершенно претили ее мечтам.       Ничего не изменилось с тех пор, как он был для нее важен, и прошедшие годы, что привнесли в ее существование значительные громкие перемены, обошли стороной его душу. Он остался таким же упрямым гордецом, не признающим свои ошибки, а ведь она почти поверила ему, почти подпустила к себе и почти вклинила его имя в свое сердце в н о в ь. На страх и риск, который должен был оправдаться в ее глазах, но предпочел не сдавать позиций сукиного сына.       — Ты хочешь сказать, что я виновата? — буквально захлебнулась собственным негодованием Эбигейл, готовая вцепиться ногтями в симпатичное (но совсем немолодое) лицо Маркуса, чтобы выцарапать на постаревшей коже свою боль. — Ты точно пришел за новым шансом, а не за тем, чтобы я тебя убила? Потому что, знаешь, лично я сейчас склоняюсь ко второму варианту!       — Не хочу казаться ублюдком, но да, я думаю, что твоя вина определенно присутствует, — поднимая руки в знак капитуляции, он пожал плечами весьма неопределенно, отступая на шаг. — Эбс, мы оба виноваты, и у нас обоих есть шансы для того, чтобы все исправить.       — Меня зовут Эбигейл, и я не хочу тебя прощать, потому что ты ведешь себя как кретин. Но Кларк наверняка никогда меня не простит, если я сейчас тебя прогоню, поэтому садись в машину и… — выдыхая, она краем глаза увидела, как он делает шаг к ее автомобилю, и новая бурлящая волна злости прошлась по тугим венам. — В свою машину, дуболом! Если сядешь ко мне, я намеренно впечатаюсь в какое-нибудь дерево с твоей стороны, а потом найду слова для того, чтобы объяснить Кларк, что это всего лишь случайность!       — Ты выглядишь как маньячка, дорогая, — усмехнулся Маркус, еле сдерживаясь, чтобы не захохотать в голос. Определенно, новая Эбигейл Гриффин нравилась ему все больше. — Кстати говоря, если мне позволено называть тебя только полным именем, я хочу, чтобы ты тоже делала это. Мне нравится, как ты произносишь мое имя.       Едва заметный флирт сносит ей крышу, но Эбби не подает виду: хмурится, таит в коньячных глазах многолетнюю обиду и смаргивает остатки смелости. И все, что ей остается, заявить прямо противоположное тому, что она на самом деле чувствует.       — И я снова ненавижу тебя, чертов ты Маркус Кейн!       Скрывается в автомобиле, словно тот сможет защитить ее от всех бед на свете, и вдруг сама себе улыбается в зеркало, потому что ей так хочется, потому что от этого ее душа действительно цветет не хуже ароматной сирени, потому что она испытывает то, чего давно желала всем сердцем, с тем, кого любила так долго.       Сомнительное счастье растекается по крошечным артериям ядовитым плющом, навевая запретные мысли. Но Эбби впервые в жизни (которую она помнила) плевать на правила: она не позволит злости поглотить нутро, что поблескивает на солнце апельсиновой корочкой мелькнувшей в сознании (но не осознанной) любви.       И эту улыбку Маркус случайно заметит, когда проедет мимо, пусть она и увернется от его пристального взгляда. И все наконец поймет.       Эбс была права — он конченный придурок.

