In The Open Sea

      Я захожу в зал последняя, замечая распорядителей, уже изрядно уставших, все также сидящих за едва заметным электромагнитным полем. Их алкоголь и еда, постоянно пополняемая безгласыми, никак не заканчивается. Миротворцы старательно пытаются не дать мне увидеть картину, нарисованную моим предшественником — Питом, но я успеваю разглядеть совсем немного — умиротворённое лицо Руты с закрытыми глазами, и это заставляет меня злиться. Сноу погубил стольких детей, и теперь он может избавиться и от моего ребёнка вместе со мной. И я вдруг понимаю, что не хочу показывать свою слабость, и смаргиваю образовавшиеся в моих глазах слезы.       Вяжу петлю и подвешиваю её наверх, вспоминая, как это делал Финник на тренировках. Схватив один из манекенов, я спешу подвесить его на петле. Тороплюсь, боясь не успеть по истечении моего времени. Последнее, что я делаю, — нахожу ягодно-красную краску и пишу всего лишь два слова на манекене, скрывая его собой. А когда заканчиваю, то с вызовом смотрю на удивлённые лица распорядителей. И лишь Плутарх позволяет себе надменно улыбнуться, разглядев мою надпись:       СЕНЕКА КРЕЙН.       Уходя, я слышу, как несколько бокалов разбиваются, а моя баночка с краской, которую я бросила через плечо, несколько раз звонко ударяется о пол, и все это ягодное месиво разбрызгивается на мой манекен       Пит, должно быть, сейчас вместе с Хеймитчем в нашем пентхаусе, потому как ни того, ни другого я не нахожу поблизости, а ведь так хотелось рассказать все, что я сделала. Теперь мне лишь интересно — возможно ли получить за индивидуальный показ ноль баллов.       В гостиной я никого не нахожу и сразу устремляюсь в свою комнату, где меня, видимо, все это время ожидал Пит. Его растерянное лицо развёрнуто в сторону окна, раскрасневшиеся ладони неустанно трут друг друга, выражая все волнение их обладателя, услышав щелчок двери, которую я поспешила закрыть, Пит обращает своё внимание на меня и поднимается с кресла, моментально захватывая меня в свои крепкие объятия.       — Ты нарисовал Руту, не так ли? — сразу спрашиваю я, сцепляя свои руки за спиной Пита.       — Надеялся показать им, какой ценой они получают своё превосходство над нами, — немного сконфужено отвечает он, нервозно поглаживая своим ладонями мою спину. — А ты? Что ты сделала?       — Я подвесила манекен и написала на нем имя Сенеки Крейна, — возле моего уха звучит лёгкий смешок, и я позволяю себе крепче прижаться к парню.       — Интересно, они могут дать нам ноль баллов? Я бы не удивился, — теперь моя очередь засмеяться, ведь я думаю сейчас об этом же.       Когда приходит очередь рассказать о наших показах всем остальным, я крепко сжимаю ладонь Пита, ища поддержки. Эффи вскрикивает и начинает причитать, что так мы только нажили себе лишних врагов, ведь нельзя идти против власти — а наш посыл такими действиями именно такой. Хеймитч даже не удивляется и продолжает хлестать свой алкоголь даже тогда, когда мы все вместе перебираемся ближе к телевизору. Цинна и Порция ободряюще кивают нам, но в их глазах видна толика волнения.       Экран загорается и на нем начинают один за другим сменяться трибуты дистриктов и их баллы, которые совершенно никого не удивляют. Каждый из этих победителей уже убийца, поэтому я неотрывно слежу за сменяющимися фотографиями, и думаю, как быстро они смогут избавиться от меня и Пита. Когда на экране вспыхивает фотография Пита и его балл, в моих глазах вдруг неожиданно все мутиться, а затем появляется моя собственная фотография, и я растираю свои глаза, стремясь избавиться от мутной пелены. Мне не показалось, нам обоим дали дюжину баллов. Впервые в истории Игр. И я понимаю, что теперь мы стали главными мишенями. А Хеймитч только подтверждает мои мысли, снова советуя нам поскорее найти союзников.       