In The Open Sea

      Лифт открывается на нашем этаже, и мы спешим скрыться в своих комнатах, чтобы смыть с себя весь макияж и переодеться в обычную одежду. Я снимаю своё платье, аккуратно высвобождая руки из рукавов-крыльев, и устремляюсь в ванную. Стоя под струями тёплой воды мне становится непривычно плохо и страшно, а все тело ноет то ли от тяжёлого платья, то ли от моего положения, то ли от обычной усталости. Все мои мышцы напряжены, и даже вода, ставшая уже горячей, не способна их расслабить, но я продолжаю упорно стоять под душем, пока остатки мыльной пены не смываются с моего тела. Когда я, облачившись в одно лишь полотенце, наконец выхожу из ванной, в комнате меня уже ждёт Пит. Его кристально чистые голубые глаза охватывают все моё тело в один миг, а мне остаётся лишь смущённо краснеть и за секунду придумать план отступления. Я быстро нахожу одежду в ящике комода и снова скрываюсь в ванной, все ещё чувствуя на себе пронзительный взгляд Пита. В следующий раз я выхожу уже одетой, замечая напарника все на том же месте.       — Извини, я не знала, что ты придёшь так скоро, — сходу говорю я, вытирая свои влажные после душа волосы полотенцем.       — Это ты извини, что я пришёл неожиданно, просто хотел поскорее увидеть тебя, — я приближаюсь к нему, оставив полотенце на одном из пуфиков, и прижимаюсь к его груди.       — Они так кричат, — прикрыв глаза, я все отчётливее слышу, как капитолийцы требуют отмены Игр, но понимаю — этому ни за что не бывать. — Мне страшно… Не знаю, что будет дальше, — честно признаюсь я и сильнее жмусь к нему, будто ища спасения.       — Все будет хорошо, — Пит гладит мою поясницу, которая так болела все это время, и становится чуточку легче.       Огни Капитолия не угасают, а его жители не намерены расходиться по домам, продолжая бунтовать. Как бы мне хотелось сейчас оказаться возле озера в нашем родном Двенадцатом, наблюдая за набегающими волнами и не заботясь ни о чем на свете. По спине пробегает холод, и моя кожа покрывается мурашками, когда мои мысли возвращаются к тому, кто сейчас находится прямо под моим сердцем, и я чувствую это — чувствую, что там действительно есть жизнь.       — Пит, — я вздрагиваю снова и снова, ощущая слабые толчки изнутри меня, и крепко обхватываю руку Пита, прикладывая его ладонь к моему животу, — чувствуешь? Ты чувствуешь это? — на меня накатывает тревога, и я тихо всхлипываю, надеясь, что этого Пит не услышал. — Кажется, ему нравится твоё присутствие, — мысленно добавляя, что и мне тоже, я накрываю его ладонь своей, почувствовав полную защищённостью и всю ту нежность, что Пит испытывает к ещё неродившемуся ребёнку — его ребёнку.       Я знаю, Пит хотел бы иметь собственную семью, много детей и безграничное счастье, и в этот момент меня окатывает ведром ледяной воды — мы и есть его семья: я и наш малыш. И как бы мне сейчас хотелось оказаться в ином мире, в иной реальности, где ни что бы не угрожало Питу и его семье, где каждый из нас был бы счастлив, даже если бы не друг с другом. Все это наваливается на меня снежным комом, и я уже не в силах разобраться в сложившейся ситуации одной. Теперь я не могу понять, что важнее, что реальнее, и от этого ещё тяжелее.       Пит весь пропитан жизнью, и он готов отдать её за меня, я знаю. Но не могу ему позволить этого. Он продолжает защищать меня и жаждет спасти, во что бы то ни стало. А теперь его желание подпитывается и тем, что внутри меня его ребёнок, и за это он действительно намерен бороться до конца. Но я не могу дать ему умереть, спасая меня, иначе все станет бессмысленным. Я поклялась, что сохраню ему жизнь, и я обязана это сделать. Но теперь я не могу умереть, не могу тем самым лишить жизни своего ребёнка — я не имею права делать это.       Совсем скоро возвращается Хеймитч, вызванный до этого к президенту, и сообщает, что Квартальная Бойня состоится. И пока он произносит эти слова, я успеваю вздрогнуть несколько раз и крепко сжать ладонь Пита.       — На улицах полный бедлам! Всех отослали домой, а повтор интервью отменили, — продолжает ментор, поглядывая в окно. — Не представляю, как там сейчас все остальные зрители пробираются к домам.       — И Эффи тоже? Значит, мы больше не увидим её? — я и сама понимаю, что мы уже не увидимся. — Знаешь, передай ей от нас, что мы очень благодарны ей и… любим её, — дрожащим голосом говорю я, и Хеймитчу остаётся только кивнуть.       Мы стоим молча, словно оттягиваем неизбежное, но первым голос все же подаёт Хеймитч:       — Нам с вами тоже пора попрощаться.       — Совет напоследок, — просит Пит, не выпуская моей ладони из своей.       — Постарайтесь выжить, — в своей грубоватой манере говорит ментор и порывисто обнимает нас.       В горле образовался ком, и, кажется, сейчас я ничего без слез сказать не смогу, поэтому отмалчиваюсь. Пит рядом со мной стоит словно скала: все его мышцы напряжены, а поза такая, будто он готов защитить меня в любой момент, но пока этого не требуется. Когда Хеймитч уже собирается уйти, он вдруг останавливается и снова поворачивается к нам.       — Китнисс, когда будешь на арене… — он медлит, а голос у него такой, будто он винит меня в чем-то, — помни, кто твой настоящий враг.       Я снова крепко прижимаюсь к нему, подойдя ближе, и вспоминаю, что хотела сказать.       — Помоги нам, — шепчу я так, чтобы слышал только он, — помоги нам с Питом, — ментор кротко кивает и удаляется, оставляя меня с напарником наедине.       Из душной главной комнаты мы перемещаемся в мою комнату, где по-прежнему открыто окно, оставленное Питом, и царит атмосфера спокойствия, но даже там я не перестаю нервничать. В глазах Пита есть толика страха и волнения, но, скорее всего, не за себя, а за меня. Он держит меня в объятиях, а я жмусь ближе, словно слепой котёнок, который, наконец-то, нашёл кого-то родного. Мои пальцы сжимают ткань футболки Пита, боясь отпустить хоть на секунду. Ладонь Пита гладит меня по животу, ставшему совсем чуть-чуть круглее за последние несколько дней, наверное, из-за большей тяги к еде, а может, малыш просто стал быстрее расти.       Радоваться мне или проклинать всю свою жизнь — я не знаю. Страх — вот что меня преследует. Теперь, когда я не понимаю, что делать дальше, он стал только больше, подпитываясь любовью Пита ко мне и ребенку.       — Нам нужно хорошенько отдохнуть, — заключает Пит, не используя слова «поспать» из-за того, что уснуть мы вряд ли сможем. — И я бы хотел сейчас сказать тебе кое-что, завтра могу уже не успеть, да и арена не место для откровенностей…       — Не смей, Пит! — перебиваю я его, выскальзывая из его объятий. — Не говори так, ты будешь жить, — я силюсь не заплакать, придавая своему голосу большей серьезности и даже строгости.       Пит не возражает и не продолжает свою мысль, оставляя её до лучших времён. Забираюсь под одеяло и остаюсь на своей половине, подальше от Пита, злясь на его мысли о смерти, которые действительно могут стать реальностью. Но я не позволяю себе думать о таком — уж кто-кто, а Пит смерти не заслуживает, тем более на этой проклятой арене. Напарник сам придвигается ко мне и несмело обнимает, прижимаясь к моей спине своей грудью. Ритм моего сердца копирует ритм сердца Пита, а дыхание становится одним на двоих, когда я решаю развернуться к нему лицом и поцеловать, понимая, что сейчас не время для обид. Мои ладони проскальзывают между нами и продолжают своё движение вверх по сильной груди Пита, пока наши губы не устают ласкать друг друга. Я забираюсь пальцами по футболку парня, нерешительно снимая её.       — Стой, что ты делаешь? — Пит перехватывает мои холодные ладошки, сжимая запястья, и смотрит на меня, а в глазах горят неведомые мною огоньки.       — Я хочу, чтобы мы… повторили то, что уже сделали однажды, — я почти задыхаюсь, находясь с ним в такой близости и не касаясь своим губами его. — Мне тебя не хватает, — мой голос дрожит, а сама я не могу отвести своего взгляда от его глаз.       — Китнисс… Мы договорились быть друзьями, помнишь? Я не хочу, чтобы ты снова жалела о содеянном, — выдыхает он так быстро, что я не сразу понимаю, что он сказал.       — Друзья так не целуются, у друзей не бывает общих детей, Пит!       — Если ты все это делаешь из-за того, что завтра мы уже окажемся на арене, то лучше не надо, — пытается отговорить меня от затеи Пит, все ещё держа мои руки своими, будто боясь не устоять, если я продолжу то, что делала до нашего разговора.       — Ты мне дорог, Пит… И я хочу доказать тебе это, — и в этот момент Пит отпускает меня, позволяя мне снова его поцеловать.       Я стаскиваю футболку с его тела — он разрешает — и покрываю его сильную грудь поцелуями, вжимаясь пальцами в его напряженные плечи. Он заслуживает лучшего отношения к себе и хоть каплю той нежности и любви, что он даёт мне. Моя ладонь ощущает участившийся стук его сердца, а губы не могут перестать целовать его. Пит неспешно снимает с меня пижаму, оставляя меня практически обнаженной, и я смущаюсь ещё сильнее под его пристальным взглядом, который охватывает все моё тело: налившуюся грудь, слегка округлый живот и бёдра. Я хочу спрятаться — мне становиться невыносимо стыдно от собственного поведения. Но Пит не даёт мне и с места сдвинуться, обхватив меня своим широкими ладонями и приникнув к моим губам своими.       Мне нравится то, что он делает, нравится чувствовать себя желанной. То, как он обращается со мной, моим телом, — любовно. Он целует мои груди, посасывая их вершинки и слабо сдавливая ладонями. Его горячее дыхание касается моей щеки, когда его ладони снимают с меня последний элемент одежды, и тогда он сам обнажается полностью. Я крепко сжимаю плечи Пита, когда он устраивается между моих ног, и слышу его приглушённый голос:       — Мы не навредим ему? — кончики его пальцев проскальзывают по моему животу, задерживаясь на нем, а потом его ладонь возвращается на мою грудь.       — Нет, — успокаиваю я его, вспоминая, как изучала разные справочники, которые нашлись у моей матери. — Пожалуйста, Пит, — умоляю я его, сгорая от собственного нетерпения и возбуждения.       Он целует меня, посасывая мою нижнюю губу, и медленно заполняет меня, руками продолжая поглаживать меня и несильно сжимать мою грудь. Я тихо постанываю, вцепившись мертвой хваткой в его плечи, и сама тянусь за новыми поцелуями, блаженно прикрывая глаза. Мои бёдра движутся в такт его бёдрам, и его хриплый голос, то произносящий моё имя, то просто постанывающий, заставляет меня сладко застонать, полностью погрузиться в процесс и отдаться своим чувствам.       Губы Пита начинают перемещаться по моей шее вверх-вниз, иногда касаясь ключиц и ямки между ними, мои губы неустанно шепчут его имя, а руки перемешаются с плеч в его шелковистые светлые волосы, перебирая пряди. Его тело вдавливает меня в матрас при каждом новом толчке, а я уже готова взорваться от нахлынувших эмоций. Мои лодыжки, скрестившиеся у него за спиной, помогают мне двигаться, как и мои руки, которыми я обхватила напарника. Он прогибается в спине и достаёт своими губами мою грудь, чуть прикусывая её зубами, от чего я выгибаясь ему навстречу, усиливая наш контакт. Чувствую, как его пальцы спускаются вниз между нашими телами, находят заветный бугорок и начинают ласкать его.       Я извиваюсь под ним, дрожу, заходясь в сладких судорогах, а мои губы не перестают называть его имя. Он входит в меня до конца резким рывком и только потом обрушивается сверху, тоже подрагивая и изливаясь внутри меня.       Пит сдвигается в сторону, но не разрывает наших объятий, его сильные руки крепко обвились вокруг моего расслабленного тела и не желают меня отпускать. Я не знаю, что будет завтра на арене и как спасти Пита, не дать ему умереть. Совет Хеймитча по поводу союзников хорош, но я не могу доверять всем этим людям — каждый из них опасен. И я не могу этим союзом навредить Питу и его ребёнку, теперь я обязана защищать ещё и себя.       — Мне не нужны союзники, — я приподнимаюсь на локте и внимательно смотрю на его лицо, — только ты, — моя ладонь опускается на его грудь там, где бьётся его сердце.       — Хорошо, — он притягивает меня обратно к себе, и мы продолжаем лежать в постели, не засыпая, в обнимку до самого рассвета.       Я совершенно вымотана последними событиями, но сон так и не приходит, и мой слух улавливает неспокойное дыхание Пита — он тоже не может заснуть, но мы оба не сдвигаемся с места, не шевелимся, боясь сбить друг друга с мыслей. И когда наступает утро, к нам приходят Цинна и Порция, а я вспоминаю, что трибуты поднимаются на арену по отдельности.       — Скоро увидимся, — Пит целует меня в губы напоследок и уходит, и мои слова повисают в воздухе, но я знаю, он их услышал:       — Скоро увидимся.