***

      Девочка не ждет гостей, как, впрочем, и свободы от нагнетающего атмосферу чернично-черного, тлеющего на закате небосвода. Девочка не ждет прощения, хотя в собственной реальности тысячу раз представила, как получает заветное «прощаю». У нее под ложечкой свербит, а в жилах стынет кровь от одного упоминания ее проблемы — и когда только идеальная школьная Королева превратилась в забитую простушку в растянутой майке брата и с разводами вчерашнего макияжа под глазами.       Ведется отсчет в километрах ее загнанного несчастья, пока она жалеет-жалеет-жалеет себя, перечитывая старые переписки, сохранившиеся в телефоне. Октавия сама себя не узнаёт и думает, что ее адски нагло подменили, и ей даже не с кем поговорить, потому что она снова одинока. Брата рядом нет, и она понятия не имеет, куда он ушел, пока она спала.       Она не уверена, что вновь не спит.       Спасительный звонок в дверь выходит на первый план: самобичевание может немного подождать. Ей не хочется подходить, немедленно приводить себя в порядок и строить из себя вежливую, но ей жизненно необходимо обмолвиться с кем-то хотя бы вскользь брошенным словечком.       Девочка упрямо всхлипывает напоследок, трет длинным рукавом щеки, стирая с них собственное сумасшествие, и направляется к двери. В висках отстукивает ритмично “хоть бы Кларк, хоть бы Кларк”, но сжалились над ней совсем другие Боги.       — Линкольн? — имя, что раньше теплилось в груди, казалось совсем чужим и отстраненным; в отличие от его лица, что по-прежнему манило О. Протянуть руку и прикоснуться к смуглой щеке равняется с горением в огне по своей же воле. Это самоубийство.       — Привет, Октавия, — он мягок и лениво прекрасен. Не похоже, что хочет сломать то, что она успела воссоздать по чертежам прошлого. — Впустишь?       У него в ладонях снова ее сердце, и ей ужасно хочется его вернуть. От отчаяния ее отделяют лишь теплые руки Линкольна, бережно переплетенные с ее пальцами, его прерывисто-рваное дыхание от дурманящей близости и тихий шепот, слетающий с губ, что уверяет: все будет хорошо завтра, девочка, только выслушай. И она не может, черт-черт-черт, сопротивляться, потому что ей правда хочется забыть и одновременно с тем правда хочется вернуть.       Она уверена, что сломается, если позволит ему говорить, но, принимая его вновь в свое окружение, напротив крепнет. Боль, сдавливающая горло, отступает на задний план. Она с ним; разве остальное важно?       — Я должен сказать кое-что, и тебе не стоит меня перебивать, хорошо?       Уайт серьезен, и Октавия пытается вспомнить, когда же он в последний раз ей улыбался. Она скучает по его улыбке.       — Я был никем. Никакие оценки, никакие друзья, никакие шансы на счастье. У меня не было возможности вырваться из этого омута, и меня совершенно не замечали люди как моего возраста, так и ребята постарше. Я не выделялся, и меня это вполне устраивало: никакой мальчишка-невидимка, которому даже не требовался плащ для того, чтобы скрыться. Учителя не помнили мое имя на слух и не могли сообразить, кем я являюсь.       Ему не требовалось об этом напоминать: девушка прекрасно знала, как сложно ему было влиться в дружный (нет) школьный коллектив и заявить о себе. У нее мурашки по коже от его опасно-влюбленного взгляда, ей бы заткнуть его, чтобы не слышать продолжения, но с места сдвинуться не так просто.       А он продолжает.       — А потом безымянному мальчику улыбнулась самая красивая девочка, которую он видел в своей жизни, и он стал кем-то большим. Он вырос в собственных глазах, решил заняться спортом, чтобы было что показать ей, чтобы она смогла оценить его силы. Ему потребовалось время для того, чтобы добиться успехов в баскетболе, но его подбадривала теплая улыбка девочки, что отпечаталась в сознании раз и навсегда.       Слезы застывают на щеках мгновенно. Голос бывшего возлюбленного такой ласковый, что у нее в душе теплится надежда на то, что они вместе все преодолеют.       — Его заметили, приняли в команду по баскетболу, стали узнавать одноклассники и ребята из других классов. Его имя было на слуху у каждого, когда он стал капитаном, и стройные черлидерши собственноручно стали вешаться на его шею. Но ему не нужны были они; лишь девочка, которая улыбнулась ему случайно, которая помнила его имя с самого начала.       — Я слышала это сотню раз. Это сейчас не имеет значения, так что если это все, о чем ты хотел сказать, можешь идти, — ей боязно, что он вдруг откажется от своих снов, и ей легче оттолкнуть его, чем сделать первый шаг.       — Я не могу без своей девочки, О. Я не могу жить и знать, что ты мне больше не улыбнешься. Я был уверен, что справлюсь, но я так скучаю по тебе, не передать словами, — признается парень, и пытается по ее глазам понять, что она чувствует.       — Я не лучший человек для тебя, Линк. Я постоянно подвожу людей, которых люблю и которые любят меня.       — Людям свойственно ошибаться. Не стоит ставить на себе крест из-за одного проступка.       — Я рассказала Эбби про Маркуса. Кларк ужасно разозлилась и назвала меня предательницей. Я ее даже не виню, потому что она ахерительно права, — в горле ком, и истина слетает с ее губ чудным дуновением ветра. Октавия прикрывает усталые глаза и поддается нежным прикосновениям Линкольна, согревающим и судорожно выталкивающим прошлую обиду из глубины грудной клетки.       — Тебе, конечно, не следовало делать это, но теперь уже невозможно переиграть сей этап. Объясни подруге, что толкнуло тебя на признание, может, она поймет твои чувства, — успокаивающе произнес парень, ласково касаясь пальцем ее щеки, поражаясь тому, что ее кожа на ощупь чертовски мягкая. — Все мы знаем, как трудно поступить правильно, не свернув при этом на дорожку зла, так что у тебя есть все шансы получить прощение, — улыбнувшись ей своей самой убедительной улыбкой, продолжил Линкольн, а затем, игриво выгнув бровь, спросил то, что его больше всего волновало: — А я… Я могу рассчитывать на прощение?       — Твоя взяла, — будто нехотя протянула Октавия, затеяв какую-то свою весёлую игру, но через мгновение широко улыбнулась, не скрывая свалившегося на ее голову счастья (ведь она уже и не предполагала, что ее карма сработает в ее пользу). — Спасибо, что сказал мне все это. Люблю тебя.       — Люблю.       И уже ничто не может, кажется, встать между с мальчиком, в чьём сердце поселился свободный лучик ослепительного солнца, и девочку, у которой вечно полярно-холодные руки. Октавия у Линкольна в болевых потоках сердечной артерии, но уже не причиняет боли; черные полосы скапливаются ядом в их жизнях и медленно-медленно покидают границы их существования.       Потому что они наконец вместе.

***

      У Кларк Гриффин привкус мятной жвачки на кончике языка и огромная вера в свою способность создавать неловкие ситуации такими неуверенно-милыми, что невозможно злиться долго. А еще она верит (хочет верить) в мудрость собственной матери, которая просто не может не простить своего глупого ребенка, что немного заигрался во взрослого.       Маме тяжело; на маму навалилось все сразу. Эбби, разумеется, всегда примет любые неприятности близко к сердцу и ни за что не перестанет мусолить эту тему, пока не найдет умное решение. Она много думает и мало спит, рассеянно оглядывает просторы своего же дома и практически не разговаривает с окружающими людьми. Кларк ненавидела, когда мать неосознанно закрывалась от посторонних глаз в складках одеяла на целые сутки и оставляла назойливые звонки без ответа: значит, ей совсем нечего сказать.       Слово ‘помощь’ всплывает в сознании болезненной ассоциацией к имени матери, и блондинка по-детски наивно полагает, что Эбигейл станет лучше за совместным ужином в честь воссоединения семьи. За сомнительными надеждами облегчить страдания мамы девушка прячет витиево-атласные мечты о крепкой близости с родными.       