Я увлекаю Пита в свою комнату до того, как он решит уйти спать к себе, и предлагаю остаться со мною на ночь. Но потом Пит все же уходит в свою комнату, но лишь для того, чтобы переодеться. Уже в своих спальных штанах и футболке он возвращается ко мне, тоже приготовившейся ко сну, и сразу ныряет под одеяло. Я прижимаюсь к его горячему телу, а его пальцы умело расплетают мою косу и начинают перебирать мои волнистые волосы. Мне так приятна эта ласка, что я только пододвигаясь к нему и, наконец, даю волю слезам, которые мучили меня изнутри все это время. Пит нежно гладит меня по голове и спине, успокаивая. А я понимаю, что совсем скоро могу потерять все, что имею. Пит может умереть, так и не познав взрослой жизни. Я могу умереть, защищая Пита, и жалею лишь о том, что вместе со мной умрет наш с Питом ребёнок, даже не увидя света. И мне становиться так тоскливо и плохо, что я ищу поддержку лишь в объятиях Пита, в его сильных руках, в его ласкающих мой слух словах и в чистом взгляде голубых глаз.       — Я так виновата перед тобой, — вдруг говорю я, чуть успокоившись и начав утирать слезы.       — Не думай так, только не сейчас, — Пит поглаживает меня по голове, и я опускаю её на его могучую вздымающуюся грудь, стараясь впитать в себя всю уверенность и силу Пита. — Тебе нужно выспаться, как и мне, — заключает Пит, и его тёплая ладонь ложится на мой живот и лёгкими движениями начинает поспешно гладить его, даря мне умиротворение и успокоение. — Ты не против? — он опасливо глядит в мои глаза, но я без сомнения киваю ему, и он продолжает эту незатейливую ласку.       Наутро мы узнаем из записки, принесенной нам Дарием, что мы не нуждаемся в наставлениях после вчерашних индивидуальных показов, и наш день оказывается полностью свободным. Пит предлагает провести его на крыше, и я охотно соглашаюсь, радуясь тому, что этот день мы можем провести вдвоём. Мы собираем пледы и подушки и направляемся наверх, заказываем туда еды на весь день и решаем не спускаться до самой ночи.       Пит отчаянно не касается темы Бойни и всего, что с ней связано, зато охотно поддерживает иные разговоры, которые касаются чего-то совсем простого. За весь день мы, как и хотели, ни разу не спускаемся вниз, неустанно наблюдая за сменяющим свои краски небом, тянущимися через все голубое полотно облаками и далекими зелёными полями на самом горизонте. Цветущий сад на крыше теплится на солнышке, одаривая своими невероятно яркими красками все вокруг. Пит, захвативший с собой альбом, рисует все, что только покажется ему хоть каплю прекрасным, но все-таки на большинстве листов изображена я. Мы вместе загораем на солнце даже тогда, когда оно, казалось бы, спряталось за небольшим облачком. Наша игра с яблоком постепенно начинает надоедать, но и тогда мы не прекращаем, внимательно следя за тем, как оно упруго отскакивает от силового поля и летит прямо нам в руки.       Нас никто не ищет и даже на ужин не зовёт, но это нас нисколько не расстраивает. К вечеру, когда солнце уже начинает плыть вниз, я удобно устраиваю свою голову на ногах Пита, который беззаботно начинает перебирать мои волосы, и, на секунду остановившись, он шепчет:       — Разрешаешь?       — Разрешаю, — без сомнения отвечаю я, чувствуя невероятное тепло, которое Пит передаёт мне такой лаской.       Уставшая, я прикрываю глаза, позволяя взять верх надо мной моим ощущениям. Пит продолжает расплетать и заплетать мою косу, расчёсывая волосы пальцами, а я постепенно засыпаю, крепко сжав одну руку Пита. И когда в полудреме я слышу его тихий голос, то мгновенно распахиваю глаза и замечаю, что он совсем близко наклонился к моему лицу. Я поворачиваю голову и вижу раскинувшееся над нами закатное небо, приятного тёплого оттенка оранжевого.       — Это невероятно! — восклицаю я и, покрепче взявшись за руку Пита, я приподнимаюсь.       — Подумал, что ты захочешь это увидеть, — он касается губами моего виска, и я млею от его нежности.       — Спасибо, — благодарю я его, понимая, что не именно за этот момент, а за весь этот день, что он провёл со мной. Надеюсь, что и Пит это понимает.       Солнце неизменно быстро заходит за горизонт, оставляя нас лишь в свете новоявленного полумесяца. Пит крепко обхватывает меня руками, усаживая к себе на колени, и прижимает меня к себе, будто безмолвно прощаясь. Я мысленно обещаю себе, что в любом случае буду всегда на его стороне и буду защищать его до последнего, и умру, если это будет цена его спасению.       Звёзд на небе практически не видно, не то, что у нас в Двенадцатом, который по ночам усыпан миллиардами желтых точек. И все же я продолжаю любоваться тёмным небом, но потом прячу своё лицо на плече у Пита, который, не переставая, гладит меня по спине и голове.       Ночь мы проводим также в обнимку в комнате напарника, и наутро, когда меня будит команда подготовки, я тихонько шикаю на них, надеясь, что они не разбудили Пита, устроившегося у меня под боком. Но увидев мирно сопящего парня, я спокойно выдыхаю и совсем беззвучно покидаю комнату, оставляя Пита спать до тех пор, пока и его не заберут.       На удивление, я чувствую себя невероятно бодрой и позже понимаю, что на это сказался здоровый сон без единого кошмара. Даже стилисты отмечают здоровый вид моей чуть порозовевшей кожи и светящийся взгляд. Процедур с моим телом совершается не так уж и много, по крайней мере, теперь меня лишь намазывают кремом и питательным маслом, подравнивают ногти и делают свежий маникюр, волосы чуть подстригают и собирают в причёску. Команда не может сдержать слез, очевидно, и не надеясь увидеть меня вновь после Бойни. И их простые слова прощания звучат для меня как приговор, разбивая мне сердце.       Еле сдерживая слезы, они покидают мою комнату, оставляя меня с Цинной, который принёс огромный чехол, и мне не терпится увидеть, что же там на этот раз.       — Особый заказ президента Сноу, — без лишних слов говорит Цинна и расстёгивает чехол.       Это одно из тех платьев для свадебной фотосессии, которое богато украшено жемчугом и выполнено из тяжёлого шёлка. Глубокий вырез этого белоснежного творения и длиннющие рукава заставили меня болезненно вздохнуть.       — Нас даже не спрашивали, Сноу настоял, чтобы ты появилась в этом.       Сноу всегда знал, как заставить меня страдать, и теперь, глядя на это подвенечное платье, я чувствую, как моё сердце болезненно ноет, а в голове то и дело появляются наши с Питом образы с несостоявшейся свадьбы. Должно быть, именно этого и ожидал Сноу — меня должны преследовать мука и боль до самого конца.       — Я тебе помогу, — стилист помог влезть мне в платье, но вот застегнуть его оказалось довольно сложной задачей. — Знаешь, тебе нужно было меньше налегать на капитолийские сладости, ты явно поправилась, — я чуть улыбаюсь и прошу не затягивать сильно корсаж платья.       — Нужно будет снова кружиться? — спрашиваю я, глядя на себя в зеркало и оценивая проделанную стилистами работу.       — Только в самом конце. Я подам тебе знак, — Цинна делает последние штрихи, подмигивая мне через зеркало. — Волнуешься? — он обнимает меня за плечи и внимательно смотрит на мое лицо, когда я отрицательно мотаю головой — я совершенно не волнуюсь, это чистейшая правда.       Мы с Питом встречаемся у дверей лифта, когда приходит время идти. Он одет в белоснежный костюм и перчатки — капитолийский костюм жениха. Сноу решил напомнить нам, что только он может решать, устраивать нам свадьбу или идти на Игры. Я прикрываю глаза и не отпускаю руку Пита до тех пор, пока мы не оказываемся за кулисами среди других трибутов, ожидая своей очереди, остальные — наши стилисты, Хеймитч и Эффи — уже заняли места в зале. Остаётся лишь надеяться, что все пройдёт нормально, и меня резко не хватит паника. С момента нашего появления все только и делают, что глазеют на нас с Питом. Завидуют они или просто впечатлены очередным творением Цинны и Порции — загадка, но их взгляды мне абсолютно не нравятся.       — Заставь его заплатить за это! — едко говорит Джоанна, оглядывая меня с ног до головы, а я лишь киваю, но не до конца понимаю, что она имеет в виду.       Один за другим они выходят на сцену, и я, наконец, понимаю, насколько они разгневаны. Сноу также не дал им шанса на спокойную жизнь, и теперь каждый готов сказать все, что угодно, лишь бы предотвратить Бойню. Брат и сестра — Кашмира и Блеск — из Первого не могут сдержать эмоций, Кашмира говорит, что готова расплакаться из-за происходящего, а брат её успокаивает. Бити из Третьего пытается выведать у Цезаря, законна ли эта Квартальная Бойня и проводилась ли какая-нибудь юридическая экспертиза по этому поводу, но точного ответа не получает. Финник в своей обольстительной манере зачитывает стихотворение, посвящая его своей единственной любви в Капитолии — это производит настоящий фурор и женская часть зала готова упасть в обморок, думая, что он говорил именно о них. Джоанна, сначала спокойно спрашивающая о том, можно ли что-то изменить, в конце начинает кричать и требовать изменения в правилах, но, конечно, создатели не готовы пойти на такие жертвы, правда предположить, что между публикой и победителями уже установилась прочная связь, они не могли. Каждый стремиться надавить на президента и попытаться отменить эти Игры, но никому так и не удаётся это сделать, за своими размышлениями я и не замечаю, как подходит моя очередь. И Пит, стоящий рядом со мной, легонько подталкивает меня к сцене.       Поначалу меня ослепляет блеск софитов, но я быстро пробегаю глазами по сцене и, заметив Цезаря, занимаю место рядом с ним. Ликование в зале продолжается до тех пор, пока Цезарь не начинает говорить, а я удивляюсь, как у них хватает сил ещё радоваться?       — Сегодня такой замечательный и столь же волнительный вечер, не находишь, Китнисс? — он внимательно смотрит то на меня, то на публику, а те и рады лишний раз захлопать в ладоши и подтвердить слова телеведущего. — Хочешь сказать нам несколько слов?       — Мне жаль, что тебе так и не удастся побывать на нашей свадьбе, — начинаю я дрожащим голосом, цепляясь пальцами за ускользающий из рук шёлк. — Но платье… Не правда ли, оно очень красивое? Президент Сноу подумал, что вы будете рады его увидеть, — публика неустанно аплодирует, смахивая своими платочками слезы, и до меня долетают их восхищенные вздохи.       И я понимаю, что сейчас самое время. Выйдя чуть вперёд, я поднимаю свои руки и начинаю кружиться, смутно замечая, что белое платье на мне исчезает, и я надеюсь, что сейчас же не останусь голой. Но нет, остановившись, я понимаю, что на мне то же самое платье, только угольно-черного цвета, и сшито оно из тончайших перьев. Меня в полный рост снимает камера, и на экране я вижу себя с поднятыми руками, на которых остались белые клочья рукавов того платья, и теперь они очень похожи на крылья. И вдруг я понимаю, все ещё слыша всхлипы и крики из зала и видя, как все они смотрят лишь на меня, что Цинна превратил меня в сойку-пересмешницу.       Цезарь, который не мог до этого времени подобрать слова, наконец, подаёт голос, когда вокруг меня уже рассеялся дым:       — Это птица, — он старательно пытается вспомнить, что это за птица, но я отвечаю раньше.       — Сойка-пересмешница, — мои крылья чуть подрагивают, а Цезарь Фликерман не может больше ничего сказать, глядя на меня, то ли с восхищением, то ли с состраданием — ему, конечно же, известно, что сойка-пересмешница — это не просто мой талисман, а символ возрождения, и я вдруг начинаю представлять, как в Дистриктах начинают вспыхивать пожары и мятежи после моего появления.       — В этот раз твой стилист превзошёл сам себя! Цинна, поднимись, ты достоин аплодисментов, — стилист поднимается со своего места и кротко кивает головой, смотря прямо в камеру.       Что же ты наделал, Цинна! Теперь тебе точно не сдобровать! Я со страхом в глазах смотрю на своего стилиста, а он лишь продолжает улыбаться, моё лицо в последний раз всплывает на огромном экране, и Цезарь позволяет мне под шквал аплодисментов и криков собравшейся толпы подняться к остальным трибутам.       На сцену приглашают последнего участника Бойни — Пита Мелларка. Его слегка погрустневшее лицо и пронзительный взгляд голубых глаз заставляют всех капитолиек томно вздохнуть. У Цезаря и Пита установилась связь ещё со времён прошлого интервью, поэтому я даже не удивляюсь, когда становлюсь зрителем их дружеского разговора.       — Ну что ж, Пит, а теперь я хочу поговорить о вашей несостоявшейся свадьбе. Что ты почувствовал, когда узнал о правилах этой Квартальной Бойни? — интересуется Цезарь.       — Для меня это стало настоящей неожиданностью, — Пит сводит брови на переносице, а публика жадно ловит каждое слово моего напарника. — Надеюсь, публика умеет хранить тайны, — его уверенный голос и правильные слова всегда попадают прямо в цель, но сейчас я искренне не понимаю, о чем он говорит.       — Что ты имеешь в виду? — Цезарь внимательно смотрит на Пита и несколько раз оглядывает публику, чуть улыбаясь и надеясь узнать больше подробностей.       — Мы уже женаты, — вдруг произносит Пит, а вся публика громко вздыхает, выражая своё удивление, — правда не официально. Не знаю, как в других дистриктах, но в нашем существует определённый свадебный обряд. Его мы и провели, — публика восторженно всхлипывает от радости.       — А ваши родные присутствовали? — не унимается Цезарь, требуя больше подробностей.       — Нет, это была тайная церемония. Мама Китнисс не одобрила бы этого.       — Ведь это же прекрасно! Лучше недолгое счастье, чем никакого, не так ли? — толпа в зале активно поддерживает ведущего, а Пит лишь смущённо улыбается.       — Да, конечно. И я бы ни о чем не жалел, — наши взгляды пересекаются, и я понимаю, что он что-то задумал, — если бы не наш ребёнок, — после секундного замешательства все в зале ахают и начинают требовать отменить Игры: кто-то упал в обморок, кто-то безудержно кричит, что это совершенно не по правилам, кто-то пытается прорваться к сцене, но миротворцы их сдерживают, пока моё трагичное и удивленное лицо снимают камеры и показывают на огромном экране.       Пит поднимается ко мне, и я сразу оказываюсь в крепких объятиях, но потом он неожиданно опускается передо мной на колени и прижимается своим губами к моему животу. Я зажимаю рот ладонью, чтобы не заплакать, и Пит, вскочив на ноги, снова обнимает меня и гладит по голове.       — Если я должен перед тобой извиниться, лучше скажи это сейчас, — тихонько просит он, пока в зале все только и делают, что кричат, визжат и одновременно рыдают.       — Не должен, не должен, — шепчу я, крепко сжимая его пиджак в ладонях, когда мою руку неожиданно перехватывает Рубака.       Я оглядываюсь и замечаю, как все победители соединяют свои руки и поднимают их вверх, и мы с Питом незамедлительно присоединяемся к ним, выражая наше противостояние. И я вдруг отчётливо понимаю — Сноу не по силам справиться со всеми нами. Мы имеем большее влияние над дистриктами, чем президент и его свита.