Когда Кларк видит на пороге дома Гриффин родителей, что держались на расстоянии (мать недовольна и нахмурена, нервно отстукивает ногтями по коже сумки; отец спокоен и расслаблен, сохраняет дистанцию, потому что ощущает напряжение со стороны Эбби, но при этом мягко улыбается собственным мыслям), у нее от шока сводит скулы.       — О Боже, — вырывается у нее, но она храбрится и все же любезно выдает: — Вы встретились на подъездной дорожке?       — Он караулил меня на парковке при больнице, чтобы сообщить, что нам придется есть за одним столом этим вечером. У меня моментально пропал аппетит, если тебе интересно, — коротко пояснила Эбигейл, чтобы больше не возвращаться к этому разговору. Ей сложно сосредоточиться на эмоциях, потому что она чувствует, что в доме изменилось нечто особенное. Начиная от аромата чего-то прекрасно запеченного и заканчивая легким шлейфом неизвестных ей духов.       — Мам, мне нужно…       — Чем это пахнет? — перебивает дочь женщина по нескольким причинам одновременно. Ее не волнует, что скажет в свое оправдание Кларк, потому что изменить это явно теперь уже не выйдет – это раз. Вторым пунктом, несомненно, является пара женских туфель, что не принадлежат никому из маленького семейства Гриффин.       Видимо, дама, что разбила атмосферу абсолютного безразличия к дому, став ненадолго хозяйкой на кухне, поспешила представиться сама. Она появилась в прихожей в растянутой старинной майке, черных легинсах и самых мягких тапочках в доме, которые обожала носить Эбигейл. Девушка оказалась смуглой шатенкой с солнечными задоринками в неясном кружеве темно-карих глаз и широкой искренней улыбкой на губах. От нее веяло уютом и добропорядочностью.       — Это самое вкусное мясо с шампиньонами по рецепту Рейес, — гордо заявила вдруг она, не стесняясь подбирать выражения. Вряд ли она была хвастливой, просто хотела произвести приятное впечатление. — А вы, между прочим, одна из самых красивых женщин, которых я только видела, — после некоторой паузы (разглядывание незнакомки заняло несколько секунд) призналась Рейвен, а потом подошла ближе к Маркусу, приятельски пихнула его локтем в бок и шепнула: — Гораздо лучше Келли.       — Келли? Еще одна племянница? — хмыкнула Эбби, хотя не хотела слышать ответ. Она собиралась поскорее убежать в столовую, потому что нежный мясной аромат буквально разрывал ее ноздри.       — Ладно, давайте освободим прихожую и приступим к ужину, потому что мне не нравится то, о чем идет речь, — предложил Маркус, избегая неприятной темы для разговора. Особенно в обществе женщин Гриффин, каждая из которых с недавнего времени начали представлять для него особую ценность.       — Ты просто мастер срывать беседы, — показала ему язык довольная Рей, но была не против того, чтобы перебраться в место попросторнее.       Как, впрочем, и остальные.       Обстановку нельзя было назвать опасной, неопределенная слаженная гармония появилась в воздухе, и даже обманутая мать взяла на себя смелость расслабиться под взглядом новоиспеченных членов своей семьи. Она глубоко вдохнула и выдохнула, осторожно прошлась взглядом по профилю Маркуса, который мимолетно обнял ее дочь, и стянула с плеч излюбленный строгий пиджак, бросив его на тумбочку (хотя обычно так не поступала).       Эбби знает, что упустила момент, когда может повлиять на результат юношеского максимализма. Она понимает, что однажды ей бы пришлось так или иначе столкнуться с проблемой, появившейся из-за внутренней силы ее девочки. Кто знал, что сила Кларк может оказаться слабостью Эбигейл?       Маркуса теперь не прогонишь; девчонка за своего отца будет бороться до последнего вздоха. Никого не волнует, что об этом думает женщина с поломанной судьбой, у которой целая коробка в залежах драгоценных воспоминаний. Эбби знает, что его присутствие придется принять. Эбби знает, что на самом деле он всегда был рядом с ней. Изо дня в день. В недрах загнанного в тупик сердца.       Она скидывает туфли, сует босые ноги в пушистые тапочки и следует по пятам за делегацией из родственников, которые на ходу шутили и смеялись, говоря о чем-то своем, во что Эбби еще не посвятили.       — Мам, можно тебя на минутку на кухню, пока Рейвен и папа располагаются в столовой? — внезапно оборачивается к ней дочь и вопросительно-умоляюще смотрит, словно от этого зависит вся ее жизнь. Женщина устало кивает: отказать ребенку превыше ее возможностей. — Знаю, что ты недовольна тем, что я их пригласила, но будь любезной, пожалуйста. Ты очень злишься, да? — вопрошает Кларк, когда они чуть отходят в сторону, и шепчет о дурманящем и пока непонятным. Ей хочется разобраться.       — Просто ненавижу сюрпризы, — отрезает старшая Гриффин и на секунду прикрывает глаза, боясь расплакаться. Ей действительно чертовски больно от каждого косого взгляда ее девочки, будто та нарочно отталкивает и холодно бросает: не твоя.       — Раньше ты любила сюрпризы, Эбс, — неожиданно вклинивается в беседу Маркус с явным намеком на прошлое, от которого у бывшей возлюбленной сжимается в груди от ощущения уязвимости. — Помнишь, как мы ночевали в доме с привидениями?* Мне казалось, тебе очень понравилось.       Нахлынувшие красочные воспоминания отчетливыми картинками всплыли в сознании, и ей едва хватило минуты для того, чтобы прийти в себя. Они — молодые, ртутно-кислотные, с гнойными переплетениями мук и любовных язв на изогнутых линиях вен на полуприкрытых веках — отравлены тем, чего уже не вернуть (или возможно; но не кажется таковым). Осколки буравят изнутри, дырявят легкие; яд заполняет прорехи в дыхании.       Ту ночь она никогда не забудет.       — Кажется, тебе велели располагаться в столовой, Кейн! — ехидно твердит Эбби, и ему, по правде говоря, она такой нравится гораздо больше, чем та, которую он знал много лет назад.       — А тебе – быть любезной, — парирует он и улыбается еще шире, изучая-изучая-изучая каждую перемену в ней.       Рейвен, что замерла неподалеку со стаканом апельсинового сока в руке, с интересом следила за развитием легкой перепалки и тихонько хмыкала себе под нос. Она так невероятно мало знала об этой женщине, что когда-то заворожила самого Маркуса Кейна и влюбила его в себя, но ей уже безусловно нравилась Эбби, и она была готова сражаться за то, чтобы каждый в сложившейся ситуации получил хоть капельку любви, внимания и поддержки.       Она искоса взглянула на Кларк, на лице которой застыла неуверенная полуулыбка, и девушка, поймав ее взгляд, звонко рассмеялась.       — Эй, ребята, я люблю вас, но, Богом клянусь, вы оба получите сполна, если не прекратите ругаться! — весело предупредила она, тряхнув светлыми волосами, что рассыпались по плечам воздушными локонами. Рейвен прыснула, наблюдая за реакцией родителей блондинки, что моментально забыли друг о друге и повернулись к дочери.       — Вы воспитали тирана, мисс Гриффин, — со смехом добавила Рейес, делая большой глоток из стакана с соком.       — Зови меня Эбби, милая. Чувствую себя старой.       — А почему это ей можно, а мне нельзя? — возмутился Кейн, снова начиная игру, желая выиграть этот дружеско-вражеский поединок с дамой, которая (как и прежде) по-особенному влияла на него.       — Тебе напомнить, где ты должен быть? — поддержала очередную схватку Эбигейл, с удовольствием готовая отстаивать собственные интересы наравне с Кейном. Отчего-то переживать новый для всех них этап жизни было легче, если давать себе волю расслабиться и устроить некий протест.       — Вам напомнить, что случится, если вы не перестанете спорить, м? — опять же переводит все в шутку Кларк. Она пытается выглядеть по-взрослому строгой и неприступной, но не может не улыбнуться, когда замечает между делом в глазах матери мелькнувшие задоринки.       Вечер начинается неплохо, во всяком случае, ожидаемого скандала на первом плане не дожидается никто из присутствующих. Младшей Гриффин не слишком понравилось вмешательство отца, так как она была уверена, что сама способна загладить конфликт с матерью (так было бы правильней), но она не может отрицать то, что это вышло ей на руку. И ей нравилось то, что люди, объединённые общими теплыми воспоминаниями и прошедшим временем, могли вести себя так, будто не расставались много лет назад. И все ради дочери.       — Надо срочно всех вас накормить, пока вы не подрались, — озвучивает общую мысль Рейвен и по-хозяйски достает из шкафчика четыре чистые тарелки.       — Отличная идея, Рей, — поддерживают остальные, и пока удовлетворенная Кларк под предлогом уводит отца к столу в гостиной, Эбби остается наедине с племянницей Маркуса, чтобы помочь ей накрыть на стол.       Это не кажется неловким: шатенка точно проделывала подобные операции на протяжении долгого времени, потому что резво носилась от холодильника к столу, распаковывая, перемешивая, накладывая и так далее. Кажется, на кухне за плитой ей не было равных. Подобным старшая Гриффин, увы и ах, похвастать не могла, потому что все свободное время старалась посвящать всем детям в своей жизни. У нее не было времени открывать для себя новые горизонты.       — Итак, мисс… Эбби, вы работаете в больнице? — решила нарушить молчание Рейвен, поворачиваясь к матери блондинки, чтобы протянуть ей полотенце.       — Да. Я ведущий хирург.       — Как круто! А в семье Маркуса все так или иначе были связаны с бизнесом, а он решил создать свое дело. Его фирма – частное охранное предприятие – занимается, непосредственно, охраной и защитой всяких там “больших шишек”.       Очевидно, девушка не очень разбиралась в рабочих делах своего опекуна, но думала, что посвятить Эбби в курс дела просто обязана.       — О, так Маркус, значит, паршивая овца, что отделилась от стада? — Гриффин вовсе не хотела обидеть бывшего, скорее, она продолжала начатую партию. Ей нужно было обязательно почувствовать свой успех, задеть обидчика (лучше поздно, чем никогда).       Рейвен, кажется, отнеслась к ее фразу благосклонно и даже вежливо посмеялась над шуткой, но в силу своего возраста (она была крайне уверена в том, что достаточно взрослая для важных вещей, хотя бы косвенно связанных с ней) все же решила вступиться за дядю.       — Знаю, у вас с Маркусом конфликт, — уклончиво отворачиваясь от Эбигейл, мудро изрекла девушка, — но вы не должны распространять его на Кларк. Не могу не заметить: она по-настоящему счастлива рядом с ним, она часто смеется и внимательно слушает каждую его реплику. У него талант быть отцом.       — Неужели? — хрипловато поинтересовалась Эбби, потому что на самом деле ей не хотелось ничего об этом слышать. У нее сложилось собственное мнение, и она правда боялась, что случайный диалог с племянницей бывшего мужчины умудрится поменять ее взгляды.       — Я была подростком, когда мои родители погибли, и Маркус стал моим законным опекуном, ибо никого ближе у меня не было, — Рейес ненавидела делиться личной информацией и переживаниями, которые до сих пор больно укалывали ее в самое сердце, но подумала, что в данной ситуации это может послужить отличную службу. — У него не было опыта, как и не было выбора. Я его обожала малышкой, когда он дарил мне на день рождения дорогущие подарки, я по нему скучала, потому что виделись мы раз в полгода. Но я вела себя воистину по-дурацки, когда он забрал меня к себе, строила козни и не воспринимала его просьбы и советы всерьез. Он умница, честное слово, справился, завоевал доверие.       Пока шатенка обнажала рассеченную напополам душу, старшая Гриффин искала в себе силы не расплакаться. История сильной девочки с искренней доброй улыбкой сильно отпечаталась в ее сознании чернильно-черным пятном, и Эбигейл вдруг стало так странно-стыдно перед этим человеком за все гадости, что она на него повесила в своих мыслях.       — Боже мой, — пробормотала она, упираясь руками в столешницу, чтобы внезапно не упасть. Слабость окружила серебристой пеленой, не позволяя быть в порядке. — Мне так жаль твоих родителей, это такая трагедия! — женщина неуверенно протянула руку, сжимая тонкое запястье Рей в знак поддержки, и та с улыбкой отозвалась на сочувствие.       — Он меня спас, Эбби. Дай ему шанс.